Жанр: Электронное издание
troes
...тые березки. Ступишь без опаски, мох прорвется, как
гнилая шкура, и ухнешь в темную холодную воду, где нет дна. Засосет до
преисподней, где правит подземным миром лютый Ящер!
Из Леса вышел и пошел через Реку рослый и широкий в плечах человек.
Он выглядел грозным и сильным, на плечах лежал, свесив ноги и рогатую
голову, крупный олень. На коротком поясе охотника висели два кремневых
ножа, а в ременной петле хищно блестела тяжелая секира из гладкого
отполированного гранита. Охотник был в душегрейке из волчьей шкуры мехом
наружу, голые до плеч руки казались вырезанными из старого темного дуба.
Он шагал широко, вспенивая воду высокими сапогами, одной рукой придерживал
оленя.
За охотником по пятам брел светловолосый ясноглазый парнишка. У него
были вскинутые брови, синие, как небо, глаза, лицо казалось удивленным. Он
не отрывал от губ сопилку, звонко дудел, часто перебирая пальцами. Едва не
упал — смотрел не под ноги, а в широкую спину.
Волхв с тревогой окинул взглядом охотника. Лучший стрелок, знаток
Леса, умелец, но в деревне знают, что недолго Мраку жить среди людей!
Мрак подошел, передернул плечами, поправил сползающего оленя. Он был
тяжел, могуч в плечах, а волосатая грудь так широка, что на ней разлегся
бы барс. Черные, как крыло ворона, волосы падали до плеч, глаза были
темные, цвета ночи. Дальняя родня бездельнику Таргитаю, который играет на
дуде, но если Таргитай весь как очищенное яичко, то Мрак словно спал в
саже. Суровое лицо, тоже будто из дуба вырезанное — рябое, будто злые
птицы поклевали, заметный шрам на подбородке.
Он сильно топнул ногами, стряхивая воду с сапог, кивнул Боромиру. За
Мраком двигалась тяжелая густая тень. Боромир давно заметил, что тень
всегда ходит за Мраком, какой бы день ни стоял, откуда бы свет ни падал.
— Привет служителю светлых богов,-- прогудел Мрак густым темным
голосом.-- Лучшая часть оленя — тебе, Боромир.
— Не мне, а богам,-- поправил волхв сердито.-- Мои зубы не для
жесткого мяса. Собьешь молодого рябчика, занеси... Тарх, ты не забыл, что
завтра день посвящения в охотники?
Таргитай быстро-быстро закивал. Сопилку бережно прижимал к груди,
глаза были преданные, чистые. Боромир зло сжал кулаки. Младший внук Тараса
всегда смотрит преданно, но это самый ленивый из всего Народа. Увиливает
от работы по дому, не умеет охотиться, не ловит рыбу, не ставит силки на
зверя и птиц. Когда посылали за хворостом, пропадал весь день, а приносил
одну-две веточки. Учили бортничать, но пугался пчел, учили тесать дерево
— все шло вкривь и вкось. Не умеет выделывать шкуры, тесать камни, лепить
горшки...
Боромир сказал язвительно:
— Оленя завалил ты, Таргитай? Мрак только помог нести?
Таргитай беспомощно оглянулся на огромного охотника. Мрак хмуро
оскалил зубы. Свирепый и нелюдимый, он почему-то выделял Таргитая, слушал
его дуду и нехитрые песенки, заступался. Мрака боялись. Никто не знал его
полной мощи. В кулачных боях Мрак участия не принимал, но с легкостью
давил бера, ломал хребет туру, у него был самый мощный лук и самые длинные
стрелы, больше похожие на дротики.
— Завтра чтоб с утра,-- сказал Боромир.
Он посмотрел на чистое личико Таргитая, что больше пристало девице,
чем будущему охотнику, повторил со злой усмешкой:
— С первым щебетом птиц!
И ушел, грозно стуча посохом. Таргитай со страхом смотрел в прямую
спину волхва. Под медвежьей шкурой уверенно двигались тугие мышцы бывшего
охотника, лучшего охотника племени.
Для такого волхва всякий, кто не охотник — не человек вовсе!
На другой день с утра готовили место для обрядового костра. Туман еще
уползал за Реку, цеплялся за кусты, а парни уже натаскали целую гору сухих
валежин, хвороста, сучьев.
На высоком месте, на берегу Реки по соседству с кладбищем, как и
завещано испокон веков, уложили широкую тяжелую колоду. В середке чернела
обугленная ямка, туда вставили заостренный кол, привязали ремни, а двое
дюжих мужиков с силой дергали, вздувая жилы. Кол вращался, вокруг
топтались мужики и бабы, ребятишки глазели. Мужики взмокли, сбросили
рубахи, наконец из колоды пошел жиденький дымок.
Боромир ходил строгий, прикрикивал. Охотники по его указке выдирали
из земли камни, пни, утаптывали, следом носились девки, помахивая
вениками. Норовили задеть парней.
За Боромиром неотступно ходил Олег, младший волхв. В деревне знали,
что Боромир часто гневается на Олега, несколько раз бил посохом. Среди
молодых парней Олег слыл хитроумным, но когда попал к Боромиру в ученики,
все пошло наперекосяк. Не мог запомнить простейших чар, из Леса приносил
не те травы, умничал: мол, любой огонь — от богов, так что от кремня
рождается такой же священный, как и от ерзанья деревом по дереву.
По краям вытоптанной площадки свалили гору старого хлама, мусора,
рассохшихся ведер, протертых кож, истоптанную обувь, сломанные остроги,
треснутые кружки, ковши, ложки...
Боромир огляделся, бросил Олегу:
— Возьми двух парней, притащите во-о-он ту старую сушину! Огонь
должен быть до неба, понял?
— Понял, все понял,-- ответил Олег поспешно.
— А что понял? — спросил Боромир подозрительно.-- Зачем такой
огонь?
— Ну, чтобы богам стало жарко...
— Дурень,-- бросил Боромир в сердцах.-- Чем больше земли осветится,
тем больше и освятится. Свет свят, понял? Боги радуются, удачу пошлют!
Иди, остолоп.
Мужики и бабы, закрываясь рукавами от жара, подбегали к огню, швыряли
хлам, очищая хаты от нечисти. За зиму накопилось подстилок из коры и трав,
перепрело, кишат гадкие белые черви, вот-вот обернутся толстыми зелеными
мухами, оводами, слепнями... Слава же, слава Агни, все горит, уносится
дымом.
Боромир с натугой взгромоздился на пень, властно захлопал в ладоши:
— Добро, добро!.. Боги зрят благосклонно. Мир очищается от скверны.
Светлым богам любо, темным богам горько... А теперь очистимся и мы сами!
Олег по его знаку широко размахнулся, угодив локтем в лицо стоявшего
сзади мужика, швырнул в костер связку сухого хвороста. Парни, не
дожидаясь, пока разгорится, начали сигать через огонь, по-заячьи поджимая
ноги. Девки запоздали, пламя вздувало подолы, жгло ноги. Поднялся визг,
вопли, посыпались шуточки, советы.
Кто хитрил, прыгал сбоку, где огонь поменьше, тех Боромир отправлял
сквозь огонь снова. Пусть очищаются, выжигая из себя лесную сырь. Смех
угоден богам. Смеются — значит, сыты, довольны, воздают хвалу. Потом
парни начнут растаскивать девок по кустам, что уже оперились зелеными
листочками. Тоже угодно богам. Самые угодные из всех зверей — люди.
В сторонке от требища, почти у самой Реки, ждали тесной стайкой
парнишки. Их прогнали через костер первыми, теперь они чесали обожженные
места, перешептывались. Таргитай стыдливо держался позади. Он уже шестой
раз смотрит отсюда на пляски, на праздник Огня! Есть парни, что стали
охотниками на двенадцатую весну, даже на десятую, а он встречает весну
девятнадцатый раз...
Громобой, Старший Охотник, угрюмый и неповоротливый от избытка
чудовищной силы, придирчиво осматривал молодняк, хмурился. Мельчают!
Раньше на снегу спали, как тетерева, сырое мясо ели, лося хватали в
буреломе, беров давили голыми руками! А теперь чистенькие, шкуры носят
выделанные, норовят рыбу ловить — та сдачи не даст, птиц заманивают в
силки, ягоду-малину ищут, ровно козы... Тьфу!
Медленно подошел, кривясь от болей в пояснице, Боромир. Громобой
кивнул, продолжая рассматривать парней. Волхвов не жаловал, но Боромир не
родился волхвом. Громобой был мальчишкой, запомнил могучего охотника, что
в грозу попал под упавшее дерево. Другого бы в лепешку, но Боромир дерево
стряхнул, до ближайшей хаты дополз. Не помер, не дался подземным силам,
хотя те забрали его звериную мощь. Стал младшим волхвом у мудрого деда
Огневита, а когда тот ушел в вирый, встал вместо него, охраняя деревню от
Темных Сил Врага. Дело знал, обычаи блюл, к тому же изо всех обрядов
больше всего любил Посвящение в Охотники.
Толкаясь, мешая друг другу, парни с натугой поволокли на пригорок
огромное колесо, обвязанное пучками сухой травы, обмазанное дегтем. Олег
поднес горящую головню, сено вспыхнуло. Оранжевое пламя осторожно лизнуло
подтеки дегтя, радостно взревело, набирая силу,-- полыхнуло черным дымом,
затрещало.
— Толкай! — заорал кто-то.
— Эй, поберегись!
— Дорогу ясному солнцу!
Пылающее колесо покатилось с берега. На камне подскочило, завихляло,
но кто-то из смельчаков бросился наперерез, толкнул, и колесо помчалось к
воде, набирая скорость. Искры летели во все стороны, и даже Боромиру,
который сам увязывал солому, показалось, что в самом деле солнце
покатилось с небес в Реку.
Уже вся деревня собралась к освященному месту. Даже самые дряхлые и
немощные выползли, доковыляли до капища. На краю утоптанной площадки уже
высился новый столб с грубо вытесанным ликом Велеса, бога охотников. Его
ставили каждую весну заново: земля сырая, столб сгнивает через пару лет.
Промедли чуть — ворона сядет на макушку — столб с грохотом падает.
Однажды зашиб ребенка. В деревне поняли — Велес требует жертву. С той
поры каждый год отдавали по младенцу, потом с охотой пошло на лад, и
Боромир рискнул вместо ребенка своей сестры, которому выпал жребий, сжечь
убитого лося. Вся деревня следила с трепетом, старики предрекали жестокие
кары, но зверь шел на рогатины, рыба ловилась, и в деревне с облегчением
перевели дух. Постепенно привыкли весной отдавать Велесу крупного зверя,
первую рыбу после рекоплава и первое лукошко ягод.
Парней, которым предстоял обряд, поставили под столбом Велеса. Двое
охотников, помощники Громобоя, оттеснили народ, прочертили круг,
пригрозили, что ежели кто переступит, пусть пеняет на себя. Если Велес и
промолчит, он уже не раз выказывал зряшную доброту, то Громобой нечестивцу
переломает кости.
Охотники прикатили огромное сухое бревно, с почетом усадили четверых
старцев. Боромир зорко оглядел притихших парней. Его совсем не старческие
глаза недобро блеснули:
— Даже Таргитай не проспал... Добро! Посмотрим, на что годны.
В толпе, разорвав напряженное молчание, громко заплакал ребенок. Со
всех сторон зашикали, глупую бабу вытолкали, велели убираться. Боромир
рявкнул свирепо:
— Кремень!
Из группы подростков, расталкивая друзей без нужды, выступил крепкий
мальчишка. Он был в душегрейке из невыделанной медвежьей шкуры. Солнце
блестело на крутых плечах. Голые руки были в сизых шрамах. Он напряг
плечи, гордо выпятил грудь:
— Я готов, старший волхв!
— Стань вправо,-- велел Боромир потеплевшим голосом.-- Деревня у нас
большая, пять хат, но всяк человек на виду. Все знают, что ты сам добыл
этого медведя... Старики тебя первым нарекли для Посвящения.
Кремень, едва удерживая расползающиеся губы, быстро перешел вправо от
волхва. Боромир с удовлетворением проследил за уверенным шагом парня,
сказал громко:
— Вышеслав!
— Я здесь, старший волхв! — торопливо выкрикнул мальчишка, что
стоял рядом с Таргитаем. Голос его от волнения сорвался на щенячий визг.
Отпихнув Таргитая, хотя тот вовсе не загораживал дорогу, Вышеславка,
Славка, а теперь уже Вышеслав быстро шагнул к Боромиру.
Старый волхв молвил медленно, косясь на застывшую в благоговейном
молчании толпу родителей и односельчан:
— Силой уступаешь Кремню, но вынослив, умеешь выследить зверя,
знаешь повадки. Рыбу бьешь острогой почище иного взрослого. Говорят,
научился бортничать. Завтра, Вышеслав, начнется твое испытание.
Вышеслав гордо отошел к Кремню, стал рядом. В толпе счастливо
всхлипнула женщина. За ее подол цеплялись дети, с завистью смотрели на
старшего брата.
Боромир повернулся к подпарубкам:
— Горята! Третьяк! Неустрой!
Парни выступили вперед, напыжились, раздвигая плечи, стараясь
выглядеть могучими и злыми. Боромир сказал веско:
— Вас троих назвал Старший Охотник. Станьте справа.
Таргитай обхватил себя руками за плечи, унимая дрожь. Парни уходили,
группка редела. Постепенно ушли почти все, с ним остались только Назарко и
Тилак. Оба намного моложе, зато умелые рыбаки. Про Тилака поговаривали,
что умеет перекидываться волком. Враки, скорее всего, но все равно Тилак
не по годам дороден, силен, оправдывая имя. Еще в детстве его звали
Телесиком, ибо тело было крупное, дородное. Сейчас у него пробиваются
волосы на груди, хотя Тилаку всего десять весен. Неразговорчив, в отличие
от веселого Назарки, часто пропадает в Лесу. Когда возвращается, пахнет
потом и кровью.
Боромир повернулся к оставшимся, проговорил медленно:
— Назар, ты еще не вошел в возраст... Но я видел, рыбу бьешь умело.
Ты можешь стать вправо... если хочешь.
— Конечно, хочу! — воскликнул Назарко с негодованием. Его глаза
загорелись. К отобранным он кинулся с такой прытью, что споткнулся и под
гогот собравшихся растянулся во весь рост.
Дурак, подумал Таргитай. Набитый дурень. Чем худо оставаться
подпарубком? У парубка обязанности, заботы. "Парубок" означает, что надо
пароваться, брать пару, вить гнездо, кормить, охранять...
Боромир глядел острыми, как у коршуна, глазами. Лицо его искривилось,
будто понял мысли Таргитая. Пронзив его взглядом, он сказал Назарке:
— Сейчас ты еще растешь... Хочешь — ловишь рыбу, хочешь — нет. А
охотник ловить обязан. Подумай еще! У тебя три года в запасе.
Назарко даже взвизгнул, руки прижал к груди:
— Я всегда буду ловить рыбу! Я всегда буду охотиться! Разве есть еще
что-то на белом свете лучше, чем быть охотником?
В толпе мать Назарки счастливо запричитала, закричала: "Кормилец!" За
ее спиной мужик заулыбался, поддержал жену за плечи. Его звучно хлопали по
спине, плечам, поздравляя с таким сыном.
Боромир снова бросил острый взгляд на Таргитая, сказал тяжело:
— Добро, Назарко. Из тебя получится охотник. Теперь ты, Тилак. Ты
тоже молод не в меру, однако Лес знаешь, как свой двор. Ты приносил мне
целебные травы, находил золотые волосы берегинь, сумел уйти от кикимор...
Если хочешь, стань вправо. Обряд посвящения тяжел, но пройдешь, чую. Я
даже чую сердцем, что ты можешь стать моим младшим волхвом!
В толпе охнули, наступила мертвая тишина. Таргитай нашел взглядом
Олега. Молодой волхв стоял как столб, его лицо медленно заливала
бледность. Боромир объявил во всеуслышание, что собирается взять вместо
него другого ученика!
Тилак, которого после Посвящения будут звать полным именем — Аттила,
оскалил зубы в недоброй усмешке. Олег как волхв — ни бэ, ни мэ, ни
кукареку. Громобой говорил, что он ни рыба ни мясо и в раки не годится.
Заклятия не помнит, все делает невпопад, а далеко ли до беды, когда
деревню окружает Враг?
Боромир перевел глаза с затихшего, как мышь, Таргитая на Тилака,
ощутил холодок. В подпарубке стремительно просыпается мрачная злая сила.
Такой не станет ждать, когда Старший Волхв уйдет в вирый сам!
— Теперь ты, Тарх,-- сказал Боромир. Он взял себя в руки, голос
потвердел.-- Охотники решили к Посвящению тебя не допускать.
В толпе взвился одинокий женский голос, но люди за чертой стояли
молча, смотрели на Боромира. Задние вытягивали шеи, лезли на плечи
переднего ряда. Громобой рыкнул, отгоняя смельчаков, что переступали
черту. На дереве трещали ветки, где, как воронье, сидели мальчишки.
— Деревня большая,-- повторил Боромир,-- но все на виду. Мы говорили
с охотниками, старыми людьми. Из тебя не выйдет охотник, не выйдет волхв.
Ты не годишься в рыбари, бортники, горшечники. Ты не делаешь даже того,
что умеют дети: собирать ягоды, орехи, хворост...
В толпе послышались перешептывания. Безнадежно всхлипнула Росланиха,
мать Таргитая, рано увядшая, заморенная трудом. Ее поддерживал Жароок,
брат погибшего в Лесу отца Таргитая.
Старики наклонили головы. Тарас смотрел прямо перед собой, избегая
отчаянного взгляда внука. Длинные серебряные волосы падали на плечи. Он
опирался на толстую суковатую палку, поставив ее между ног, руки Тараса
были морщинистыми, широкими, с расплющенными пальцами, неровно сросшимися
костями, сизыми шрамами, вздутыми венами. Руки бывалого охотника.
Громобой сидел на краю бревна рядом со старцами, нетерпеливо ерзал,
морщился. Когда Боромир остановился, переводя дух, Громобой поднялся во
весь громадный рост, похожий на столетний дуб, выросший на просторной
поляне, сказал грубым, как не ошкуренное дерево, голосом:
— Позволь слово молвить, волхв! Ты такой добрый и мягкий, что прямо
в соплях утопаешь. Смотри, поскользнешься. Деды-прадеды резали
правду-матку в глаза богам, а ты боишься сказать ее сосунку. Мы же еще
намедни решили, что лодырей согласно старому обычаю изгоним. Как делалось
всегда! Лодырей только двое: Таргитай, сын Вырвидуба, внук Тараса, и Олег,
сын Дубыни, внук Годоя!
В толпе запричитала, осела на землю женщина. Во весь голос заголосила
другая. На них цыкали, потом оттащили, чтобы не мешали.
Боромир сказал неуверенно:
— Таргитай безнадежен, а Олег еще чему-то может научиться...
Громобой расхохотался, сказал грубым, как медвежий рев, голосом:
— Сам же берешь вместо него Тилака! Брось, мягким тебя делает
старость. Чтобы в Лесу выжить, надо работать как муравьи. Все видят, что
Олег — недотепа, неудачник. Поумнее Тарха, кто спорит, но ум занят чем
угодно, только не делом. Мы решили? Решили. Так объяви общую волю!
Боромир вздохнул, сказал потухшим голосом:
— Невры Светлого Леса! Объявляю волю богов, которые сотворили нас,
дали законы, ведут через Тьму. Этой весной, как всегда, мы перебрали
молодняк. Боги благосклонны к Народу! Восемь подпарубков переводим в
парубки. Лишь двое оказались никчемами. Вы знаете, как поступить.
Он повернулся к старцам, что сидели рядком на бревне, как сизые
голуби. Народ тихонько переговаривался, вдали слышались вопли Росланихи.
Тарас покачивал головой, но молчал. Боги, охраняя Народ, велели Маре и ее
кровожадным дочкам забирать больных еще во младенчестве. Другие помирают в
детстве. До парубочества дотягивают самые крепкие, выносливые. Однако
здоровый люд тоже может сгинуть, если заведутся ленивые да робкие! Волей
богов таких выбраковывали при Посвящении в Охотники. Таргитая кормили,
одевали, берегли девятнадцать весен, но, как видно теперь, с трудом
добываемый корм ушел зазря. Закон строг: кто не работает — тот не ест. А
Таргитай пытается остаться дитятей, хотя перерос отца, в плечах — косая
сажень, бера бы заломал, если бы довелось схлестнуться.
В полной тишине, когда даже матери Олега и Таргитая затаили дыхание,
Громобой перекатился с пятки на носок и обратно, грянул устрашающе во весь
голос, покраснев от натуги:
— Гоям — веселье в честь светлых богов! Изгоям — день на сборы!
Боромиру передали бубен, волхв постучал пальцами. Туго натянутая кожа
отозвалась глухим протяжным стоном. Народ зашевелился, парни вытянулись в
линию. Когда в ряд встали охотники, вокруг костра образовалось коло.
Мужчины положили ладони соседям на плечи, переплетя руки.
Громобой молодецки крякнул, вломился в ряд. Он высился почти на
голову над соседями, а его огромные, как бревна, руки едва не пригнули их
к земле. Боромир начал постукивать в бубен. Мужчины покачивались,
притопывали, еще не двигаясь с места. Девки легонько повизгивали. Босые, в
посконных рубахах, но у каждой на голове венок из травы, а то и бересты, в
косах — ленты. Глаза дикие, шальные. После охотников придет их черед, а
потом... потом начнется то, о чем мечтали всю зиму, при одной мысли о
пахучих травах и горячих жадных руках начинает кровь шуметь в висках...
Бубен гремел громче, женщины били в ладони. В Лесу даже у женщин
ладони широкие, мозолистые, и хлопки похожи на удары секиры по дереву.
Мужчины медленно двинулись вокруг столба Велеса. Шли по ходу солнца, как
ходили испокон веков их пращуры. Боромир говаривал, что однажды, вот так
двигаясь за солнцем, пращуры забрели в далекую жаркую Индию. Многие там
остались, но другие через сотни лет вернулись...
Оставшись один, Таргитай пятился, пока под ногами не захлюпала вода.
Над головой злорадно закричала птица, с низких ветвей посыпалась труха. Он
повернулся спиной к деревне, деревья расступились, но еще долго слышал
бубен, гром пляски. Земля вздрагивала: в нее одновременно били десятки
ног.
За Таргитаем зашлепали босые ноги. Догнал Олег — бледный, худой, с
вытаращенными глазами. Он сутулился, острые ключицы выпирали, грозя
прорвать тонкую кожу. Одежда висела как на пугале.
— Тарх,-- сказал он со страхом,-- что теперь делать?.. Меня тоже...
Тебя хоть за дело, а меня за что?.. Я старался, трудился... Пусть
невпопад, но старался!
Крупные капли пота усеивали лицо, на носу висела капля. Глаза
блестели, на худой жилистой шее нелепо болтался мешочек с засушенными
жабьими лапками.
— Не знаю,-- ответил Таргитай хрипло.
В животе было тяжело и холодно, словно проглотил огромную мороженую
рыбу. Он сел, прислонившись к могучему дубу. Над головой пробежала, цокая
крохотными коготками, шустрая белка. Из-за Реки доносился шум, ликующие
крики.
Олег переступил с ноги на ногу, торопливо сел. Длинный балахон укрыл
его ноги, молодой волхв стал еще больше похож на молодую девку.
— Неужели... изгонят? — переспросил он.-- Были гоями, стали
изгоями... Да лучше сразу головой в болото! В Лесу не выжить.
— Изгонят,-- повторил Таргитай глухим голосом.
— Почему? Почему?
— А ты видел их глаза?.. Ликуют! Оказывается, нас ненавидят.
— Скорее завидуют,-- ответил Олег поникшим голосом.
Лес обступал их со всех сторон, оставался лишь узкий просвет, где
журчала вода, прыгая по камням, издали доносились крики. От земли, скрытой
толстой шкурой мха, тянуло сыростью, могилой. Мох вспучивался, кое-где
лопался под напором белесых, как руки упырей, подземных корней. Те
высовывались, освобожденно шевелились, пытаясь схватить неосторожного
человека или зверя. Пахло гнилью.
Олег нервно оглядывался. В деревне ничто не скроешь, особенно
трусость. Ни одна девка, даже рябая Дашка, не решалась выйти за Олега. Он
был на три года старше Таргитая, но не разу не подрался, бледнел, завидев
кровь. Когда однажды при нем резали козу, сомлел под насмешки парней и
девок.
— Как пойдем в этот Лес? — спросил Олег. Он трясся всем телом.
— Кто сказал, что пойдем вместе? — ответил Таргитай грубо.-- Я с
тобой рядом... не сяду.
Глава 2
Вечером в дверь, она же и крыша, громко постучали. Грубый голос
заорал, велел отворять, а то от двери останутся щепки, а землянку завалит
землей и бревнами. Тарас, громко шаркая подошвами, заспешил к двери.
Таргитай остался на прогретых костром камнях, уткнувшись в шкуры.
Сверху спустился, пригибая голову, огромный человек. Мохнатая
душегрейка мехом наружу распахнулась, обнажив такую же густую длинную
шерсть. Тугие мышцы обнаженных рук блестели в свете лучины, как
отполированные корни старого дуба. Огромная тень метнулась по всему
помещению, резко изламываясь при переходе со стен на потолок.
Человек выпрямился, задев потолочную балку. Тарас засуетился, вытер
лавку чистым полотенцем.
— Садись, Мрак! Будь гостем. У нас беда, но тебе рады завсегда.
Мрак молча опустился на лавку. Дерево жалобно застонало, прогнулось.
Черная тень замерла, погрузив половину комнаты в темноту.
Росланиха суетилась у очага, повернула к Мраку заплаканное лицо:
— Отужинаешь?
— Квасу,-- гулко обронил Мрак.
Темные глаза изучающе пробежали по стенам, остановились на
неподвижной фигуре Таргитая. Тот лежал как утопленник, вниз лицом и
раскинув руки.
— Один пойдешь? — спросил Мрак лениво.-- Аль с волхвом?
Таргитай вздрогнул, словно пинками вырвали из сна. Непонимающе
взглянул на Мрака, губы виновато поползли в стороны:
— Прости, замечтался...
— Дурень,-- бросил Мрак досадливо.-- У тебя не мечты, а грезы.
Понял? Мечты — это когда сможешь, если сильно напряжешь пуп, а грезы...
Иди с волхвом. Правда, трус редкостный. Такого куры лапами загребут,
бурундуки забьют до смерти. Зато хитрый! Иной раз в ступе не влупишь, в
ложке не поймаешь. Из-под стоячего подошвы выпорет... Гм, хотя в другой
раз хоть кол ему на башке теши, хоть орехи коли...
— Не люблю Олега,-- сказал Таргитай тоскливо.
— Почему?
— Трясется от всего. Противно.
— А ты прячешься от работы, как пес от мух. Тоже не яблочко! Два
сапога пара.
Таргитай уныло промолчал. Старый Тарас проследил за невесткой, та с
поклоном подала гостю расписной ковш, спросив с надеждой:
— Думаешь, могут добраться до... других?
Мрак запрокинул ковш, мощно, жадно пил, разливая квас по подбородку и
волосатой груди. Росланиха перехватила ковш, опасаясь, что Мрак небрежно
швырнет в угол, неслышно отбежала к очагу.
— Доберутся или нет, а идти надо. Живем как медведи, дальше Болота
не ходим. Ты же знаешь, где-то есть Люди еще. Я знаю, Боромир знает...
только не говорим про них.
— А где они?
Мрак пожал плечами. Помолчали, потом Мрак бросил:
— Откуда-то зайды берутся?
Тарас вздохнул, покосился на внука. Таргитай крутил в пальцах
глиняную свистульку.
— Убьют, как смекаешь? Или в Болоте утонут?
Мрак шевельнулся, скамья под ним взвизгнула.
— Здесь убьют точно. Кто не работает... Собери им еду на два-три
дня. Больше не надо.
Он бросил косой взгляд на Таргитая. Вряд
...Закладка в соц.сетях
