Жанр: Электронное издание
Tyrin-05
...стых руках.
Дежурный вызвал Дутова, тот очень быстро появился. Полковник спросил, куда
подгонять бронетехнику. Дутов, бледнея, переспросил, какую бронетехнику.
В течение последующих тридцати-сорока минут работники райотдела слышали то рев
разъяренного полковника, то жалобное блеяние Дутова. Иногда можно было разобрать
отдельные фразы: "А я откуда знал?! Они тоже сказали, что спецназ... Да зачем же сразу
трибунал? Я подумал, что это свои..."
Трибунал Дутову, конечно, вряд ли грозил. Но сам факт, что у него под носом непонятно
кто обезвредил и вывез вооруженную банду, жестоко потряс майора. Настолько, что
последующие двое суток он не вылезал из дома, возвращая душевное равновесие с помощью
популярного сорокаградусного напитка в компании доброй и отзывчивой Алины Поповой -
местного инспектора по делам несовершеннолетних.
Каждый город имеет свое почти человеческое лицо. И с каждого города, пожалуй, можно
нарисовать портрет.
Есть города с романтично разбросанными по плечам волосами. Есть города с квадратной
челюстью. Есть города с седыми академическими бородками. Есть - с поджатыми губами.
Зарыбинск был городом с вечно удивленными глазами.
Удивление, а точнее, эдакое робкое недоумение было главным настроением,
свойственным Зарыбинску и его обитателям. Это явилось итогом многих обстоятельств и имело
глубокие корни.
Удивление окутывало любого зарыбинца еще в момент рождения. Это и понятно - детям
свойственно удивляться. Новый, девственно чистый человек появлялся на свет под квохтанье
деловитых куриц, прохаживающихся под окнами роддома, под фырканье лошадей, под звон
посуды в приемном пункте, звонкий переклик старух на огородах. Есть ли кому-то дело, что в
мире стало одним жителем больше? Знает ли мир, что этот житель должен хоть в малой мере
изменить его?
Человек понемножку рос, все яснее осознавая свое место среди этих пыльных улиц,
скрипучих дверей, шатких заборов, громыхающих по разбитым дорогам грузовиков, запаха
дров и дыма, жужжания мух на окнах, ночного перелая собак и звона церковных колоколов.
Потом человек попадал в школу, о которой был, конечно, достаточно наслышан, о
которой читал в книгах и смотрел в передачах. И вдруг с удивлением обнаруживал, что вместо
светлых чистых классов он попадал в низкие комнаты с провисшими потолками, в узкие
полутемные коридоры и холодные уборные. А вместо семьи добрых товарищей его окружает
дикое, орущее, злое, дерущееся, истеричное стадо человеческих детенышей. И вдруг
оказывалось, что и сам он - ничем не примечательная часть этого стада.
И все готов был терпеть юный человек - осклизлые котлеты в столовой, жестокие
детские разборки за сараями, вывернутые и опустошенные карманы, когда оставляешь пальто в
раздевалке, дохлых мышей в карманах, когда отказываешься курить или разводить костер под
привязанной кошкой, насмешки учителей, окончательно уверенных в том, что их ученики -
кретины... Все терпел человек, потому что еще ждал его большой мир, а в том мире многое
требовалось изменить.
Но кончалась школа, и надо было что-то решать. А родителям накладно отправлять чадо
учиться в областной институт. Тем более что рядом было несколько уже проторенных дорожек
- училище механизаторов да аграрный техникум, прозванный в народе "навозной академией".
От школы они отличались тем, что преподавателей можно угощать сигаретами, а ходить на
занятия необязательно.
Уходя с новенькими шоферскими правами в армию, молодой человек обнаруживал там
целое скопище таких же удивленных. Но там у каждого имелась своя печаль, и вообще это тема
для другой истории.
Человек возвращался, повзрослев, но свой маленький мир он заставал точно таким же: все
так же гуляли по дворам курицы, и тряслись по ухабам грузовики. И опять наставало время
удивляться - выходит, за все это время никто даже не попытался ничего изменить?
Но невелика печаль, когда впереди еще целая жизнь. Хоть и вновь приходилось идти по
проторенным дорожкам - будь то промзавод или молочный комбинат, элеватор или
автохозяйство. Да только и там царило сплошное недоумение. "Может, все еще впереди?" -
робко надеялся человек, глядя на своих собратьев, которые бродили из угла в угол, просили
друг у друга мелкие деньги в долг, курили одну папиросу на троих, жаловались на плохую
организацию труда. Иногда, правда, приходилось что-то делать - например очищать сарай от
проржавевшего насквозь оборудования или подтаскивать баллон, чтобы заварить "Жигули"
кому-нибудь из знакомых директора. Но мир от этого не менялся. Совсем не менялся.
Человек ждал, а годы все шли, шли... И постепенно чувство сладкого ожидания все
больше вытеснялось недоумением, которое мрачным облаком висело над городом. И в какой-то
момент человек мог остановиться посреди улицы, увидев клубную афишу с сообщением о
концерте областной филармонии, и удивленно подумать: "Что это, кому это? Неужели где-то
еще шевелится какая-то жизнь?"
Или, наткнувшись блуждающим взглядом на вывеску районной библиотеки, он вдруг
начинал хмурить брови, силясь вспомнить: "Какой прок скрывается за этими стенами?"
Неожиданно человек обнаруживал, что он уже стар. Что он болен, что он уже не может
ходить и работать, что он умирает. И тогда его посещала последняя, но самая горькая доля
удивления: "Как же так, когда это произошло, ведь я еще собирался?.."
А под окнами все так же прохаживались курицы и храпели лошади. И все те же грузовики
месили грязь или поднимали колесами пыль.
Уже через три дня после налета на универмаг трудно было понять: а было ли что-то на
самом деле или померещилось?
С одной стороны, народ только об этом и говорил. Но с другой, почти ничего, кроме
изуродованных зданий, о происшествии не напоминало. Убрали завалы, вставили новые стекла
в универмаге, начали латать рухнувшую стену напротив. Ну, конечно, похоронили погибших.
А потом и старик Плюгаев воцарился с мухобойками на привычном месте, как знак
стабильности, символ размеренных будней.
Но ни одного внятного объяснения так и не появилось. Районная газета, которая прежде
могла посвятить целый разворот причинам миграции полевой мыши или новой версии гибели
динозавров, вообще не заметила чрезвычайного происшествия. Ни единого слова о вторжении в
город вооруженной банды она не напечатала. Не считая маленького некролога по поводу
"безвременной кончины" родителей Машки Дерезуевой.
Впрочем, это молчание объяснялось просто. После эмоциональной беседы, которую
начальник милиции имел с суровым полковником, на происшествие была наложена печать
государственной тайны. Дутов был этому очень даже рад и с большой охотой убедил районное
начальство сохранять солидное молчание. Ничего не было - и точка. А народ пусть себе
болтает что хочет.
А народ и болтал. Как молодой ручей находит себе путь среди нагромождения камней, так
и людская мысль отыскала наиболее простую дорожку в запутанном лабиринте обстоятельств.
Собственно, народная версия облетела город уже под конец второго дня. Об этом
говорили вполголоса. Мол, зенитчики сбили над Зарыбинском иностранный самолет с
диверсионным отрядом - все слышали странный гром. Самолет летел на Москву, но за
неимением лучшего, вражескому десанту пришлось захватывать Зарыбинск. До горсовета
дойти не успели - засели в магазине. Или просто перепутали вывески - нерусские же!
Народ сходился во мнении, что на спокойствие Зарыбинска посягнули какие-то
"исламцы". Неизвестно, кто первый предложил эту мысль, но утвердилась она легко. В самом
деле, не американцы же...
Потом появились наши и быстренько разделались с интервентами. Просто и красиво, как,
впрочем, и подобает доблестной русской армии.
Не всех, конечно, устроил такой бодрый патриотический сценарий, но мыслящие люди,
как известно, часто бывают в меньшинстве. В Зарыбинске это правило никогда не нарушалось.
Район Промзавода был еще не городом, а одноэтажным поселком, вплотную
примыкающим к Зарыбинску. Жилые дома так тесно соседствовали с производственными
постройками, что часто нельзя было понять, где находишься: еще на улице или уже на
территории завода.
И там, и там пространство было одинаково захламлено бетонными глыбами, ржавыми
скелетами механизмов, мотками измочаленного троса, мятыми и вонючими железными
бочками и еще бог знает чем.
Гимназисты старались эти унылые места не посещать. Но у Кирилла так не получалось.
На Промзаводе жила его бабка, и время от времени он обязан был наносить ей родственные
визиты.
На этот раз мать послала его с простым поручением: отвезти семена тыквы, это был
какой-то особенный, сладкий и душистый сорт.
Бабка, естественно, была прослышана о происшествии в центре города, хотя лично там не
присутствовала. Все уже знали про стрельбу и взрывы, даже жители окрестных деревень,
приезжая за хлебом и крупой, вполголоса спрашивали у продавцов:
- Тут у вас прямо штреляли, да? Вот же, а! Уже прямо в людей штреляют!
Пока Кирилл сидел на веранде дома перед кружкой с невкусным жидким чаем, бабка
собирала его в дорогу, набивая брезентовую сумку банками, огурцами, сушеными грибами и
прочим старушечьим капиталом.
- И что ж, прямо на улице палили? - сокрушенно спрашивала она. - Прямо из ружей,
да? Ах ты, деточка... Ну в тебя-то не попали? Ты-то хоть спрятался? Ах, беда какая, ну беда...
Ну хоть поймали их, жуликов этих? Ну и то хорошо. А то, как же это - прямо на улице, из
ружей...
Кирилл с облегчением дождался, когда можно было привязать сумку к багажнику и
вскочить на велосипед.
- Ну ты гляди, поаккуратнее, - напутствовала бабка. - Теперь сам видишь как. На
улице в честных людей палят...
Кирилл энергично крутил педали, стараясь объезжать ямы и булыжники. Дворовые
собаки провожали его бесцветным, каким-то формальным гавканьем и не пытались
преследовать. Стояла жара.
Там, где кончались дома и дорога шла немного под уклон, возвышалась старая водокачка.
Кирилл собирался разогнаться и проскочить это опасное место с ветерком - как-никак здесь
находилось логово промзаводских "болтов".
Но проскочить водокачку не удалось. На пути паслось целых пятеро местных пацанов.
Дело, которым они занимались на дороге, было в общем-то характерно для их возраста,
склонностей и образа жизни. Ребятишки долбили палками по ржавому заброшенному кузову
"Москвича", соревнуясь, кто ударит погромче и оставит вмятину поглубже.
Кирилла сразу заметили, узнали. Оставив изувеченный "Москвич" в покое, неспешно,
расслабленно выступили на дорогу. И встали, облокотившись на свои палки, так, что не
объедешь.
Кирилл притормозил, опершись на одну ногу. Он постарался сделать это как можно
ленивее и небрежнее, как и подобает для ритуала встречи двух враждебных племен. Побольше
небрежности - мол, не очень-то надо ради вас, придурочных, совершать резкие движения.
Промзаводские стояли и смотрели с кривыми снисходительными ухмылочками. Все
молодые - не старше пятнадцати, - но уже объезженные. У кого - нос набок, у кого - зубы
через один. Все в униформе - турецких майках и вьетнамских джинсах, которые продавались
в городе на субботних ярмарках в неограниченном количестве.
Они разглядывали Кирилла, как диковинную зверушку, которую случайно поймали в
траве. Впрочем, одиночный гимназист в этом месте и был в некотором роде диковинкой.
Кирилл смотрел, и они смотрели. Положение выходило самое дурацкое. Он - солидный
взрослый парень - встал столбом перед этими малолетками. Встал, хотя и не просили. Но и не
встать было нельзя. Если б не притормозил, попробовал прорваться и задел кого-то
велосипедом - дал бы им вожделенный повод. Тогда точно расколбасили бы своими палками
до состояния жеваной моркови.
И они тоже стояли, не зная, что делать дальше. С одной стороны, пойманного гимназиста
надо как-то наказать. Но формального повода для нападения не было.
Будь на их месте старшие, у которых в голову заложен какой-никакой кодекс поведения,
они бы, пожалуй, пропустили Кирилла. Ну разве что наорали бы гадостей вслед.
У молодняка же обостренная реакция на чужих, им и повода не надо. Поймать на своей
территории гимназиста, да еще на велосипеде, с какой-то сумкой - и что же, пусть едет? Ну
нет! Раз уж попал сюда, пусть узнает, кто он здесь!
Кирилл напряженно думал, как выпутаться из глупой ситуации. Можно заискивающе
сказать: "Ну ладно, пацаны, пустите... Спешу я".
Может, отойдут. Но потом целый месяц будут рассказывать, как взрослый гимназист
перед ними плакался и сопли размазывал, умоляя отпустить.
Можно рявкнуть, как подобает взрослому. Тогда точно отбуцкают. Были бы взрослые -
не так стыдно. Но эти мокрогубые щенки...
- Алле, Гимназия! - хриплым басом проговорил один из промзаводских - худой,
губастый, с бешеными ромбовидными глазами. - Че здесь забыл?
Кирилл открыл было рот, но внезапно понял, что ему нечего сказать. Отвечать на хамские
вопросы - значит, ставить себя на ступеньку ниже этих молокососов. Отвечающий, как
правило, существо более низкое и зависимое, чем вопрошающий.
Нет, вопреки всему, он должен играть по своим правилам. И говорить надо так, чтобы не
он перед ними отчитывался, а они на его вопросы отвечали. Да только как извернуться?
- Старшие где? - это было все, что придумал Кирилл. Он не успел, правда, подумать,
куда заведет его такая дорожка.
- Зачем тебе?
- Не твое дело. - Разговор, кажется, принимал верный тон. При упоминании о старших
молодняк присмирел. В дела старших не следует вмешиваться.
Кирилл уже чуть успокоился, хотя пока не выиграл эту партию. Еще предстояло
выпутываться. Он рассчитывал, что малолетки сейчас скажут, где искать старших, и он поедет,
посмеиваясь.
- Дрын! - заорал вдруг губастый.
- Чего? - донеслось из-за забора водокачки.
- Тут тебя спрашивают.
Кирилл похолодел. Все стало в десять раз хуже, чем было. Что он скажет Дрыну? Это уже
не шутки - кто мог подумать, что Дрын в такую рань будет торчать на водокачке?
- Чего? - зубастая физиономия Дрына появилась над забором. - Кто?
Тут он увидел Кирилла. Его ухмылка вдруг видоизменилась, став высокомерной и
сурово-решительной.
При этом он удивился, да так, что даже перелез через забор и пошел к Кириллу. Но
вовремя остановился - не пристало промзаводским парням бегать к гимназистам. Сами
подойдут, если им надо.
- Чего? - подозрительно спросил он, останавливаясь в десяти шагах от Кирилла.
Ухмылка его оставалась суровой - пусть этот гимназист не думает, что с ним тут будут
дурачиться. Если без серьезной причины побеспокоил - пусть не жалуется.
Кирилл, обливаясь холодным потом, выдумывал эту причину. Он заметил, что над
забором появилось еще несколько голов - промзаводская свора прожигала его
презрительными взглядами, словно перекрестным огнем пулеметов.
- Разговор есть, - выдавил наконец Кирилл.
- Ну говори.
Говорить на таком расстоянии было не очень-то удобно, и Дрын прекрасно это понимал.
Тем лучше. Пусть гимназист помучается и унизится.
- Не для детских ушей, - сказал Кирилл и кивнул в сторону молодняка.
Это было, конечно, лишнее. Явный перебор. Но требовалось выиграть время, а иного
способа Кирилл не изобрел. Он сжигал за собой один мост за другим, с каждой минутой все
больше себя обрекая.
Собственно, Дрын сейчас мог послать его куда подальше с такими заявочками. Но ему
было жутко интересно, какая Чрезвычайная причина заставила этого дрожащего гимназиста
притащиться в самое сердце Промзавода. Поэтому Дрын махнул головой своим парням:
отойдите.
Те отошли. Правда, не слишком далеко - на пару шагов. Их тоже распирало
любопытство.
- Ну? - требовательно проговорил Дрын.
- В общем, это... - у Кирилла уже плыли круги перед глазами. Он безвозвратно увяз.
Это не бой стенка на стенку перед крыльцом клуба и не массовый карательный рейд в
стойбище врага. Это западня, которую сам себе выкопал. И сам должен вылезать - никто не
поможет.
- Ну что? - проговорил Дрын уже с раздражением.
- Насчет денег, - еле выговорил Кирилл, мысленно колотя себя по губам. - Мы со
своими решили деньги собрать для Машки Дерезуевой.
Кирилл и сам не знал, как такая кошмарная мысль могла прийти к нему в голову. Но это
был единственный спасительный просвет, в который ему удалось скользнуть. Ничего лучшего
воображение не выдало. Это был правдоподобный повод для разговора, повод, который
требовался сейчас как воздух.
В самом деле, такое уже случалось. Три года назад у одного из промзаводских утонул на
плотине маленький брат. И тогда действительно все скинулись на помощь родителям - и
Промзавод, и Гимназия.
- Машке, короче, надо помочь, - добавил Кирилл негромко. - У нее родителей убило.
- Знаю, - огрызнулся Дрын. Ему вдруг стало немного досадно, что такая идея пришла к
гимназистам, а не к нему. Впрочем, Дрыну хватило гордости, чтобы не начать врать: "Да,
конечно, мы и сами хотели..."
- Сколько собираем? - деловито спросил Дрын, хотя ответ был в общем-то понятен.
- Сколько получится, - сдержанно пожал плечами Кирилл. - Сколько не жалко.
- У вас на Гимназии уже сколько собрали?
- Не знаю, не считал, - Кирилл обмирал от осознания того, что повис над пропастью.
Игра завела его чересчур далеко, не остановишься.
- И когда надо отдавать деньги Машке?
Знал бы Дрын, как бессовестно его сейчас водят за нос, он вбил бы Кирилла в землю
одним ударом. Сам бы не вбил - друзья бы подсобили вбить поглубже, по самую голову. А
голову оторвали бы и в кусты закинули.
Но никто ни о чем не подозревал. И Кириллу приходилось идти по шаткому мостику
дальше.
- Ну, три дня, думаю, хватит, чтоб собрать, - сказал он.
- Хорошо, - Дрын испытующе посмотрел на него. - Через три дня сходимся... Где? На
памятнике.
Он, конечно, не упустил возможность навязать свои условия. Впрочем, это были
приемлемые условия: памятник Ильичу был нейтральной территорией. Там стояли скамейки,
краснели пионы и прогуливались мамы с колясками. Там можно было вести дипломатию.
- Через три дня, - кивнул Кирилл и своим видом дал понять, что намерен ехать дальше.
На лицо Дрына вернулась обычная зубастая ухмылка.
- А чего в сумке-то? - спросил он. - Деньги, что ли, ездил, собирал?
- Нет, не деньги, - спокойно ответил Кирилл, отталкиваясь от земли и устраиваясь в
седле. Малолетки расступились и многозначительно посмотрели вслед.
- Э, постой! - крикнул вдруг Дрын. - А кто деньги Машке отдавать будет?
Вопрос был совсем не праздный. Кириллу даже пришлось остановить велосипед и снова
встретиться с Дрыном глазами.
Вопрос был принципиальный. Кому достанется эта почетная и приятная миссия? Идти к
Машке совместной делегацией совершенно невозможно, это сознавали даже сопливые пацаны.
Промзавод и Гимназия не могут прогуливаться бок о бок, поскольку это было бы
сокрушительным ударом по древним устоям городской молодежи. Даже для благородной цели
нельзя идти против устоев. Потому что на них держится порядок и ясность жизни. А порядка и
ясности и так не хватало.
Нести по отдельности каждый свою долю - значит, разводить мелочные церемонии. А
мелочиться тут нельзя. Надо прийти, положить на стол и сказать: "Вот тебе, Машка, от
зарыбинских пацанов".
- Кто понесет-то? - повторил Дрын, настороженно поглядывая на Кирилла. Тот уже
понял, что не отделается дежурным "А какая разница?".
Опять начались сложности. Сказать: "Гимназия понесет", - значит, признать, что
Гимназия готова купить себе авторитет за деньги Промзавода. И на те же деньги блеснуть
благородством перед красивой девчонкой.
Сказать: "Вы понесете", - с какой стати? Чего ради дарить промзаводским жлобам
возможность показать, какие они хорошие и добрые? Да и не мог Кирилл сказать такое от
имени всей Гимназии.
- На памятнике решим, - сказал он наконец.
- А как решим? - не отставал Дрын.
- Монетку бросим.
- Монетку? - Дрын на секунду задумался и признал, что так будет справедливо. -
Ладно. Присмотрите, чтоб нормально уехал...
Последние слова адресовались малолеткам, которые с усердием бросились выполнять
указание. Это был не знак уважения, а совсем наоборот. Не эскорт был приставлен к Кириллу и
не охрана, а скорее конвой. "Посмотрите, чтоб нормально уехал" - мол, глядите, как бы не
натворил тут чего. Шастают всякие...
Кирилл понимал это и, сгорая от стыда, медленно крутил педали. Разогнаться не
позволяла гордость - несолидно, похоже на бегство. Он ехал по улице поселка в
сопровождении прыщавых малолеток, словно преступник, которого на виду у народа ведут в
клетку. Да и сами малолетки имели такой важный вид, будто действительно конвоировали
военнопленного.
Со стороны это выглядело, может быть, и смешно. Но потрепанные в уличных боях
мальчишки смешными себя не считали. Наоборот, они видели себя воинами, суровыми и
крепкими мужиками, которым командир поручил выдворить вон врага.
Нет для пацана лучшего шанса почувствовать себя взрослым и серьезным, чем найти себе
врага и поступить с ним, как с врагом. Бегая с игрушечным пистолетом по тропинкам детского
сада, толстощекие мальчишки впервые познают эту сладострастную радость - охота на врага.
С годами их игры в войну становятся все жестче, в них появляется настоящая кровь и
настоящая ненависть, но это по-прежнему игры - игры в своих и чужих.
Кто взрослее: подросток, разбивающий недругу нос в заплеванном школьном туалете, или
его сверстник, выигрывающий у отца партию в шахматы? У родителей на этот счет одно
мнение, у детей - совершенно обратное.
Для них восемнадцатилетний солдат, сносящий выстрелом из гранатомета чей-то дом,
выглядит куда взрослее и выше того, кто этот дом долгими днями и трудами строил. Да и сам
солдат в детском саду возводил песочный домик лишь затем, чтобы потом раздавить его
игрушечным танком.
Воин всегда втайне презирает труженика - того самого, который его кормит, одевает и
вооружает. Так было и так долго еще будет.
И потому молодая гвардия Промзавода, сопровождая недруга по дорогам своей земли,
была сейчас гордой и грозной.
А взрослый Кирилл, увы, находился в роли слабого мальчика. И этот мальчик крутил
педали велосипеда, не переставая думать одно и то же: "Что я наделал?!"
Денис Романович Паклаков рылся в помойках вовсе не потому, что был бедным.
Напротив, столь рачительного и хозяйственного мужчину в Зарыбинске еще поискать!
Он имел свое хозяйство. Довольно большой и ухоженный дом, к нему - садик с вишней
и крыжовником, во дворе под навесом мотоцикл с коляской. Сарайчик, где на отдельных
полочках разложено многообразие слесарно-столярного и садового инструмента. Также два
огородика в предместьях Зарыбинска - один с картошкой, другой с прочими овощами. И плюс
ко всему - умелые руки.
Денис Романович получал обыкновенную стариковскую пенсию, но бедным себя не
считал. Главным образом потому, что имел возможность не покупать большинство
необходимых вещей. Конечно, за хлебом и сахаром ему приходилось ходить в магазин. Но все
остальное - от резиновых сапог до старого радиоприемника - Денис Романович брал от
природы.
Он сам так говорил - "взять от природы". Это означало: выпросить у соседей, выменять
у знакомых, найти у кого-нибудь на чердаке. Или раскопать на помойке.
Разумеется, ничего путного таким методом он добыть себе не мог. Поэтому приемники в
его доме всегда хрипели и кашляли. А резиновые сапоги, в которых Денис Романович выходил
в сырую погоду, были не только разного цвета, но и разного размера.
Денис Романович любил помойки тайной, но пламенной страстью. Они влекли его,
манили, как может манить золотоискателя сон о Золотой речке. Денис Романович не переставал
изумляться, как легко и безмятежно могут расставаться люди с такими замечательными и
вполне еще пригодными вещами. Его можно было застать радостно смеющимся, когда он на
вершине очередной мусорной кучи разглядывал очередную прекрасную находку: немножко
порванный зонт, или неработающий будильник, или кофейник без ручки, или хоть обколотый
гипсовый бюстик.
Необходимо заметить, что умелые руки Дениса Романовича одинаково легко возвращали
к жизни и зонтики, и будильники. И даже бюстики склеивали.
В то утро Денис Романович забрался довольно далеко от города. Почти час он крутил
педали велосипеда, пока добрался до вновь открытого месторождения замечательных вещей.
К слову сказать, велосипедов у него было четыре, не считая еще трех детских. И
мотоцикл. Но тяжелую технику он без крайней нужды не беспокоил, экономя топливо и
моторесурс.
Новая свалка появилась в окрестностях города благодаря ремонту большого моста через
Подгорку. Мост был на федеральной дороге, поэтому ремонт затеялся серьезный - на целых
четыре месяца. В километре от моста все эти месяцы грузовики сваливали в кучи старые
бревна, проржавевшие трубы и швеллеры, а также многочисленные следы жизнедеятельности
рабочих - от перегоревшего электрочайника до раздавленной пластиковой каски.
Свалка Дениса Романовича разочаровала. То ли ее уже разграбили конкуренты, то ли у
рабочих-ремонтников не хватило фантазии выбросить что-то поинтереснее старого чайника или
забрызганного битумом ведра.
Свалки, где нет хороших вещей, были для Дениса Романовича все равно, что голая
пустыня. И сам он становился горе-путником, потерявшимся в ней. С испорченным
настроением он уже собирался в обратный путь, как вдруг глаза его зацепились за нечто
странное.
Собственно, мимо этого "нечто" он прошел сегодня Уже раза три, но почему-то не
обратил внимания. Может, потому, что глаз был нацелен на мелкие вещи - а тут валялся
здоровенный железный контейнер.
Просто большая железка - ржавая и местами обгоревшая. Кое-где помятая. Возможно,
просто перевернутая строительная бадья для раствора.
Но какие-то потайные инстинкты не. позволили и на этот раз скользнуть мимо
равнодушным взглядом. Практичный ум Дениса Романовича активизировался.
Он подошел. Это была все-таки не бадья, а действительно контейнер. Большой, со всех
сторон закрытый контейнер трапециевидных очертаний - как крышка гроба. На поверхности
"уши" для тросов, какие-то выпуклости, впадины...
Денис Романович стукнул по железному боку ногой и удивился, какие
...Поділитися у соцмережах
