Жанр: Электронное издание
UGLYSWAN
...- сказал Виктор. Они выпили. - Между нами говоря, не
понимаю, за что мне дали эту штуку.
- Я же сказал: за особые услуги.
- За Суммана, что ли? - произнес Виктор, горестно усмехаясь.
- Бросьте! - сказал долговязый. - Вы же важная персона. Вы же там, в
кругах... - Он неопределенно помахал пальцем возле уха.
- В каких там кругах... - сказал Виктор.
- Знаем, знаем! - лукаво закричал долговязый. - Все знаем! Генерал
Пферд, генерал Пукки, полковник Бамбарха... Вы - молодец.
- В первый раз слышу, - сказал Виктор нервно.
- Начал это дело полковник. Никто, сами понимаете, не возражал - еще
бы! Ну, а потом генерал Пферд был на докладе у Президента и подсунул ему
представление на вас... - Долговязый засмеялся. - Потеха, говорят была.
Старик заорал: "Какой Банев? Куплетист? Ни за что!" Но генерал ему эдак
сурово: надо, ваше высокопревосходительство! В общем, обошлось. Старик
растрогался, ладно, говорит, прощаю. Что там у вас с ним случилось?
- Да так, - неохотно сказал Виктор. - О литературе поспорил.
- Вы действительно пишете книжки? - спросил долговязый.
- Да. Как полковник Лоуренс.
- И прилично платят?
- ...
- Надо будет и мне попробовать, - сказал долговязый. - Времени вот
только нет свободного. То одно, то другое...
- Да, времени нет, - согласился Виктор. При каждом движении медаль
покачивалась и стучала по ребрам. От нее было ощущение, как от горчичника.
Хотелось снять, и тогда сразу полегчает.
- Вы знаете, я пойду, - сказал он поднимаясь. - Время.
Долговязый тотчас вскочил.
- Конечно, - сказал он.
- До свидания.
- Честь имею, - сказал долговязый. Молодой человек в очках приспустил
газету и поклонился.
Виктор вышел в коридор и сейчас же содрал с себя медаль. У него было
сильное желание бросить ее в урну, но он удержался и сунул ее в карман. Он
спустился вниз на кухню, взял бутылку джина, а когда шел обратно, портье
окликнул его:
- Господин Банев, вам звонил господин бургомистр. Уже два раза. В
номере вас не было, и я...
- Что ему нужно? - угрюмо спросил Виктор.
- Он просил, чтобы вы ему немедленно позвонили. Вы сейчас к себе?
Если он сейчас позвонит еще раз...
- Пошлите его в задницу... - сказал Виктор. - Я сейчас выключу
телефон, и если он будет звонить вам, то так и передайте, господин Банев,
кавалер "Трилистника Второй Степени", посылает-де вас, господин
бургомистр, в задницу.
Он заперся в номере, выключил телефон и еще зачем-то прикрыл его
подушкой. Затем он сел за стол, налил джину, и, не разбавляя, выпил залпом
весь стакан. Джин обжег глотку и пищевод. Тогда он схватил ложку и стал
жрать клубнику в сливках, не замечая вкуса, не замечая, что делает.
Хватит, и хватит с меня, - думал он. Не нужно мне ничего, ни орденов, ни
генералов, ни гонораров, ни подачек ваших, не нужно мне вашего внимания,
ни вашей злобы, ни любви вашей, оставьте меня одного, я по горло сыт самим
собой, и не впутывайте меня в ваши истории... Он схватил голову руками,
чтобы не видеть перед собой бело-синего лица Павора и этих бесцветных
безжалостных морд в одинаковых плащах. Генерал Пферд с вами, генерал
Баттокс. Генерал Аршман с вашими орденоносными объятиями, и Зурзмансор с
отклеивающимся ликом... Он все пытался понять, на что это похоже. Высосал
еще пол-стакана и понял, что, корчась, прячется на дно траншеи, а под ним
ворочается земля, целые геологические пласты, гигантские массы гранита,
базальта, лавы, выгибают друг друга, ломают друг друга, стеная от
напряжения, вспучиваются, выпячиваются, и между делом, походя, выдавливают
его наверх, все выше, выжимают из траншеи, выпирают над бруствером, а
времена тяжелые, у властей приступ служебного рвения, намекнули кому-то,
что плохо-де работаете, а он - вот он, под бруствером, голенький, глаза
руками зажал, а весь на виду. Лечь бы на дно, думал он. Лечь бы на самое
дно, чтобы не слышали и не видели. Лечь бы на дно, как подводная лодка, -
подумал он и кто-то подсказал ему - чтобы не могли запеленговать. И никому
не давать о себе знать. И нет меня, нет. Молчу, разбирайтесь сами.
Господи, почему я никак не могу сделаться циником?.. Лечь бы на дно, как
подводная лодка, чтобы не могли запеленговать. Лечь бы на дно, как
подводная лодка, - твердил он, - и позывных не передавать. Он уже
чувствовал ритм, и сразу заработало: сыт я по горло... до подбородка... и
не хочу я ни пить, ни писать. Он налил джину и выпил. Я не хочу ни петь,
ни писать... ох, надоело петь и писать... Где банджо, подумал он. Куда я
сунул банджо? Он полез под кровать и вытащил банджо. А мне на вас плевать,
подумал он. Ох, до какой степени мне плевать! Лечь бы на дно, как
подводная лодка, чтобы не могли запеленговать. Он ритмично бил по струнам,
и в этом сначала пол, потом вся комната, а потом весь мир пошел
притоптывать и поводить плечами. Все генералы и полковники, все мокрые
люди с отвалившимися лицами, все департаменты безопасности, все президенты
и Павор Сумман, которому выкручивали руки и били по морде... Сыт я по
горло, до подбородка, даже от песен стал уставать... не стал уставать, уже
устал, но "стал уставать" - это хорошо, а значит, это так и есть... лечь
бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать. Подводная
лодка... горькая водка... а также молодка, а также наводка, а лагерь не
тетка... вот как, вот как...
В дверь уже давно стучали, все громче и громче, и Виктор, наконец,
услышал, но не испугался, потому что это был не ТОТ стук. Обыкновенный
радующий стук мирного человека, который злится, что ему не открывают.
Виктор открыл дверь. Это был Голем.
- Веселитесь, - сказал он. - Павора арестовали.
- Знаю, знаю, - сказал Виктор весело. - Садитесь, слушайте...
Голем не сел, но Виктор все равно ударил по струнам и запел:
Сыт я по горло, до подбородка,
Даже от песен стал уставать.
Лечь бы на дно, как подводная лодка,
Чтоб не могли запеленговать...
- Дальше я еще не сочинил, - крикнул он. - Дальше будет водка...
молодка... лагерь не тетка... А потом - слушайте:
Не помогают ни девки, ни водка,
С водки - похмелье, а с девок - что взять?
Лечь бы на дно, как подводная лодка,
И позывных не передавать...
Сыт я по горло, сыт я по глотку,
О-о-ох, надоело петь и играть!
Лечь бы на дно, как подводная лодка,
Чтоб не могли запеленговать...
- Все, - крикнул он и швырнул банджо на кровать. Он чувствовал
огромное облегчение, как-будто что-то изменилось, как будто он стал нужен
там, над бруствером, на виду у всех, - оторвал руки от зажмуренных глаз и
оглядел серое грязное поле, ржавую колючую проволоку, серые мешки, которые
раньше были людьми, нужное, бесчестное действие, которое раньше было
жизнью, и со всех сторон над бруствером поднялись люди и тоже огляделись,
и кто-то снял пале со спускового крючка...
- Завидую, - сказал Голем. - Но не пора ли вам засесть за статью?
- И не подумаю, - сказал Виктор. - Вы меня не знаете, Голем, - я на
всех плевал. Да садитесь же, черт возьми! Я пьян, и вы тоже напейтесь!
Снимайте плащ... Снимайте, я вам говорю! - заорал он. - И садитесь. Вот
стакан, пейте! Вы ничего не понимаете, Голем, хоть вы и пророк. И вам не
позволю. Не понимать - это моя прерогатива. В этом мире все слишком уж
хорошо понимают, что должно быть, что есть и что будет. И большая нехватка
в людях, которые не понимают. Вы думаете, почему я представляю ценность?
Только потому, что я не понимаю. Передо мной разворачивают перспективы - а
я говорю: нет, непонятно. Меня оболванивают теориями, предельно простыми -
а я говорю: нет, ничего не понимаю. Вот поэтому я нужен... хотите
клубники? Хотя я все съел. Тогда закурим...
Он встал и прошелся по комнате. Голем со стаканом в руке следил за
ним, не поворачивая головы.
- Это удивительный парадокс, Голем. Было время, когда я все понимал.
Мне было шестнадцать лет, я был старшим рыцарем Легиона, я абсолютно все
понимал, и я был никому не нужен! В одной драке мне проломили голову, я
месяц пролежал в больнице, и все шло своим чередом - Легион победно
двигался вперед без меня, господин Президент неумолимо становился
господином Президентом, и опять же без меня. Потом то же самое повторилось
на войне. Я офицерил, хватал ордена и при этом, естественно, все понимал.
Мне прострелили грудь, я угодил в госпиталь, и что же - кто-нибудь
побеспокоился, где Банев, куда делся наш Банев, наш храбрый, все
понимающий Банев? Ни хрена подобного! А вот когда я перестал понимать что
бы то ни было - о, тогда все переменилось. Все газеты заметили меня. Куча
департаментов заметила меня. Господин Президент лично удостоил... А? Вы
представляете, какая это редкость - непонимающий человек! Его знают, о нем
пекутся генералы и покой... э-э... полковники, он позарез нужен мокрецам,
его почитают личностью, кошмар! За что? А за то, господа, что он ничего не
понимает! - Виктор сел. - Я здорово пьян? - спросил он.
- Не без этого, - сказал Голем. - Но это не важно, продолжайте.
Виктор развел руками.
- Все, - сказал он виновато. - Я иссяк. Может быть, вам спеть?
- Спойте, - согласился Голем.
Виктор взял банджо и стал петь. Он спел "Мы - храбрые ребята", потом
"Урановые люди", потом "Про пастуха, которому бык выбодал один глаз и
который поэтому нарушил государственную границу", потом "Сыт я по горло",
потом "Равнодушный город", потом "Про правду и про ложь", потом снова "Сыт
я по горло", потом затянул государственный гимн на мотив "Ах, какие ножки
у нее", но забыл слова, перепутал строфы и отложил банджо.
- Опять иссяк, - сказал он грустно. - Так, говорите, Павора
арестовали? А я это знаю. Он сидел как раз у меня, где вы сидите... А вы
знаете, что он хотел сказать, но не успел? Что через десять лет мокрецы
овладеют земным шаром и всех нас передавят. Как вы полагаете?
- Вряд ли, - сказал Голем. - Зачем нас давить? Мы сами друг друга
передавим.
- А мокрецы?
- Может быть, они не дадут нам передавить друг друга. Трудно сказать.
- А может быть, помогут? - сказал Виктор с пьяным смехом... - А то
ведь мы даже давить не умеем. Десять тысяч лет давим и все никак не
передавим... Слушайте, Голем, а зачем вы мне врали, что вы их лечите?
Никакие они не больные, они все здоровые, как мы с вами, только желтые
почему-то...
- Гм, - произнес Голем. - Откуда у вас такие сведения? Я этого не
знал.
- Ладно, ладно, больше вы меня не обманете. Я говорил с Зурр... с
Зу... с Зурзмансором. Он мне все рассказал: секретный институт...
Обмотались повязками в целях сохранения... Вы знаете, Голем, они там у вас
воображают, будто смогут вертеть генералом Пфердом до бесконечности. А на
самом деле - калифы на час. Сожрет он их вместе с повязками и с
перчатками, когда проголодается... Фу, черт, как пьян - все плывет...
Но он немного лукавил. Он хорошо видел перед собой толстое сизое лицо
и маленькие, непривычно внимательные глазки.
- И Зурзмансор сказал вам, что он здоров?
- Да, - сказал Виктор. - Впрочем, не помню... Скорее всего, нет. Но
видно же...
Голем поскреб подбородок краем стакана.
- Жалко, что вы пьяны, - сказал он. - Впрочем, может быть, это
хорошо. У меня сегодня хорошее настроение. Хотите, я расскажу вам все, о
чем догадываюсь и что думаю о мокрецах?
- Валяйте, - согласился Виктор. - Только больше не врите.
- Очковая болезнь, - сказал Голем, - это очень любопытная штука. Вы
знаете, кого поражает очковая болезнь? - он замолчал. - Нет, не буду вам
ничего рассказывать.
- Бросьте, - сказал Виктор. - Вы уже начали.
- Ну и дурак, что начал, - возразил Голем. Он посмотрел на Виктора и
ухмыльнулся. - Задавайте вопросы, - сказал он. - Если вопросы будут
глупые, я на них с удовольствием отвечу... Давайте, давайте, а то я опять
раздумаю.
В дверь постучали.
- Идите к черту! - гаркнул Виктор. - Я занят!
- Простите, господин Банев, - сказал робкий голос портье. - Вам
звонит супруга.
- Вранье! У меня нет никакой супруги... Впрочем, пардон. Я забыл.
Ладно, я ей сейчас позвоню, спасибо. - Он схватил стакан, налил до краев,
сунул Голему и сказал: - Пейте и ни о чем не думайте, я сейчас.
Он включил телефон и набрал номер Лолы. Лола говорила очень сухо:
извини, что помешала, но я собираюсь ехать к Ирме, не соблаговолишь ли ты
присоединиться?
- Нет! - сказал Виктор. - Не соблаговолю. Я занят.
- Все-таки это твоя дочь! Неужели ты опустился до такой степени...
- Я занят! - рявкнул Виктор.
- И тебя не волнует, что с твоей дочерью?
- Перестань валять дурака, - сказал Виктор. - Ты, кажется, хотела
избавиться от Ирмы. Ты избавилась. Что тебе еще нужно?
Лола принялась плакать.
- Перестань, - сказал Виктор, морщась. - Ирме там хорошо. Лучше, чем
в самом лучшем пансионате. Поезжай и убедись сама...
- Грубый, бездушный, эгоистичный боров, - объявила Лола и повесила
трубку. Виктор шепотом выругался, и снова выключил телефон и вернулся к
столу.
- Слушайте, Голем, - сказал он, - что вы там делаете с детьми? Если
вы там готовите смену, то я не понимаю...
- Какую смену?
- Ну, какую... Вот я спрашиваю: какую?
- Насколько мне известно, - сказал Голем, - дети очень довольны.
- Мало ли что... Я и без вас знаю, что они довольны. Но что они там
делают?
- А разве они вам не говорили?
- Кто?
- Дети.
- Как они мне могли говорить, если я здесь, а они там?
- Они строят новый мир... - сказал Голем.
- А... Да, это они мне говорили. Но это же так, философия. Что вы мне
опять врете, Голем? Какой может быть новый мир за колючей проволокой?
Новый мир под командованием генерала Пферда?. А если они там заразятся?
- Чем? - спросил Голем.
- Очковой болезнью, естественно!
- В шестой раз повторяю, что генетические болезни не заразны.
- В шестой, в шестой... - проворчал Виктор, потеряв нить. - А что это
такое вообще очковая болезнь?
- Болезнь.
- Что от нее болит? Или, может быть, это секрет?
- Нет, это везде опубликовано.
- Ну, расскажите, - сказал Виктор. - Только без терминов.
- Сначала - изменения кожи. Прыщи, волдыри, особенно на руках и
ногах... иногда - гнойные язвы...
- Скажите, Голем, а это вообще важно?
- Для чего?
- Для сути - нет, сказал Голем. - Я думал, вам это интересно.
- Я хочу понять суть! - сказал Виктор проникновенно.
- А сути вы не поймете, - сказал Голем, слегка понизив голос.
- Почему?
- Во-первых, потому что вы пьяны...
- Это еще не причина, - сказал Виктор.
- А, во-вторых, потому что это вообще невозможно объяснить.
- Так не бывает, - заявил Виктор. - Вы просто не хотите говорить. Но
я на вас не в обиде. Подписка, разглашение, военный трибунал... Павора вот
забрали... Бог с вами. Я только не понимаю, почему ребенок должен строить
новый мир в лепрозории. Другого места не нашлось?
- Не нашлось, - ответил Голем. - В лепрозории живут архитекторы. И
подрядчики.
- С автоматами, - сказал Виктор. - Видел. Ничего не понимаю. Кто-то
из вас врет. Либо вы, либо Зурзмансор.
- Конечно, Зурзмансор, - хладнокровно сказал Голем.
- А может быть, вы оба врете. А я вам обоим верю, потому что есть в
вас что-то... Вы мне только скажите, Голем, чего они хотят? Только честно.
- Счастья, - сказал Голем.
- Для кого? Для себя?
- Не только.
- А за чей счет?
- Для них этот вопрос не имеет смысла, - медленно сказал Голем. - За
счет травы, за счет облаков, за счет текущей воды... за счет звезд.
- Совсем как мы, - сказал Виктор.
- Ну, нет, - возразил Голем. - Совсем не так.
- Почему? Мы тоже...
- Нет, потому что мы вытаптываем траву, рассеиваем облака, тормозим
воду... Вы меня поняли слишком буквально, а это аналогия.
- Не понимаю, - сказал Виктор.
- Я вас предупреждал. Я сам многое не понимаю, но я догадываюсь.
- А есть кто-нибудь, кто понимает?
- Не знаю. Вряд ли. Может быть, дети... Но даже если они и понимают,
то по-своему. Очень по-своему.
Виктор взял банджо и потрогал струны. Пальцы не слушались. Он положил
банджо на стол.
- Голем, - сказал он. - Вот вы - коммунист. Какого черта вы делаете в
лепрозории? Почему вы не на баррикаде? Почему вы не на митинге? Москва вас
не похвалит.
- Я - архитектор, - спокойно сказал Голем.
- Какой вы архитектор, если вы ни черта не понимаете? И вообще, чего
вы меня водите за нос? Мы с вами час бьемся, а что вы мне сказали? Жрете
джин и напускаете туману. Стыдно, Голем. И врете бесперечь.
- Ну уж и бесперечь, - сказал Голем. - Хотя не без этого. Не бывает у
них гнойных язв.
- Дайте сюда стакан, - сказал Виктор. - Уже напились. - Он плеснул из
бутылки и выпил. - Черт вас разберет, Голем. Ну зачем вам все это? Если
можете рассказывать - рассказывайте, а если это тайна - нечего было
начинать.
- Это очень просто объяснить, - благодушно сказал Голем, вытягивая
ноги. - Я же пророк, вы меня сами так обзывали. А пророки все в таком
положении: знают много, и рассказать им хочется - поделиться с приятным
собеседником, похвастаться для придания веса. А когда начинают
рассказывать, появляется этакое ощущение неудобства, неловкости... Вот они
и зуммерят, как господь бог, когда его спросили насчет камня.
- Как угодно, - сказал Виктор. - Поеду в лепрозорий и узнаю все без
вас... А ну, предскажите что-нибудь.
Он с интересом следил, как отнимаются руки и ноги, и думал, что
хорошо бы выпить еще стакан для комплекта и завалиться спать, а потом
проснуться и поехать к Диане. Все получиться не так плохо. И вообще, все
не так уж плохо. Он представил себе, как споет Диане про подводную лодку,
и ему стало совсем хорошо. Он взял мокрое весло, которое лежало на корме,
и оттолкнулся от берега, и лодка сразу же закачалась. Никакого дождя не
было, даже облаков н было, был красный закат, и он поплыл прямо на закат,
и весла срывались с верхушек волн. Лечь бы на дно... И он лег бы, но было
неловко, потому что над ухом лениво гудел голос Голема:
- Они очень молоды, у них все впереди, а у нас впереди - только они.
Конечно, человек овладеет Вселенной, но это будет не нравственный богатырь
с мышцами, и, конечно, человек справится с самим собой, но только сначала
он изменит себя... Природа не обманывает, она выполняет обещания, но не
так, как мы думали, и зачастую не так, как нам хотелось бы... Зурзмансор,
который сидел на носу лодки, повернул голову и стало видно, что у него нет
лица, лицо он держал в руках, и лицо смотрело на Виктора - хорошее лицо,
честное, но от него тошнило, а Голем все не отставал, все гудел...
- Ложитесь спать, - пробормотал Виктор, растягиваясь на дне лодки.
Шпангоуты резали ему бока, и было очень неудобно, но уж очень хотелось
спать. - Ложитесь спать, Голем...
11
Проснувшись, он обнаружил, что лежит в постели. Было темно, в окно с
дробным треском хлестал дождь. Он с трудом поднял руки и протянулся к
ночнику, но пальцы наткнулись на холодную гладкую стену. Странно, подумал
он. А где Диана? Или здесь не санаторий? Он попробовал облизать губы,
толстый шершавый язык не повиновался. Очень хотелось курить, но курить
было нельзя ни в коем случае. Ага, собственно, мне хочется пить. "Диана!"
- позвал он. Да здесь же не санаторий. В санатории ночник справа, а здесь
справа стена... Так это же мой номер! - подумал он с восторгом. Как я сюда
попал? Он лежал под одеялом и был раздет до белья. Что-то я не помню,
чтобы раздевался, подумал он. Кто-то меня раздел. Хотя, может быть, я
разделся сам... Он потер ногой об ногу. Ага, босой. Черт, руки чешутся,
волдыри какие-то, поразвели клопов в номерах. Съеду. Куда это я ехал в
лодке? А, это Павор здесь клопов развел... Он вдруг вспомнил о Паворе и
сел, но его замутило, и он лег на спину. Давно я так не надирался, однако.
Павор... "Серебряный Трилистник"... Когда это было? Вчера? Он скривился и
стал драть ногтями левую руку. Что сейчас - утро или вечер? Наверное,
утро... А может быть, вечер. Голем! - вспомнил он. Мы с Големом высосали
целую бутылку. И не разбавляли. А до этого пол-бутылки с долговязым. А до
этого я еще где-то сосал... Или это бы о вчера? Постой-ка, а сейчас -
сегодня или вчера? Встать бы надо, попить, то, се... Нет, подумал он
упрямо. Я сначала разберусь.
Что-то Голем рассказывал интересное, он решил, что я пьян, и ничего
не понимаю, и можно поэтому говорить со мной откровенно. Впрочем, я
действительно был пьян, но, помнится, все понимал. Что я понимал?.. Он
яростно потер тыльной стороной правой руки по шерстяному одеялу. Тяжелые
времена наступают... Нет, это из Павора... Ага, вот из Голема: у них все
впереди, а у нас впереди только они. И генетическая болезнь... А что же,
вполне возможно. Когда-нибудь это должно произойти. Может быть, давно
происходило. Внутри вида зарождается новый вид, а мы это называем
генетической болезнью. Старый вид - для одних условий, новый вид - для
других. Раньше нужны были мощные мышцы, плодовитость, морозоустойчивость,
агрессивность и, так сказать, практическая сметка. Сейчас, положим, это
нужно, но скорее по инерции. Можно успокоить миллион с практической
сметкой, и ничего существенного не произойдет. Это уж точно, много раз
перепробовано. Кто это сказал, что если из истории вынуть несколько
десятков... ну, пусть несколько сотен человек, то мы бы моментально
оказались в каменном веке. Ну, пусть несколько тысяч... Что это за люди?
Это брат, совсем другие люди.
А вполне возможно: Ньютон, Эйнштейн, Аристотель - мутанты. Среда,
конечно, была не слишком благоприятная, и вполне возможно, что масса таких
мутантов погибла, не обнаружив себя, как тот мальчишка из рассказа
Чапека... Они, конечно, особенные: ни практической сметки у них не было,
ни нормальных человеческих потребностей... Или, может быть, это кажется?
Просто духовная сторона так гипертрофирована, что все прочее незаметно.
Ну, это ты зря, сказал он. Эйнштейн говорил, что лучше всего работать
смотрителем маяка - это уже само по себе звучит... А вообще интересно было
бы представить, как в наши дни рождается супер. Хороший сюжет. Черт, руки
зудят нестерпимо... Написать бы такую утопию в духе Орвелла или Бернарда
Вольфа. Правда трудно представить себе такого супера: огромный лысый
череп, хиленькие ручки-ножки, импотент-банальщина. Но вообще что-то в этом
роде и должно быть. Во всяком случае, смещение потребностей. Водки не
надо, жратвы какой-нибудь особенно не надо, роскоши никакой, да и женщин в
общем-то... так только, для спокойствия и вящей сосредоточенности.
Идеальный объект для эксплуатации: отдельный ему кабинет, стол, бумагу,
кучу книг... аллейку для перипатетических размышлений, а взамен он выдает
идеи. Никакой утопии не получится - загребут его военные, вот и вся
утопия. Сделают секретный институт, всех этих суперов туда свезут,
поставят часового, вот и все...
Виктор, кряхтя, поднялся, ступая босыми ногами по холодному полу,
прошел в ванну, открыл кран и с наслаждением напился не зажигая света.
Страшно было даже думать - зажечь свет. Потом он снова вернулся на кровать
и некоторое время чесался, проклиная клопов. Вообще-то, для сюжета это
даже хорошо: секретный институт, часовые, шпионы... патриотизм
патриотической уборщицы Клары... экая дешевка. Трудность в том, чтобы
представить себе их работу, идеи, возможности - куда уж мне... Это вообще
невозможно. Шимпанзе не может написать роман о людях. Как я могу написать
роман о человеке, у которого никаких потребностей, кроме духовных?
Конечно, кое-что представить можно. Атмосферу. Состояние непрерывного
творческого экстаза. Ощущение своего всемогущества, независимости...
отсутствие комплексов, совершенное бесстрашие. Да, чтобы написать такую
штуку, надо нализаться ЛСД. Вообще эмоциональная сфер супера с точки
зрения обычного человека представлялась бы как патология. Болезнь... Жизнь
- болезнь материи, мышление - болезнь жизни. Очковая болезнь, подумал он.
И вдруг все встало на свои места. Так вот что он имел в виду! -
подумал Виктор про Голема. Умные и все как на подбор талантливые... Тогда
что же это выходит? Тогда выходит, что они уже не люди. Зурзмансор мне
просто баки забивал. Значит, началось... Ничего нельзя скрывать, подумал
он с удовлетворением. А такую штуку - тем более. Пойду к Голему, нечего
ему строить пророка. Они, наверное, многое ему рассказали... Черт подери,
это же будущее, то самое будущее, которое запускает щупальца в сердце
сегодняшнего дня! У нас впереди - только они... Его охватило лихорадочное
возбуждение. Каждая секунда была исторической, и жалко, что он не знал об
этом вчера, потому что вчера и позавчера, и неделю назад каждая секунда
тоже была исторической.
Он вскочил, зажег свет и, морщась от рези в глазах, стал наощупь
искать свою одежду. Одежды не было, но потом глаза привыкли к свету, он
схватил брюки, висевшие на спинке кровати, и вдруг увидел свою руку. Рука
до локтя была покрыта красной сыпью и мертвенно-белыми бугорками.
Некоторые бугорки кровоточили от расчесов. На другой руке было то же
самое. Что за черт, подумал он, холодея, потому, что уже знал - что это.
Он уже вспомнил: изменения кожи, сыпь, волдыри, иногда гнойные язвы...
Гнойных язв пока не было, но он покрылся холодным потом и, уронив брюки,
сел на кровать. Не может быть, подумал он. Я тоже. Неужели я тоже?.. Он
осторожно погладил ладонью бугорчатую кожу, потом закрыл г
...Поділитися у соцмережах
