Жанр: Электронное издание
trankvil
...или прямо к адмиральскому пирсу, оставили Бердборна
поддерживать огонь в топке - и пошли, будто медленно погружаясь в ледяную
воду, к зданию адмиралтейства.
Невнятного вида вооруженные люди бродили по два, по три человека, не
обращая на моряков ни малейшего внимания.
- Нужно найти кого-то, кто имеет право поставить нас к стенке, -
деловито сказал Квинси. Он говорил это уже не в первый раз, и поэтому
ничего, кроме раздражения, Сайрус не испытал. Десять... нет, одиннадцать
дней на трех квадратных ярдах с тремя плоскими остряками. Если бы при этом
они занимали поменьше места...
- Джентльмены, - Сайрус остановился. - За одну вину два раза не
вешают - так не выпить ли нам по кружечке пива в "Бронзовой пушке"?
- Слово капитана - важнее закона, - поднял палец Рей. - Но я
опасаюсь, что в этом случае мы заслужим неодобрение со стороны бедняги
боцмана.
- Думаю, что нет, - сказал Сайрус. - В отличие от нас, он не станет
искать того, кто поставит его к стенке. Думаю, опять же...
- Капитан, вы думаете уже второй раз за сегодняшний день! Наверное,
быть урагану.
- Хорошо, что мы уже на суше...
Дурачась с серьезными лицами, они вошли в известный всему флоту паб -
как раз напротив левого крыла здания адмиралтейства.
Здесь было почти темно. С потолка не то что капало - лило ручьем.
Огромная лужа расплылась посередине. Столики все были свалены колючей
кучей у стены. Пахло мочой, пустыми пивными бочками и плесенью. Головой в
луже лежал человек. Он был здесь настолько на месте, что без него вся
картина просто исчезла бы.
- Эй! - громко сказал Рей, выволакивая из-за пояса огромный флотский
"сэберт". - Тут есть кто-нибудь еще?
За стойкой негромко завозились. Потом над прилавком появилось
пол-лица.
- Что джентльмены желают?
- Джентльмены желают промочить глотку - и узнать, что происходит? Мы
два месяца не ступали на берег...
- И какой же нечистый подсказал вам высадиться именно здесь и именно
сейчас? - тот, кто прятался за стойкой, показался весь: кривобокий
неопределенного возраста человек со слишком маленьким подбородком. Белая
его куртка была продрана на плече. - Если вы продержались в море два
месяца, так уж и два дня могли бы еще...
- А что, собственно?..
- Вы правда ничего не слышали? Вы меня не дурачите?
- Боже мой, - вздохнул Квинси, - сейчас мы будем полдня доказывать,
что не дурачим...
- У нас новый президент, - понизив голос и подавшись вперед, сказал
буфетчик. - Какой-то Парвис. Сэр Дэвид Парвис. Никто не знает, кто он
такой. На всякий случай офицеры начали арестовывать мастеров...
- Что? - Сайрус наклонился к буфетчику сам - теперь они были
буквально нос к носу. - Что вы сказали?
- Арестовывать мастеров, - тихо повторил буфетчик. - А тех, кто не
хотел арестовываться, успокаивали...
- Как этого? - Сайрус кивнул через плечо.
- Что вы, джентльмены, - изумился буфетчик. - Это же старый Пит, он
всегда здесь...
Как ни поразительно, но боцман Бердборн сидел на корме катера и курил
свою короткую трубочку. Новости он уже знал все, и больше того - знал
много такого, что еще неизвестно было офицерам...
Дверь беззвучно открылась. На пол лег косой световой коврик.
- Просыпайтесь, - сказал надсмотрщик.
- Я не сплю, - Голицын сел. - Что, одеваться?
- Накиньте шинель, - сказал надсмотрщик. - Будете мыться.
Баня была пуста. Голицын взял мочалку, мыло. Мочалка была свежая,
пахла распиленным сырым деревом. Мыло - белое, и ничем не пахло. Он
постоял под душем. Его не торопили. С наслаждением вымылся - раз и потом
еще раз. Растерся полотенцем, шершавым и твердым. Белье его ждало новое.
То ли выпускают, подумал он, то ли публичка... Новеньким, только что от
портного (недостертый мелок вдоль шва на рукаве) был и костюм:
темно-бирюзового цвета тройка. В бумажных пакетах лежали: роскошный
поясной ремень из тисненой кожи и в тон ему портмоне. Поверх этого
надсмотрщик положил коробочку со стальными часами на стальной же двойного
плетения цепочке.
- От директора тюрьмы лично, - сказал он. - Директор сожалеет, что не
сумел проводить вас. От себя же... - надсмотрщик помедлил. - Я желаю вам
удачи... и чтобы вы не пожалели, что покинули эти стены.
- Разве у меня есть выбор? - усмехнулся Голицын.
- Трудно сказать...
За воротами ждала темная карета. Надсмотрщик вполголоса говорил о
чем-то с теми, кто стоял возле нее, а Голицын... У него кружилась голова,
он не мог надышаться.
- Еще раз - удачи, - надсмотрщик, проходя мимо него обратно к
воротам, остановился и кивком головы отдал честь.
- Благодарю вас, - отозвался Голицын несколько рассеянно.
- Садитесь, князь, - позвали от кареты. - Вас ждут.
- Куда мы едем? - спросил он, устраиваясь на мягких кожаных подушках.
- К президенту...
Оказалось, что ехать совсем недалеко. В каком-то колодце-дворе они
остановились, и некто с фонарем повел его длинным неосвещенным коридором
вперед, потом направо, потом по лестнице... Бред, подумал Голицын. Я сплю.
Или меня придушили во сне, и это загробная жизнь. Потом отодвинулась
решетка, со скрежетом отъехала железная дверь. За ней была еще одна,
деревянная. Сопровождающий нажал на кнопку в нише стены - но вместо
ожидаемого звонка или топота ног сбегающейся охраны всего-навсего
загорелась лампа под потолком.
Это была крошечная комнатка, даже меньше его родной камеры. Стояли
четыре легких кресла и круглый столик на одной витой ножке.
- Присаживайтесь, - сказал сопровождающий. - Нас позовут. Юрий
Викторович, если не ошибаюсь?
- Не ошибаетесь.
- А я - Евгений Александрович. Турунтаев. В данное время - советник
президента по делам внешней политики. На всякий случай на людях называйте
меня Джин Норман.
- Сэр Джин Норман?
- Да, конечно, сэр. Как вы предпочитаете общаться: по-русски,
по-английски?
- Говорить, думаю, лучше на всякий случай по-английски... а общаться
стоило бы по-русски.
- Вы бесконечно правы. Накрытый стол нас ждет по ту сторону двери...
а с собой у меня, к сожалению, лишь остатки весьма скверного виски.
- Пусть будут остатки. Вас, очевидно, еще ни разу не освобождали из
тюрем.
- Прошу прощения...
Виски оказалось не такое уж скверное. Голицын перевел дыхание.
- Вот теперь, сэр Джин, я готов удивляться чему угодно. Итак,
палладийцы захватили власть в Мерриленде?..
- Еще нет. Мы не палладийцы, мы - кейджиберы. Те, против кого вы так
эффективно сражались.
- А мне нельзя обратно в тюрьму?
- Можно, наверное... не знаю. Впрочем, сейчас все иначе, чем было три
года назад. Похоже на то, что мы с вами оказались по одну сторону.
- И - против кого же?
- Вам имя Леонид Самсон говорит что-нибудь?
- Н-нет... хотя, постойте. Это что-то из театральной жизни... но
давно. Весьма давно.
- Да, он был театральным режиссером. Увлекся оккультизмом. И в силу
то ли особого таланта, то ли какого-то стечения обстоятельств - приобрел
реальную власть над событиями в окружающем нас пространстве. А также - над
людьми, попавшими под его влияние. Похоже на то, что сейчас он нащупал
доступ... как бы сказать... к командному посту. К штурвалу. И теперь
вопрос месяцев, а то и недель...
- И я должен всему этому верить?
- Верить - проще. Любое свое утверждение я могу доказать, но -
доказательства потребуют времени, а вот его-то может и не хватить.
- И что: я должен буду этого человека настигнуть, убить?..
- Нет. Боюсь, что это нам уже не под силу. Но мы можем попытаться
обмануть его, направить по ложному пути. Впрочем, даже это - не вполне
ваша задача. А вам нужно будет лишь отыскать того человека, имя которого
вы носили...
- Марина?
- Да.
- И потом?
- Убедить его выслушать нас. Меня. Передать материалы. Как оказалось,
даже он не знает всего...
- А почему именно я?
- Потому что только на вас он выйдет сам. Больше ни на кого.
- Очень... очень ненадежно.
Открылась дверь. В дверях стоял Парвис.
- Здравствуйте, князь.
Голицын встал, молча поклонился.
- Я очень рад, что мне удалось разминуться с вами в позапрошлом году,
- продолжал Парвис. - Благодаря этому события повернулись так, что я
теперь занимаю высший государственный пост Мерриленда, а вмешательство
Старого мира в дела Транквилиума полностью прекратилось.
- Что? - не веря ушам, наклонил голову Голицын.
- Можно сказать, что вы одержали полную победу, Юрий Викторович. С
точки зрения наших давних отношений, в эту минуту вы принимаете у меня
шпагу. Мы капитулировали.
- Разрешите мне сесть, - сказал Голицын. - Боюсь, что я оказался
неподготовленным к такому разговору...
Были минуты, когда он молил Бога о милосердной пуле. Был бы голос, он
молил бы спецназовцев. Были бы силы, бросился бы на них с кулаками или
щепкой, отодранной от ножки кровати - единственным своим оружием. Не мог
человек переносить такие страдания...
Особенно - если своими руками подготовил их. Ночи не спал, вкалывал
по двадцать часов...
...снаряды раскалывались, как переспелые арбузы, вздымая тучи земли и
песка - пополам с ипритом. Танк, на броне которого Алик был распят, прошел
через такое облако - просто потому, что не мог не пройти.
Иприт вонял гнилым чесноком.
Минут через двадцать - началось...
Должно быть, повезло, что руки были привязаны - иначе выцарапал бы
глаза.
И хорошо, что разбили нос - иприт не попал в носоглотку. Может быть,
поэтому сейчас было чем дышать.
Лишь бы продержались немного еще легкие...
Кашель убивал. Кашель просто убивал.
Алику в минуты просветления сознания казалось, что он подобно мячу -
надут тугим и спертым воздухом. В минуты помутнения - хотелось пробить
дыру в груди... для этого он, собственно, отломал щепку. Это потребовало
такой затраты сил, что дальнейшее не слишком отличалось от смерти.
Потом откуда-то появился седой старичок, который долго и горестно
осматривал Алика, охал, вздыхал, а потом засучил рукава и стал ковыряться
чем-то у его локтя. Казалось, он пальцем пытается продавить кожу... Потом
у локтя стало горячо, а еще чуть позже - в голове застучало, но легко - и
неожиданно появилась возможность вдохнуть и выдохнуть, вдохнуть и
выдохнуть... Конечно, прошло несколько часов, и вновь его надуло, накачало
до звона, до темного гудения, но - надежда уже поселилась...
И вновь появлялся старичок, вновь текло горячее из руки...
Боже, как тяжело. Как тяжело, Боже. Зачем ты позволил мне заниматься
этим?
И все, которые умерли, умерли в таких вот муках... это я убил их. Это
я их замучил. И ни один из них не заслужил этого. Они не успели сделать
ничего плохого... только пришли сюда. Как и я. Они выполняли приказ...
А я убил их. Они умирали молча - у них не было голоса. Они умирали во
тьме - многим иприт выел глаза. Язвы проникали до костей, мясо
отваливалось. И - легкие забивало отеком...
Я все это знал сразу. Знал, как они будут умирать. И - готовил эту
смерть...
Тогда я считал, что был прав.
Господи, да я и сейчас считаю, что был прав... что же это со мной?
А потом - снова наваливалась тупость, в которой даже смерть казалась
всего лишь очередным событием...
- Сэр Дэвид... сэр Дэвид... - ночной секретарь был подобострастен, но
настойчив. - Важная телеграмма, сэр Дэвид...
- А? Что? - Парвис приподнялся. Как иногда бывало с ним, он полностью
потерял ориентировку. Лишь выбор речи всегда был четкий. - Кто здесь?
- Это я, Чарльз. Важная телеграмма...
- Давайте ее сюда. И стакан воды, Чарльз.
Телеграмм было на самом деле несколько, от разных эмиссаров - но все
об одном. Вооруженная банда, не принадлежащая ни одной из воюющих сторон,
захватила город Вомдейл. Все население города взято в заложники.
Командование бандитов требует встречи с высшим руководством обеих держав,
угрожая в противном случае убивать каждый день по десять человек из числа
горожан и взятых в плен солдат...
15
- Прежде всего, нужны высокие потолки, - сказал Глеб. - Намного выше,
чем эти. Колокольня, театр...
- О чем ты говоришь, - сказала Светлана. - Какой тут театр? И
церквушка крошечная, просто домик. Выше двух этажей - ни одного строения.
- Простите, леди, - вмешался Денни. - На горе есть башня гелиографа.
Может быть...
- Как далеко? - жадно спросил Глеб.
- Около мили по тропе.
- Ты был там, внутри?
- Нет. Но...
- Денни! Туда и обратно. Посмотри, проверь: есть ли возможность
подняться наверх? Нужно будет закрепить веревки. И - свободно ли
пространство внутри? Представь себе, что нужно сделать очень большой
маятник. Будет ли место, чтобы он качался? Понимаешь?
- Посмотреть, можно ли подвесить маятник - и будет ли он там
качаться. Понял. Иду.
- А мы с вами, полковник, отправляемся в экспедицию за зеркалами.
Давайте попробуем вычислить, где мы эти зеркала скорее всего найдем...
Светлана следила за происходящим с каким-то болезненным интересом.
Словно подглядывала в замочную скважину. Ее не гнали, но и не объясняли ей
ничего - равно она и не человек вовсе, а тихая собака. Билли забился в
угол и оттуда смотрел на все серыми глазками. Светлана вдруг обратила
внимание, что ставший уже обычным для него насморк внезапно прошел сам
собой.
Конечно, она понимала, и понимала давно, что Глеб - не обычный
человек. Что он знает и умеет многое такое, чего не способен объяснить
сам. Нет слов в языке людей... И все равно: оказаться при его работе...
Она внезапно оказалось почти непристойной, хотя ничего непристойного в
обыденном смысле не содержала.
Не имело смысла даже пытаться разъяснить себе это свое восприятие...
понимание...
- Хотю хлеб, - очень отчетливо сказал Билли.
Вомдейл оказался на нейтральной полосе: с севера и востока к нему
приближались палладийские мобильные части, с юга - шла армия трудовиков.
Перед нею, гарцуя, предъявляли себя и тут же исчезали казачьи разъезды.
Командующий наступающей меррилендской Четвертой армией генерал
Торренс не признал нового президента и отказался подчиняться его
приказам...
Тот истерический восторг, который охватил Адлерберга сразу после
урагана, убившего Зацепина и многих других и уничтожившего всяческую
надежду на возвращение (а у него и раньше были сомнения на этот счет: мы
построим и проложим, а нас тут же в ров...), который вел его и тащил
сквозь черно-кровавую мельтешню, не позволяя остановиться и оглядеться по
сторонам - вдруг пошел на убыль, сменяясь страхом и чем-то еще, что
приходит после страха. Он ощущал себя человеком, забравшимся на скалу, с
которой он не знает, как слезть. Можно лишь продолжать карабкаться вверх в
смутной надежде на чудо - при полном сознании, что чудес нет и не
намечается.
Да и карабкаться было, пожалуй, некуда...
Городок, который они захватили, был небольшим, но необыкновенно
красивым. Он раскинулся на узких террасах по берегам сливающихся здесь
горных речек. Ночами шум текущей воды был хорошо слышен. Вымощенные дороги
вели к побережью, вдоль одной из речек вглубь горного массива и к двум
перевалам, на севере и на юге. Сам городок чем-то напоминал болгарские,
разве что здесь не было таких цветников, а крыши крыты были не красной
черепицей, а светло-серой, с зеленоватым отливом, плиткой. На горе,
неподалеку от города, стояла похожая на маяк темная каменная башня.
Адлерберг сначала подумал, что это остатки какого-то замка, но потом ему
сказали, что до изобретения телеграфа там стояло гелиографическое зеркало.
Горожане вели себя тихо.
Конечно, оборонять даже маленький городок силами трехсот бойцов при
двух танках почти без горючего и двенадцати БМД, броня которых, как
выяснилось, не спасает от огня здешних пушек, можно только в кино. Тем
более, что патронов осталось по полторы тысячи на ствол, а снарядов - по
два неполных боекомплекта. Надежда была только на выходящую за всяческие
рамки жестокость, на ошеломление противника и на его деморализацию. И
Адлерберг, разослав главам государств свои телеграммы-ультиматумы, начал
готовить первую акцию устрашения.
Вагон был переполнен, в коридоре стояли. Чтобы протиснуться в туалет,
приходилось серьезно работать локтями. Воняло именно так, как и должно
было вонять: давно не мытой возбужденной толпой.
Куда они все, в замешательстве думал Сайрус. На фронт? Вот эти
рафинированные дезертиры? А если не на фронт, то куда?
Слава Богу, оборону купе боцман еще держал. Иначе...
Сайрус скрежетнул зубами. Сдерживаться становилось все сложнее и
сложнее.
Вновь давали знать о себе глаза. Табачный дым, заполнявший коридор...
- Господа, никто не будет против, если я открою окно?
Против никто не был.
Погасили лампу, отодрали плотную штору, для верности прихваченную
кривыми гвоздиками. Потом Сайрус ухватился за ручку окна, несильно дернул
- и вывернул всю форточку с корнем. Молча выкинул ее наружу. За окном
летели паровозные искры. Пахло скверным углем.
Двое суток в Порт-Блесседе были сплошным бредом. Сайрус нервно
посмеивался, вспоминая все это... хотя правильнее бы было, наверное,
оставаться злобно-серьезным или холодным и ироничным...
Уже не получалось.
Так или иначе, к концу вторых суток Сайрус неожиданно для себя стал
экстраординарным представителем генерал-губернатора Острова, выполняющим
специальное его задание, а именно: самолично изучить обстановку вокруг
города Вомдейл и представить свои рекомендации. Полномочия Сайруса были
огромны...
Вот только экстренного поезда ему не дали.
Потом, когда тащили на гору украденные зеркала и обрезанные на
чердаках бельевые веревки - тащили, конечно, полковник и Дэнни, Глеб
ковылял кое-как: повисал на костыле, обходил его мелкими шажками,
перебрасывал вперед, втыкал, снова обходил, - он все не мог выбросить из
головы услышанный разговор... ах, надо было вернуться, надо было выяснить
все окончательно, теперь - будет мучить до самой смерти... то есть
недолго...
Бросьте, бросьте. Никаких "недолго". Жить будем еще сто лет.
Бедная Светлана...
"Знаешь, я понял так, что этот, недотравленный - из наших." - "Каких
это наших?" - "Ну, из людей Турова, которые были тут." - "Ничего себе. А
мы его на танк прикрутили. Вот он поправится..." - "Кто же мог знать.
Переодетый..." - "Да... Какая-то, Петя, херня из всего этого получается,
мне не понятная. Как по-твоему: Адлер чокнутый или просто дурак?" -
"По-моему, и то, и другое." - "Вот и мне мерещится..." - "Плохо, что его
зайчики поддержали." - "То-то и оно. Есть у меня мнение, что надо когти
рвать - а то запросто лапки надуем." - "Это точно. Сколько нас осталось,
а, Захир? Ведь меньше трети..." - "Какая треть, Петя? Если всех считать,
что сюда вошли - полторы тысячи было! И что осталось?" - "Мне кажется, не
всех побило..." - "Ясно, не всех. Горелик, например, со своими - чтоб я
сдох! - ушли в камыш. Он же хитрый, Горелик, как лиса..."
Потом кто-то вошел, и разговор переключился на другое, чисто
служебное.
Странно: силы не прибывали, но как-то и не убывали. Глеб был уверен,
что его хватит на полтора шага из пыльного мира наружу и обратно. На самом
деле им с полковником пришлось прыгать раз двенадцать... и - ничего. Жив -
и еще ковыляю в гору...
Башня гелиографа и дом возле нее сложены были из грубо отесанного
дикого камня. Странно, но пыли не земле почти не было - лишь тонкий
местами слой там, где стояла бы вода после дождя. Если бы здесь были
дожди... Почему-то очень хотелось посмотреть, как выглядит башня в
реальном мире - но Глеб уверен был, что пришельцы в первую очередь именно
здесь поставят свои посты, поэтому рисковать зря не стал.
Внутри башня, как и ожидалось, оказалась полой, перекрытия, если и
были, давно обвалились. Куча серых лохмотьев валялась наискосок от входа,
и зеленые медные гильзы катались по каменному полу. В стене были каменные
выступы в две ладони шириной. Они образовывали винтовую лестницу, уходящую
вверх, к продырявленной железной крыше. Свет втекал в высокие стрельчатые
окна.
- Что дальше? - сходу спросил Дэнни.
- Надо закрепить две веревки там, наверху. Прочно - и на
противоположных стенах. Четко по диаметру.
- Понял, - сказал Дэнни, подхватил мотки веревок и легко пошел по
выступам, как по обычной широкой лестнице.
- Молодец парень, - с завистью сказал полковник.
- Хорошая подготовка, - согласился Глеб.
Полковник внимательно посмотрел на него, но Глеб сделал вид, что
ничего не заметил.
И вдруг - как ударили в затылок - вскрик!
Глеб обернулся, присаживаясь, готовый стрелять. Но - стрелять было не
в кого.
Светлана, прижимая Билли к себе, тихо пятилась от тряпья. Глеб как-то
сразу оказался перед нею.
- Что?..
- Там...
Он шевельнул костылем тряпье. Оно распалось со звуком оседающей пены.
Под тряпьем лежали серые кости. Два обнявшихся скелета. Длинные
волосы еще прикрывали черепа.
Глеб присел. Достал нож, выбросил клинок и кончиком его отвел волосы
в сторону. В глубокой ямке позади челюсти тускло желтела серьга. Он
подцепил ее и положил на ладонь. Дешевая безыскусная поделка из плохого
золота с подозрительной стекляшечкой в центре...
- Заблудились, девочки, - сказал он грустно. - Но, получается -
где-то рядом должен быть проход. Где-то не слишком далеко...
- И что? - с непонятной ей самой надеждой спросила Светлана.
- Пока еще не знаю, - сказал Глеб. - Надо довести до конца начатое, а
уж потом... если оно будет, это потом...
Сверху упала одна веревка, через минуту - вторая.
- Не вздумай спускаться по веревке! - грозно крикнул полковник. Дэнни
засмеялся наверху.
Еще через полчаса все было готово. Одно из зеркал, овальное,
ростовое, прикреплено было к стене. Второе, прямоугольное, поясное -
подвесили за углы на веревках. Глеб отвел его от вертикали, отпустил. Оно
медленно поплыло вперед, замерло, вернулось. Глеб его остановил и вернул в
нейтральную точку.
- Вот пока и все, - сказал он. - Теперь будем ждать темноты. Судя по
часам, осталось недолго...
Первых десять, назначенных на расстрел, повели в семь вечера по тропе
к башне. Окна домов были закрыты, но слышно было, как там, за окнами, их
оплакивают. Адлерберг разрешил сегодня вызываться добровольно - тогда не
будут брать по жребию. И все десять - вызвались. Четверо пожилых мужчин,
два мальчика, два солдата, старик и старуха - супруги... Их провели по
городу и погнали в гору. Конвой был из "зайчиков" - почему-то так называли
тех, кто должен был создавать и охранять полевые тюрьмы и концлагеря - а
также производить ликвидацию тех, кто ликвидации подлежал. "Зайчиков" не
любили: за предписанное уставом шкурничество: во время боев им надлежало
оставаться в тылу, и только по подавлении вооруженного сопротивления
начинать действовать. Именно по этой причине они понесли самые малые
потери: оба истребительных удара, огневой и химический, пришлись на голову
и тело колонны, лишь слегка зацепив хвост... Теперь их было абсолютное
большинство: сто шестьдесят девять человек из трехсот одиннадцати
боеспособных. Среди семидесяти раненых и отравленных не до смерти
"зайчиков" было четверо.
В восемь часов ровно - солнце, белое в оранжевой дымке, висело над
перевалом Лонгволк - заложников выстроили в ряд на краю верхней площадки
гелиографической башни и под взглядами десятков биноклей расстреляли.
Лейтенанту Завитулько пришлось грудью останавливать своих матросов,
рвущихся в атаку...
Парвис получил телеграмму о событии около полуночи: посыльный катер с
поста Литлхорн нагнал президентскую яхту в открытом море. Вскоре катер
устремился назад, увозя текст ответа президента. Адлерберг получил его
утром. Прочел. Усмехнулся. Кажется, начинает получаться...
Только что он стал самым влиятельным человеком в мире.
Над островом Волантир уже третьи сутки стояли черные грозовые тучи,
хотя по сторонам, как ни странно, погода была ясная и тихая, как и
надлежит быть ранней осенью. Леонид Самсон сидел на высоком утесе и
смотрел на мир, готовый ковриком лечь у его ног. Почему-то особой радости
от этого он не ощущал. Собственно, еще вчера, позавчера, неделю назад -
можно было взять быка за рога... Почему-то он медлил. Не хотелось,
наверное, превращать мечту в повседневность.
Море внизу было усеяно легкими лодками, парусными и весельными. Люди
стремились сюда, к нему, со всего света. Их было на острове шесть тысяч
четыреста девяносто два. Он любил знать число людей в любой момент
времени, хотя практического значения это не имело: критический рубеж в три
тысячи шестьсот семьдесят два человека был перейден почти две недели
назад.
Он прошел все стадии власти. Над одним конкретным человеком - от
незаметного влияния до полного подчинения. Над группой. Над стадом. Теперь
- над массой... Это были люди, там, внизу - они умели размышлять вслух,
строить планы и сочинять заговоры, писать пером на бумаге, разыгрывать
мистерии - в общем, делать все то, что отличает человека от умного
животного. И в то же время они были примитивнее кома сырой глины. Он мог
сделать с ними все. То есть абсолютно все, на что способна была его
фантазия. И вот поэтому они перестали быть людьми...
Скоро почти все они умрут - принесут себя во всесожжение - для того,
чтобы сделать его властелином мира. Они будут умирать в таком неистовом
блаженстве, что он почти завидовал им - самому никогда не достичь и тени
того... Презирал
...Закладка в соц.сетях
