Жанр: Электронное издание
UGLYSWAN
...окрец отказался давать показания дежурному и потребовал, чтобы их
немедленно провели к начальнику полиции. Дежурный ему ответил, что
пожалуйста, начальник лично вас, вероятно, примет, а что касается вот
этого господина, то он обвиняется в угоне машины, к начальнику ему идти
незачем, а нужно его допросить и составить на него соответствующий
протокол. Нет, твердо и спокойно сказал мокрец, ничего этого не будет, ни
на какие вопросы господину Баневу отвечать не придется и никаких
протоколов господин Банев подписывать не станет, к чему имеются
обстоятельства, касающиеся только господина полицмейстера". Дежурный,
которому было безразлично, пожал плечами и отправился доложить. Пока он
докладывал, появился шоферишка в замасленном комбинезоне, который ничего
не знал, и был сильно поддавши, так что сразу принялся кричать о
справедливости, невиновности и прочих страшных вещах. Мокрец осторожно
взял у него накладную, которой тот размахивал, примостился на барьере и
подписал ее по всей форме. Шофер от изумления замолчал и тут Виктора и
мокреца пригласили к начальству.
Полицмейстер встретил их сурово. На мокреца он глядел с
неудовольствием, а на Виктора избегал смотреть вовсе.
- Что вам угодно? - спросил он.
- Разрешите присесть? - осведомился мокрец.
- Да, прошу, - вынужденно сказал полицмейстер после небольшой паузы.
Все сели.
- Господин полицмейстер, - произнес мокрец. - Я уполномочен выразить
вам протест против вторичного незаконного задержания грузов, адресованных
лепрозорию.
- Да, я слышал об этом, - сказал полицмейстер. - Водитель был пьян,
мы вынуждены были его задержать. Думаю, что в ближайшие дни все
разъяснится.
- Вы задержали не водителя, а груз, - возразил мокрец. - Однако, это
не столь существенно. Благодаря любезности господина Банева груз был
доставлен лишь с небольшим опозданием, и вы должны быть признательны
присутствующему здесь господину Баневу, ибо существенное опоздание груза
по вашей, господин полицмейстер, вине, могло бы послужить для вас
источником крупных неприятностей.
- Это забавно, - сказал полицмейстер. - Я не понимаю, и не желаю
понимать, о чем идет речь, потому что как должностное лицо я не потерплю
угроз. Что же касается господина Банева, то на этот счет существует
уголовное законодательство, где такие случаи предусмотрены... - Он явно
отказывался смотреть на Виктора.
- Я вижу, вы действительно не понимаете своего положения, - сказал
мокрец. - Но я уполномочен довести до вашего сведения, что в случае нового
задержания наших грузов вы будете иметь дело с генералом Пфердом.
Наступило молчание. Виктор не знал, кто такой генерал Пферд, но зато
полицмейстеру это имя было явно знакомо.
- По-моему, это угроза, - сказал он неуверенно.
- Да, - согласился мокрец. - Причем угроза более чем реальная.
Полицмейстер порывисто поднялся. Виктор с мокрецом тоже.
- Я приму к сведению все, что услышал сегодня, - объявил
полицмейстер. - Ваш тон, сударь, оставляет желать лучшего, однако я обещаю
лицам, уполномочившим вас, что разберусь и, коль скоро обнаружатся
виновные, накажу их. Это в полной мере касается и господина Банева.
- Господин Банев, - сказал мокрец. - Если у вас будут неприятности с
полицией по поводу этого инцидента, немедленно сообщите господину
Голему... До свидания, - сказал он полицмейстеру.
- Всего хорошего, - ответствовал тот.
8
В восемь вечера Виктор спустился в ресторан и направился было к
своему столику, где уже сидела обычная компания, когда его окликнул Тэдди.
- Здорово, Тэдди, - сказал Виктор, привалившись к стойке. - Как дела?
- Тут он вспомнил. - А! Счет... Сколько я вчера?
- Счет - ладно, - проворчал Тэдди. Не так уж много - разбил зеркало и
своротил рукомойник. А вот полицмейстера ты помнишь?
- А что такое? - удивился Виктор.
- Я так и знал, что ты не помнишь, - сказал Тэдди. - Глаза у тебя
были, брат, что у вареного порося. Ничего не соображал... Так вот, ты, -
он уставил Виктору в грудь указательный палец, - запер его, беднягу, в
сортирной кабинке, припер дверцу метлой и не выпускал. А мы-то не знали,
кто там, он только что приехал, мы думали, Квадрига. Ну, думаем, ладно,
пусть посидит... А потом ты его оттуда вытащил, стал кричать: ах, бедный,
весь испачкался! И совать его головой в рукомойник. Рукомойник своротил, и
мы еще тебя, брат, оттащили.
- Серьезно? - сказал Виктор. - Ну и ну. То-то он сегодня на меня весь
день волком смотрит.
Тэдди сочувственно покивал.
- Да, черт возьми, неудобно, - проговорил Виктор. - Извиниться надо
бы... Как же он мне позволил? Ведь крепкий еще мужчина...
- Я боюсь, не пришлось бы тебе худо, - сказал Тэдди. - Сегодня утром
тут уже ходил легавый, снимал показания... Шестьдесят третья статья тебе
обеспечена - оскорбительные действия при отягчающих обстоятельствах. А
может и того хуже. Террористический акт. Понимаешь, чем пахнет? Я бы на
твоем месте... - Тэдди помотал головой.
- Что? - спросил Виктор.
- Говорят, сегодня к тебе бургомистр приходил, - сказал Тэдди.
- Да.
- Ну и что же он?
- Да, чепуха. Хочет, чтобы я статью написал. Против мокрецов.
- Ага! - сказал Тэдди и оживился. - Ну, тогда и в самом деле чепуха.
Напиши ты ему эту статью, и все в порядке. Если бургомистр будет доволен,
полицмейстер и пикнуть не посмеет, можешь его тогда каждый день в унитаз
заталкивать. Он у бургомистра вот где... - Тэдди показал громадный
костлявый кулак. - Так что все в порядке. Давай я тебе по этому поводу
налью за счет заведения. Очищенной?
- Можно и очищенной, - сказал Виктор задумчиво.
Визит бургомистра представился ему в совсем новом свете. Вот как они
меня, подумал Виктор. Да-а... Либо убирайся, либо делай, что велят, либо
мы тебя окрутим. Между прочим, убраться тоже будет нелегко.
Террористический акт, разыщут. Экий ты, братец, алкоголик, смотреть
противно. И ведь не кого-нибудь, а полицмейстера. Честно говоря, задуманно
и выполнено неплохо. Он не помнил ничего, кроме кафельного пола, залитого
водой, но очень хорошо представлял себе эту сцену. Да, Виктор Банев,
порося ты мое вареное, оппозиционно-кухонный, и даже не кухонный,
прибанный, любимец господина Президента... Да, видно пришла и тебе пора
продаваться. Роц-Тусов, человек опытный, по этому поводу говорит:
продаваться надо легко и дорого - чем честнее твое перо, тем дороже оно
обходится власти имущим, так что и продаваясь ты наносишь ущерб
противнику, и надо стараться, чтобы ущерб этот был максимальным. Виктор
опрокинул рюмку очищенной, не испытав при этом никакого удовольствия.
- Ладно, Тэдди, - сказал он. - Спасибо. Давай счет. Много получилось?
- Твой карман выдержит, - ухмыльнулся Тэдди. Он достал из кассы
листок бумаги. - Следует с тебя: за зеркало туалетное - семьдесят семь, за
рукомойник фарфоровый большой - шестьдесят четыре, всего, сам понимаешь,
сто сорок один. А торшер мы списали на ту драку... Одного не понимаю, -
продолжал он, следя, как Виктор отсчитывает деньги. - Чем это ты зеркало
раскокал? Здоровенное зеркало, в два пальца толщиной. Головой ты в него
бился, что ли?
- Чьей? - хмуро спросил Виктор.
- Ладно, не горюй, - сказал Тэдди, принимая деньги. - Напишешь
статеечку, реабилитируешься, гонорарчик отхватишь, вот и все окупится.
Налить еще?
- Не надо, потом... Я еще подойду, когда поужинаю, - сказал Виктор и
пошел на свое место.
В ресторане все было как обычно - полутьма, запахи, звон посуды на
кухне, очкастый молодой человек с портфелем, спутником и бутылкой
минеральной воды; согбенный доктор Р. Квадрига, прямой и подтянутый,
несмотря на насморк, Павор, расплывшийся в кресле Голем с разрыхленным
носом спившегося пророка. Официант.
- Миноги, - сказал Виктор. - Бутылку пива. И чего-нибудь мясного.
- Доигрались, - сказал Павор с упреком. - Говорил я вам - бросьте
пьянствовать.
- Когда это вы мне говорили? Не помню.
- А до чего ты доигрался? - осведомился доктор Р. Квадрига. - Убил,
наконец, кого нибудь?
- А ты тоже ничего не помнишь? - спросил его Виктор.
- Это насчет вчерашнего?
- Да, насчет вчерашнего... Напился как зюзя, - сказал Виктор,
обращаясь к Голему, - загнал господина полицмейстера в клозет...
- А-а! - сказал Р. Квадрига. - Это все вранье. - Я так и сказал
следователю. Сегодня утром ко мне приходил следователь. Понимаете - изжога
зверская, голова трещит, сижу, смотрю в окно, и тут является эта дубина и
начинает шить дело...
- Как вы сказали? - спросил Голем. - Шить?
- Ну да, шить, - сказал Р._Квадрига, протыкая воображаемой иглой
воображаемую материю. - Только не штаны, а дело... Я ему прямо сказал: все
вранье, вчера я весь вечер просидел в ресторане, все было тихо, прилично,
как всегда, никаких скандалов, словом, скучища... Обойдется, - ободряюще
сказал он Виктору. - Подумаешь. А зачем ты это сделал? Ты его не любишь?
- Давайте об это не будем - предложил Виктор.
- Так о чем же мы будем? - спросил Р. Квадрига обиженно. - Эти двое
все время препираются, кто кого не пускает в лепрозорий. В кои веки
случилось что-то интересное, и сразу - не будем.
Виктор откусил половину миноги, пожевал, отхлебнул пива и спросил:
- Кто такой генерал Пферд?
- Лошадь, - сказал Р. Квадрига. - Конь. Дер Пферд. Или дас.
- А все-таки, - настаивал Виктор. - Знает кто-нибудь такого генерала?
- Когда я служил в армии, - сказал доктор Р._Квадрига, - нашей
дивизией командовал генерал от инфантерии Аршман.
- Ну и что? - спросил Виктор.
- Арш по-немецки - задница, - сообщил молчавший до сих пор Голем. -
Доктор шутит.
- А где вы слыхали про генерала Пферда? - спросил Павор.
- В кабинете у полицмейстера, - ответил Виктор.
- Ну и что?
- Ну и все. Так никто не знает? Ну и прекрасно. Я просто так спросил.
- А фельдфебеля звали Баттокс, - заявил Р. Квадрига. - Фельдфебель
Баттокс.
- Английский вы тоже знаете? - спросил Голем.
- Да, в этих пределах, - ответил Р. Квадрига.
- Давайте выпьем, - предложил Виктор. - Официант, бутылку коньяка.
- Зачем же бутылку? - спросил Павор.
- Чтобы хватило на всех.
- Опять учините какой-нибудь скандал.
- Да бросьте вы, Павор, - сказал Виктор. - Тоже мне абстинент.
- Я не абстинент, - возразил Павор. - Я люблю выпить и никогда не
упускаю случая выпить, как и полагается настоящему мужчине. Но я не
понимаю, зачем напиваться. И уж совершенно ни к чему, по-моему, напиваться
каждый вечер.
- Опять он здесь, - сказал Р. Квадрига с отчаянием. - И когда успел?
- Мы не будем напиваться, - сказал Виктор, разливая всем коньяк. - Мы
просто выпьем. Как сейчас это делает половина нации. Другая половина
напивается, ну и бог с ней, а мы просто выпьем.
- В том-то и дело, - сказал Павор. - Когда по стране идет поголовное
пьянство, и не только по стране, по всему миру, каждый порядочный человек
должен сохранять благоразумие.
- Вы искренно полагаете нас порядочными людьми? - спросил Голем.
- Во всяком случае культурными.
- По-моему, - сказал Виктор, - у культурных людей больше оснований
напиваться, чем у некультурных.
- Возможно, - согласился Павор. - Однако культурный человек обязан
держать себя в рамках. Культура обязывает... Мы вот сидим здесь почти
каждый вечер, болтаем, пьем, играем в кости. А сказал кто-нибудь из нас за
это время что-нибудь, пусть даже не умное, но хотя бы серьезное?
Хихиканье, шуточки... одно хихиканье да шуточки...
- А зачем - серьезное? - спросил Голем.
- А затем, что все валится в пропасть, а мы хихикаем и шутим. Пируем
во время чумы. По-моему, стыдно, господа.
- Ну, хорошо, Павор, - примирительно сказал Виктор. - Скажите
что-нибудь серьезное. Пусть не умное, но серьезное.
- Не желаю серьезного, - объявил доктор Р. Квадрига. - Пиявки. Кочки.
Фу!
- Цыц! - сказал ему Виктор. - Дрыхни себе... Правильно, Голем,
давайте поговорим хоть раз о чем-нибудь серьезном. Павор, начинайте,
расскажите нам про пропасть.
- Опять хихикаете? - сказал Павор с горечью.
- Нет, - сказал Виктор. - Честное слово - нет. Я ироничен - может
быть. Но это происходит потому, что всю свою жизнь я слышу болтовню о
пропастях. Все утверждают, что человечество катится в пропасть, но
доказать ничего не могут. И на поверку всегда оказывается, что весь этот
философский пессимизм - следствие семейных неурядиц или нехваткой денежных
знаков...
- Нет, - сказал Павор. - Нет... Человечество валится в пропасть,
потому, что человечество обанкротилось...
- Нехватка денежных средств, - пробормотал Голем.
Павор не обратил на него внимания. Он обращался исключительно к
Виктору, говорил, нагнув голову и глядя исподлобья.
- Человечество обанкротилось биологически - рождаемость падает,
распространяется рак, слабоумие, неврозы, люди превратились в наркоманов.
Они ежедневно заглатывают сотни тонн алкоголя, никотина, просто
наркотиков, они начали с гашиша и кокаина и кончили ЛСД. Мы просто
вырождаемся. Естественную природу мы уничтожили, а искусственная уничтожит
нас. Далее... мы обанкротились идеологически - мы перебрали уже все
философские системы и все их дискредитировали, мы перепробовали все
мыслимые системы морали, но остались такими же аморальными скотами, как
троглодиты. Самое страшное в том, что вся серая человеческая масса в наши
дни остается той же сволочью, какой была всегда. Она постоянно требует и
жаждет богов, вождей, порядка, и каждый раз, когда она получает богов,
вождей и порядок, она делается недовольной, потому что на самом деле ни
черта ей не надо, ни богов, ни порядка, а надо ей хаоса анархии, хлеба и
зрелищ. Сейчас она скована железной необходимостью еженедельно получать
конвертик с зарплатой, но эта необходимость ей претит, и она уходит от нее
каждый вечер в алкоголь и наркотики... Да черт с ней, с этой кучей
гниющего дерьма, она смердит и воняет десять тысяч лет и ни на что больше
не годится, кроме как смердеть и вонять. Страшное другое - разложение
захватывает нас с вами, людей с большой буквы, личностей. Мы видим это
разложение и воображаем, будто оно нас не касается, но оно все равно
отравляет нас безнадежностью, подтачивает нашу волю, засасывает... А тут
еще это проклятье - демократическое воспитание: эгалитэ, фратерните, все
люди - братья, все из одного теста... Мы постоянно отождествляем себя с
чернью и ругаем себя, если случается нам обнаружить, что мы умнее ее, что
у нас иные запросы, иные цели в жизни. Пора это понять и сделать выводы -
спасаться пора.
- Пора выпить, - сказал Виктор. Он уже пожалел, что согласился на
серьезный разговор с санитарным инспектором. Было неприятно смотреть на
Павора. Павор слишком разгорячился, у него даже глаза закосили. Это
выпадало из образа, а говорил он, как все агенты пропастей, лютую
банальщину. Так и хотелось ему сказать: бросьте срамиться, Павор, а лучше
повернитесь-ка профилем и иронически усмехнитесь.
- Это все, что вы мне можете ответить? - осведомился Павор.
- Я могу вам еще посоветовать. Побольше иронии, Павор. Не горячитесь
так. Все равно вы ничего не можете. А если бы и могли, то не знали бы -
что.
Павор иронически усмехнулся.
- Я-то знаю, - сказал он.
- Ну-с?
- Есть только одно средство прекратить разложение...
- Знаем, знаем, - легкомысленно сказал Виктор. - Нарядить всех
дураков в золотые рубашки и пустить маршировать. Вся Европа у нас под
ногами. Было.
- Нет, - сказал Павор. - Это только отсрочка. А решение одно:
уничтожить массу.
- У вас сегодня прекрасное настроение, - сказал Виктор.
- Уничтожить девяносто процентов населения, - сказал Павор. - Может
быть, даже девяносто пять. Масса выполнила свое назначение - она породила
из своих недр цвет человечества, создавший цивилизацию. Теперь она мертва,
как гнилой картофельный клубень, давший жизнь новому кусту картофеля. А
когда покойник начинает гнить, его пора закапывать.
- Господи, - сказал Виктор. - И все это только потому, что у вас
насморк и нет пропуска в лепрозорий? Или, может быть, семейные неурядицы?
- Не притворяйтесь дураком, - сказал Павор. - Почему вы не хотите
задуматься над вещами, которые вам отлично известны? Из-за чего извращают
самые светлые идеи? Из-за тупости серой массы. Из-за чего войны, хаос,
безобразия? Из-за тупости серой массы, которая выдвигает правительства, ее
достойные. Из-за чего Золотой Век так же безнадежно далек от нас, как и во
времена оного? Из-за тупости, косности и невежества серой массы. В
принципе этот, как его... был прав, подсознательно прав, он чувствовал,
что на земле слишком много лишнего. Но он был порождением серой массы и
все испортил. Глупо было затевать уничтожение по расовому признаку. И
кроме того, у него не было настоящих средств уничтожения.
- А по какому признаку собираетесь уничтожать вы? - спросил Виктор.
- По признаку незаметности, - ответил Павор. - Если человек сер,
незаметен, значит, его надо уничтожить.
- А кто будет определять, заметный это человек или нет?
- Бросьте, это детали. Я вам излагаю принцип, а кто, что и как это
детали.
- А чего это ради вы связались с бургомистром? - спросил Виктор,
которому Павор надоел.
- То есть?
- На кой черт вам этот судебный процесс? Молчите, Павор! И ведь
всегда так с вами, со сверхчеловеками. Собираетесь перепахивать мир,
меньше, чем на три миллиарда трупов не согласны, а тем временем - то
беспокоитесь о чинах, то от триппера лечитесь, то за малую корысть
помогаете сомнительным людям обделывать темные делишки.
- Вы все-таки полегче, - сказал Павор. Видно было, что он взбесился.
- Вы же сам пьяница и бездельник...
- Во всяком случае, я не затеваю дутых политических процессов, не
берусь переделывать мир.
- Да, - сказал Павор. - Вы даже на это не способны, Банев. Вы
всего-навсего богема, то-есть, короче говоря, подонок, дешевый фразер и
дерьмо. Вы сами не знаете, чего вы хотите и делаете только то, что хотят
от вас. Потакаете желаниям таких же подонков, как вы, и воображаете
поэтому, что вы потрясатель основ и свободный художник. А вы просто
поганый рифмач, из тех, которые расписывают общественные сортиры.
- Все это правильно, - согласился Виктор. - Жалко только, что вы не
сказали этого раньше. Понадобилось вас обидеть, чтобы вы это сказали. Вот
и получается, что вы - гаденькая личность, Павор. Всего лишь один из
многих. И если будут уничтожать, то и вас уничтожат. По принципу
незаметности: философствующий санитарный инспектор? В печку его!
Интересно, как мы выглядим со стороны, подумал он. Павор
отвратителен... Ну и улыбочка! Что это с ним сегодня? А Квадрига спит, что
ему ссоры, серая масса и вся эта философия... А Голем развалился, как в
театре, рюмочка в пальцах, рука за спинкой кресла, ждет кто кому и чем
врежет. Что-то Павор долго молчит... Аргумент подбирает, что ли?
- Ну, хорошо, - сказал, наконец, Павор. - Поговорили и будет.
Улыбочка у него исчезла, глаза снова сделались как у штурмбаннфюрера.
Он бросил на стол кредитку, допил коньяк и, не прощаясь, ушел. Виктор
почувствовал приятное разочарование.
- Все-таки для писателя вы отвратительно разбираетесь в людях, -
сказал Голем.
- Это не мое дело, - сказал Виктор легко. - Пусть в людях разбираются
психологи из департамента безопасности. Мое дело улавливать тенденции
повышенным чутьем художника... И к чему вы это говорите? Опять "Виктуар,
перестаньте бренчать"?
- Я вас предупреждал, не трогайте Павора.
- Какого черта, - сказал Виктор. - Во-первых, я его не трогал. Это он
меня трогал. А во-вторых он свинья. Вы знаете, что он помогает бургомистру
упечь вас под суд?
- Догадываюсь.
- Вас это не волнует?
- Нет. Руки у них коротки. То-есть, у бургомистра руки коротки, и у
суда.
- А у Павора?
- А у Павора - руки длинные, - сказал Голем. - И поэтому перестаньте
при нем бренчать. Вы же видите, что я при нем не бренчу.
- Интересно, при ком вы бренчите, - проворчал Виктор.
- При вас я иногда бренчу. У меня к вам слабость. Налейте мне
коньяку.
- Прошу, - Виктор налил. - Может, разбудим Квадригу? Что он, в самом
деле, не защитил меня от Павора.
- Нет, не надо его будить. Давайте поговорим. Зачем вы впутываетесь в
эти дела? Кто вас просил угонять грузовик?
- Мне так захотелось, - сказал Виктор. - Свинство задерживать книги.
И потом, меня расстроил бургомистр. Он покусился на мою свободу. Каждый
раз, когда покушаются на мою свободу, я начинаю хулиганить... Кстати,
Голем, а может генерал Пферд заступиться за меня перед бургомистром?
- Чихал он на вас вместе с бургомистром, - сказал Голем. - У него
своих забот хватает.
- А вы ему скажите, пусть заступится. А не то я напишу разгромную
статью против вашего лепрозория, как вы кровь христианских младенцев
используете для лечения очковой болезни. Вы думаете, я не знаю, зачем
мокрецы приваживают детишек? Они, во-первых, сосут из них кровь, а
во-вторых - растлевают. Опозорю вас перед всем миром. Кровосос и
растлитель под маской врача, - Виктор чокнулся с Големом и выпил. - Между
прочим, я говорю серьезно. Бургомистр принуждает меня написать такую
статью. Вам, конечно, это тоже известно.
- Нет, - сказал Голем. - Но это не существенно.
- Я вижу, вам все не существенно, - сказал Виктор. - Весь город
против вас - не существенно. Вас отдают под суд - не существенно.
Санитарный инспектор Павор раздражен вашим поведением - не существенно.
Модный писатель Банев тоже раздражен и готовит гневное перо - опять же не
существенно. Может быть, генерал Пферд - это псевдоним господина
Президента? Кстати, этот всемогущий генерал знает, что вы - коммунист?
- А почему раздражен писатель Банев? - спокойно спросил Голем. -
Только не орите так, Тэдди оборачивается.
- Тэдди - наш человек, - возразил Виктор. - Впрочем, он тоже
раздражен - его заели мыши. - Он насупил брови и закурил сигарету. -
Погодите, что это вы меня спрашивали... А, да. Я раздражен потому, что вы
не пустили меня в лепрозорий. Все-таки я совершил благородный поступок.
Пусть даже глупый, но ведь все благородные поступки глупы. И еще раньше я
носил мокреца на спине.
- И дрался за него, - добавил Голем.
- Вот именно. И дрался.
- С фашистами, - сказал Голем.
- Именно с фашистами.
- А у вас пропуск есть? - спросил Голем.
- Пропуск... Вот Павора вы тоже не пускаете, и он на глазах
превратился в демофоба.
- Да, Павору здесь не везет, - сказал Голем. - Вообще он способный
работник, но здесь у него ничего не получается. Я все жду, когда он начнет
делать глупости. Кажется, уже начинает.
Доктор Р. Квадрига поднял взлохмаченную голову и сказал:
- Крепко. Вот пойду, и там посмотрим. Дух вон. - Голова его снова со
стуком упала на стол.
- А все-таки, Голем, - сказал Виктор, понизив голос. - Это правда,
что вы коммунист?
- Мне помнится, компартия у нас запрещена, - заметил Голем.
- Господи, - сказал Виктор. - А какая партия у нас разрешена? Я же не
о партии спрашиваю, а о вас...
- Я, как видите, разрешен, - сказал Голем.
- В общем, как хотите, - сказал Виктор. - Мне-то все равно. Но
бургомистр... впрочем, на бургомистра вам наплевать. А вот если дознается
генерал Пферд?
- Но мы же ему не скажем, - доверительно шепнул Голем. - Зачем
генералу вдаваться в такие мелочи? Знает он, что есть лепрозорий, в
лепрозории - какой-то Голем, мокрецы какие-то, ну и ладно.
- Странный генерал, - задумчиво сказал Виктор. - Генерал от
лепрозория... Между прочим, с мокрецами у него скоро, наверное, будут
неприятности. Я это чувствую повышенным чутьем художника. В нашем городе
прямо-таки свет клином сошелся на мокрецах.
- Если бы только в городе, - сказал Голем.
- А в чем дело? Это же просто больные люди, и даже, кажется, не
заразные.
- Не хитрите, Виктор. Вы прекрасно знаете, что это не просто больные
люди. Они даже заразные не совсем просто.
- То есть?
- То есть Тэдди, например, заразиться от них не может. И бургомистр
не может, не говоря уже о полицмейстере. А кто-нибудь другой может.
- Вы, например.
Голем взял бутылку, с удовольствием посмотрел ее на свет и разлил
коньяк.
- Я тоже не могу. Уже... Не знаю. Вообще все это - гипотеза. Не
обращайте внимания.
- Не обращаю, - грустно сказал Виктор. - А чем они еще необыкновенны?
- Чем они необыкновенны? - повторил Голем. - Вы могли сами заметить,
Виктор, что все люди делятся на три большие группы. Вернее, две большие, и
одну маленькую. Есть люди, которые не могут жить без прошлого, они целиком
в прошлом, более или менее отдаленном. Они живут традициями, обычаями,
заветами, они черпают в прошлом радость и пример. Скажем, господин
Президент. Чтобы он делал, если бы у нас не было нашего великого прошлого?
На что бы он ссылался и откуда бы он взялся вообще. Потом есть люди,
которые живут настоящим и не желают знать будущего и прошлого. Вот вы,
например. Все представления о прошлом вам испортил господин Президент, в
какое бы прошлое вы не заглянули, везде вам видится все тот же господин
Президент. Что же до будущего, вы не имеете о нем ни малейшего
представления, и, по-моему, боитесь иметь... И, наконец, есть люди,
которые живут будущим. В заметных количествах появились н
...Поділитися у соцмережах
