Жанр: Электронное издание
trankvil
...сь тесная двухкомнатная
квартирка (трех, смеялись офицеры, есть еще и тещина комната - и тыкали
пальцем в большой стенной шкаф), опрятная кухонька, вся выложенная
кафелем, розовые занавески с оборочками: Маша любила такие... и сама Маша,
маленькая, немножко нескладная, необыкновенно живая и веселая, несмотря на
всяческие свои болезни, и дочки-близняшки (а непохожие - рыженькая и
беленькая, худенькая и полненькая) Вика и Глашка, но Глашка - не Глафира,
а Глория... сваляли дурака, конечно, нашли ребенку имечко, намучается... а
может, и нет: Глория Александровна - звучит ведь...
Этого не будет никогда.
Он застонал почти вслух. Умом он понимал свое состояние: безумное
напряжение внезапно спало - и, как у быстро вытащенного водолаза,
начинается своеобразная кессонная болезнь... Вася, можешь не всплывать,
корабль все равно тонет, - вспомнился анекдот. Адлерберга передернуло: он
представил себя на месте этого Васи. Темная вода кругом, холод, черные
волосы водорослей... Сейчас в шланг вместо воздуха хлынет вода...
Так оно и есть, вдруг понял он. Никуда не деться...
Глеб обещал помочь перевезти семьи. А Тиунов подтвердил, что они
действительно были там, дома - и вернулись обратно, и это не так сложно,
хотя и чудно. Но верить в это - не получалось почему-то. Люди с такими
серыми глазами и такими желваками за скулами легко могут врать. Врать - и
при этом смотреть в глаза своими серыми глазами, и - будешь верить...
- Товарищ майор, разрешите обратиться!
- Обращайтесь.
Прапорщик с запоминающейся фамилией Черноморец замялся.
- Такое дело, товарищ майор... Тут гражданочка одна - не хочет
выселяться. Как бы сказать...
- Быстро и коротко. Что значит не хочет? Кто ее спрашивает?
- Да, товарищ майор... и я за нее прошу. Позвольте остаться.
- Что? Что вы сказали, товарищ прапорщик?
- Такое дело... вроде как любовь у нас, значит... Ну и - не хочет
теперь в отлучку. Может, можно оставить?
- Любовь, значит...
Адлерберг хотел что-то сказать, но вдруг ослепительной лиловой
вспышкой - звездой! - погасило прапорщика, а следом - и весь остальной
свет. Уау! - взвизгнуло в ушах.
Тесаный камень тротуара метнулся в лицо, но рука сама взлетела и
подсунула себя под удар, и ноги подогнулись - то ли прятаться, то ли
прыгать...
Полчаса спустя связанный Громов стоял перед ним и смотрел прямо в
глаза с нечеловеческой ненавистью. Голова Адлерберга гудела, как колокол.
Бинты промокали, горячая струйка продолжала течь на шею.
Мы ничего не добились, понял вдруг Адлерберг. Ничего...
- Уведите, - сказал он. - Сдайте тем, на заставе...
- Пошли, - Черноморец тронул Громова за плечо. Тот брезгливо
дернулся.
Навстречу им распахнулась дверь, и почти вбежали Глеб, наследник и
его "дядька" - полковник Ветлицкий.
- Вот он, - сказал Глеб.
- Господин Адлерберг, - сказал наследник, - вы должны отпустить
казака. Он не знал о заключенном соглашении...
- Я отпустил его, - сказал Адлерберг.
Глеб смотрел на казака, медленно узнавая в этом грязном, заросшем и
осунувшемся человеке - того, другого...
- Громов? - еще неуверенно сказал он. - Иван?
Встречный взгляд.
- Глеб Борисович? Господин Невон? Какими судьбами?!
- Мир тесен... Развяжите ему руки, прапорщик.
Великая княгиня умерла во сне, не болея ни часа. Утром ее долго не
решались разбудить... Комендант дворца встретился с премьер-министром, и
они долго о чем-то совещались. Послали за князем Кугушевым. Известие о
смерти правительницы решено было пока не обнародовать - в целях
обеспечения безопасности наследника престола. Но уже вечером в гостиных
столицы шептались о скорых потрясениях...
18
- И какое у тебя осталось впечатление от всего этого? - Парвис уселся
поудобнее, приготовился слушать.
Турунтаев поднес большой палец к губам, втянул щеки: будто раскуривал
воображаемую трубку.
- Не знаю! - распахнул ладонь. - Самому смешно: могу пересказать: вот
это говорил я, а это говорил он. А что в результате, понял ли он меня,
договорились ли мы о чем-нибудь... Монгольский божок. Многомудрый Будда.
- Запись я прослушал, - кивнул Парвис. - В чем-то согласен с тобой...
А вы что скажете, князь? - повернулся он к Голицыну.
- Мне показалось, что Евгений Александрович в самом начале сообщил
ему нечто, совершенно его уничтожившее. И всю беседу он просто не замечал
нас, думая о том, своем.
- Так, Женя?
- Как вариант. С другой стороны, вполне может статься, что ничего
нового мы ему не сказали, и он просто был вынужден нас терпеть из
вежливости...
За ними закрылась дверь, Громов пытался сказать что-то, Глеб оборвал:
потом. Иван, пожалуйста: никого не пускай. Хоть наследник, хоть сам
Господь Бог... В голове шумело и ноги не держали - как после большой
кружки водки.
Значит, так, да? Значит, без выбора?
Он метался по собственной памяти - и не находил запертых дверей. Все
стало на места.
Вот почему отец позволил себя так бездарно убить. Не вынес проклятой
предопределенности. Но к него был на подхвате - я. Спасибо, папа. А у
меня, значит, на подхвате - Билли...
Ледяную иголку загнало в грудь. От жалости... и нежности...
Светлая, ты меня слышишь? Я был дурак... я ошибался... я не понял, я
не знал тогда, что к чему... Как, наверное, тебя обидела моя холодность.
Стремление держать тебя на дистанции. А я - весь сгорал внутри...
Понимаешь, то, что всплыло во мне тогда, давным-давно... мы уже
расстались с тобой... я не понимаю, как идет время: в первый раз мы
расстались позавчера, во второй - секунду назад, - а тому, что во мне
поселилось и все более меня себе подчиняет - тому много лет, больше, чем
мне... странно, не правда ли? Но так и есть: в нем груз тысячелетий,
память тысячелетий, пыль и труха тысячелетий... Так вот: тогда,
давным-давно, я понял, что могу достичь в этой жизни всего абсолютно - но
должен буду заплатить потерей самого для меня дорогого. А для меня не было
ничего дороже - тебя... И я начал откупаться от рока. Я... нет, я не
скажу, что я делал. И чего не делал. Как я притворялся, как я кривлялся
перед судьбой... А оказалось - я просто не так истолковал то, что
прозвучало во мне.
Прости еще раз: но я был гораздо глупее и неразумнее, чем стал
сейчас. Стал - ценой страшных потерь.
Я странным образом почти всеведущ. Не то, чтобы я узнавал о событиях,
происходящих где-то далеко, или читал мысли, или предвидел завтра - нет.
Но я знаю, что значат события, происходящие далеко, и могу понять, чем
живет человек, и кто произведет на свет завтрашний день... Мне нужно лишь
особым образом сосредоточиться - и я получу ответ практически на любой
вопрос. Поэтому я почти всемогущ: я знаю, на какие рычаги налечь, чтобы
началось то или иное действо. Я смогу, если захочу, подчинить себе
несметные толпы...
Я боюсь толп. Я ненавижу это знание, приходящее ниоткуда... от
вымерших предков, от чудовищ, которых любимым занятием было художественное
вырезание по мозгу...
И - пока не кончится это безумие, я не допущу, чтобы ты и Билли
находились где-то рядом со мной - потому что безумие заразно...
...Светлая, ты не представляешь себе, какая это мука: знать, что ты
есть - и не иметь ни малой возможности дотронуться до тебя...
Те, кто писал наши роли, предназначили тебе быть Офелией. Никогда,
слышишь? Никогда!..
Я быстро доиграю свою до кульминации - и сорву спектакль. Финал будет
мой.
Пусть для этого понадобится поджечь театр... Да, театр.
Тем более, что наводнение уже готово начаться.
...Как хорошо было мне, молодому дурню, убежденному, что мир бескраен
и сложен, и непревосходим - барахтаться в нем, плыть по воле волн и по
своей, и верить, что в этом и есть свобода! А потом вдруг все кончилось, я
увидел изнанку, эти грязные изношенные шестерни, эти дырчатые ленты и
диски с гвоздиками, и если дернуть здесь, то обрушится вон та гора, если
нажать тут, то не проснется вон тот человек. И прочесть свою роль,
расписанную на годы вперед, и узнать, что недавнее счастье - это только
шесть дырочек, расположенных уступом, а ночные разговоры написаны давно -
и для многих сразу... и вообще это мы только думаем, что сами что-то
чувствуем, думаем, говорим - нет, просто крутятся громадные колеса, цепляя
штырьками за звучащие пружинки... А когда начинаешь это понимать и видеть
- остается лишь один путь, достойный человека... если и он, конечно, не
запечатлен на другом колесе со штырьками, которого ты еще не видишь... о
котором еще не знаешь... Если Бог есть - или был - то до чего же он должен
быть несчастен!
Думаете, самые сильные - самые свободные?
А каково ему было, когда он жег Содом и Гоморру?..
Где-то совсем в других мирах то, что осталось от профессора
Иконникова - его засыпающее, размытое во времени Я, - вдруг встрепенулось
и в последний раз попыталось взбунтоваться, высвободиться из-под завалов
теплого розоватого студня, который мерно вздрагивал в такт далеким
тревожащим, но совершенно необязательным ударам. Он внутренне потянулся к
своей руке - черной, бугристой, каменно вцепившейся в голубую вязкую
землю. Он видел, как вздулись вены...
Наверное, так делает последний гребок тонущий: видя далеко над собой
изнанку волн, слыша вой воды в ушах и пение... потом все исчезает.
Теплые ласковые розовые волны плена или смерти прокатывались через
него, шепча непонятное.
В немыслимой дали, на дне глубокой воронки, лопнул еще один пузырек.
И - все.
Адлерберг заканчивал бритье, когда вдруг это случилось. В зеркальце
он увидел себя - но чьими-то чужими глазами. Рука замерла. Опустилась. Он
еще смог стереть остающуюся пену, потом опять поднял зеркальце на уровень
глаз. Посмотрел без страха, зная наперед, что именно увидит. Портупея с
кобурой висела на спинке стула. Он вынул пистолет, передернул затвор,
потом подержал оружие в руках - чтобы согрелось. Хотел выстрелить в висок,
но побрезговал - и ткнул стволом напротив сердца...
- Глеб Борисович! Офицеры группы предлагают арестовать виновных в
расправах над мирным населением...
Похоже было на фарс. Будто действительно - все держалось на одном
человеке. Не стало его - и посыпалось, посыпалось...
- Этот вопрос к адмиралу. Я здесь не распоряжаюсь...
Неужели - все рассосалось? По известиям - да. А по ощущениям - едва
ли не наоборот. Обширное темное пятно, вряд ли видимое другими, висело
где-то рядом с солнцем... Глеб ждал плохих новостей.
Мировые линии все еще сходились где-то совсем рядом - и стонали от
напряжения.
Неужели Альдо дошел? - кольнуло вдруг. Не может быть...
Впрочем, так или иначе - пришла пора возвращаться в башню.
Кирилл Асгатович, прочитав зашифрованную телеграмму, обхватил руками
голову и сел на койку. Все было предельно ясно...
Все, кроме одного: на чью сторону встать?
(Все было страшно осложнено запутанным Положением о престолонаследии.
Если княжествующая династия прерывалась, претендента избирали из
представителей девяти виднейших родов. Палладийские форбидеры давно
мечтали прийти к верховной власти непосредственно - а род Кугушевых имел
бы при голосовании хорошие шансы. И сейчас, когда великая княгиня внезапно
скончалась, а единственный прямой наследник находился в заложниках у
бандитов, не имеющих ни жалости, ни закона - и не останавливающихся ни
перед чем...)
- Глеб! - это был Турунтаев, встревоженный и потому еще более тощий,
чем обычно. - Можно вас на два слова?
- Что-то случилось?
- Похоже, что да. Пока это слухи, но идентичные - от разных
источников...
- Так.
- Будто бы великая княгиня то ли умерла, то ли при смерти...
Глеб не сдержался: ударил кулаком в ладонь.
- Спасибо, Женя. Кто знает?
- Пока только президент и я...
- Не говорите больше никому. Это начинается то, о чем вы мне
толковали...
- Я тоже так подумал.
- Где наследник?
Турунтаев оглянулся, будто хотел увидеть наследника прямо сейчас, на
пыльной пустынной улочке.
- Не знаю...
- Женя, найдите его - и хорошо спрячьте. Так, чтобы никто не знал...
Вновь закручивался горячечный бред...
Зеркало качнулось и пошло медленно, вздрагивая, как человек,
разбуженный рано утром и отправленный куда-то по туману и холоду. Здесь -
не следовало торопиться...
Олив вскочила стремительно. Звук трубы, прозрачный, как ледяной
клинок, плыл высоко, направляясь на северо-запад. Она смотрела ему вслед,
не в силах вспомнить, что он для нее - и задыхаясь от острой боли. Рыдание
подступило к горлу...
На острове Волантир с земли поднимались полумертвецы, и мертвецы
пытались шевельнуться. Их были несметные сотни, собравшиеся сюда со всего
света...
Когда зеленое пламя стянуло зеркала, Глеб вынул из кармана
револьверчик, подаренный еще мистером Бэдфордом, и выстрелил в тыльную
часть зеркала-маятника: раз, другой, третий... Пули проделывали в нем
огромные ровные дыры, быстро затягивающиеся - нет, все медленнее, все
нервнее... Потом - толчком - ударило призрачное пламя, не опалившее,
прошедшее насквозь... Еще выстрел - и вдруг внутренность канала раскрылась
металлическим цветком, и не призрачное - живое, обжигающее, ревущее,
багровое с завитками зеленого - рванулось оттуда в башню... Глеб успел
упасть, прикрыться руками, подумать: все...
Жаровней с горящими углями его прижало к полу. Камни валились с неба
- но, невесомые, толкали в спину и откатывались ватно...
Огненный шар пронесся над островом Волантир. Разом вспыхнули деревья,
люди, лодки на море...
В селении Крепостец от ударов воздухом и от сотрясений почвы не
осталось ни одного стекла в окнах, ни одного горшка на полках. Деревянные
срубы устояли, а кирпичные печи в них расползлись, будто были слеплены из
песка...
Землемерный отряд, размечающий участки по берегу левого рукава
Эридана, был разметан страшнейшим взрывом на западе. Оставшиеся в живых
рассказывали, что там, где курился далекий прыщик Трубинской сопки,
полыхнуло ярче солнца - так, что недели, месяцы в глазах стояли лиловые
пятна. Живые деревья почернели от этого огня, а сухие - вспыхнули
факелами... Через час после того - стали с неба сыпаться черные камни, и
многих побило этими камнями... Вода отхлынула в реке, потом пошла высоким
валом.
Вареная рыба валялась по берегам...
Несколько месяцев, до зимы, по всему Загранью не выглядывало из-за
низких туч солнце. В остальном мире закаты и восходы были багровы...
(Шесть лет спустя Глеб побывает на месте этого взрыва. Вокруг
стомильной залитой водой воронки росла трава выше всадника. Странные, не
виданные нигде более птицы кричали вечерами, и кто-то ревел вдали,
огромный. Вода похожа была на нефть - а вернее, на ту воду, что наполняла
пыльный мир. Пить ее было нельзя. Лошади страдали от жажды сильнее, чем
люди, и экспедиция не стала долго задерживаться на этих темных берегах...)
- Я думаю, вы лучше, чем... кто-нибудь другой... поймете меня... -
Глеб говорил с трудом: укол морфином (приглашен был доктор чужаков -
просто потому, что был ближе всех прочих) туманил голову, обволакивал
сладким туманом. Свитки с чужими письменами разворачивались на изнанке
век, но этого никто не знал... Парвис слушал молча и внимательно. - Я
только что... освободился... вместе с моим... миром. Но пройдет еще не
один год... понимаете?.. когда образуется достаточная щель... это как
огромные льдины...
- Это я понимаю, - сказал Парвис.
- Дело обстоит так... Управление... регулирование... жизни там, у
вас... производится здесь... Вы это знаете... Женя все замечательно...
изложил... доказал... Но есть же и обратная связь, критическая...
Раздражая что-то здесь, вы гоните кровь там... успокаивая здесь,
замедляете жизнь там... но до определенных... рубежей... Если толкать еще
сильнее, там все пойдет вразнос - и вернется тройной отдачей... Если
тормозить сильнее, там затихнет, замерзнет, начнет распадаться - и распад
этот перекинется...
- Продолжайте, - сказал Парвис напряженно.
- Все на краю, на краю... еще движение... понимаете? Я сделал так,
что люди... им перестало нашептывать небо... но это проявится не сразу.
Надо помочь... Вы раскачивали Мерриленд - Америка только разгонялась от
этого... Палладия оборонялась от вас, и Союз тормозился, тормозился...
Понимаете?
- Вы хотите сказать, что мы виноваты?..
- Ну да. Пусть ненароком... Но это уже неважно. Сейчас идет обратная
индукция, и надо ждать... мощного отката... Быть готовым...
- К чему? Конкретно: к чему?
- Страшная депрессия - у вас... У нас - наверное, гражданская
война...
- Ничего не понимаю... Почему?
- Вы не видите знаки... это совсем другое.
- Что - другое?
- А, извините... это я о своем... Изменить путь не удастся, поздно,
слишком далеко... но можно попытаться направить... извините, я никак не
могу сформулировать...
- Направить - что? Куда?
- Сгармонировать... чтобы вовремя вывести из кризиса... не
промахнуться...
- Вы знаете - как?
- Знаю ли я?.. Господи, да только это я и знаю... - Глеб судорожно
вздохнул. - Я ведь теперь... последний атлант...
Господин Байбулатов и князь Голицын вошли и остановились. Громов
поднялся со скамьи, держа руку над кобурой. Двое из спецназовцев,
отобранных им, тоже встали.
Байбулатов показал ладони: пусто. Голицын засмеялся, тихо, но
отчетливо.
- Прошу прощения, господа, - сказал Глеб, - но вы сами выбрали время
для визита.
Он лежал на животе, почти ничем не прикрытый. Доктор только что
кончил вскрывать пузыри на его спине и ягодицах. Надо подсохнуть...
- У вас неплохая стража, Глеб Борисович, - сказал князь.
- У наследника тоже, - сказал Глеб.
- Я знаю, о чем вы думаете, - сказал Кирилл Асгатович. - Я не повторю
своей ошибки. Князь Кугушев отдал мне приказ: тайно ликвидировать
наследника. Я не стану. Я с вами.
- Я тоже, - сказал Голицын.
- Кугушев претендует на трон?
- Он уже на троне, - сказал Голицын. - Чем нанес мне смертельную
обиду, - он опять засмеялся.
- Что вы находите смешного, князь? - недовольно покосился на него
Кирилл Асгатович.
- Не знаю. Померещилось, что мне опять четырнадцать лет - и что у нас
набирается хорошая футбольная команда...
ИНТЕРМЕЦЦО
В марте девяносто первого, через месяц после гибели на перевале Голец
отряда генерала Стражницина, Глеб получил телеграмму с Поста Веселого:
уровень воды в Прорве начал повышаться, течение замедлилось до пяти
вершков в секунду.
- Пришли настоящие проблемы, - сказал Глеб Алику.
- Ты меня извини, - тихо ответил тот, - но я уйду, наверное, в
отставку. Все. Вахту не в силах стоять... Это ты трехжильный, а я - уже
готов.
Дыхание его даже вот так, сидя, оставалось свистящим.
- И что ты будешь делать?
- Ничего. Заберу Лизу, сяду на ковчег...
Ковчегами называли громадные железные пароходы, вмещавшие по тысяче
человек и тысяче голов скота. Они поднимались по Грани и Эридану - иногда
даже до необжитых мест. Ни монархисты, ни республиканцы не нападали на
ковчеги - и даже беглый преступник мог получить на них убежище...
- А что говорит сама Лиза?
- Она поймет.
Глеб покачал головой. В этом он не был уверен. Елизавета Ивановна
Бабочкина только внешне напоминала Варю - характером же была схожа не
более, чем фамилией. Но влюбленный Алик заметить этого не мог.
- Лиза - слишком столичный житель, - только и сказал Глеб. Он мог бы
сказать и кое-что другое, куда менее приятное, но не стал. Не так много у
него осталось друзей, чтобы терять их из-за пустяков... - Хочешь отдохнуть
от всего этого? По-настоящему отдохнуть?
Не исчезая навсегда?
- Ну?..
- К истокам Тарануса. Хотя бы примерно узнать: что нас ждет? Не брать
его в лоб, понятно, что не пробиться, в зайти с севера, с притоков
Эридана.
- Нужен будет вертолет...
- Вертолет не дам. Самолет - дам. Будете расчищать полосы...
В сентябре превращенный в амфибию Ан-2 опустился на бескрайнее
зеркало того, что позже нарекли Океаном. Месяц спустя Глеб уже знал
достоверно: затопления всех обжитых земель Транквилиума не избежать ни при
каких обстоятельствах...
Елизавета Ивановна не дождалась возвращения Алика и вышла замуж за
капитана дворцовой стражи.
Казна, истощенная бесконечной войной всех со всеми, была пуста.
Крестьяне и казаки не желали продавать хлеб за новые бумажные деньги.
Чтобы обеспечить армию и города, Глеб двинул по Предгранью иррегулярную
кавалерию: забирать хлеб силой. Глеб Борисович, шептал Байбулатов, что же
вы делаете... Парвис прислал паническую телеграмму: это путь к гибели,
хрестоматийщина. Глеб разве что не смеялся в голос. Он написал и
опубликовал Свод прав и обязанностей гражданина. Республиканцы в своей
прессе (ему регулярно доставлялись газеты и журналы из Полкан-Городка и
Железного) обрушились на Свод, но как-то растеряно: то, за что они сами
ратовали, готово было воплотиться под рукой узурпатора, - а вот на это
были не согласны даже самые умные из них. Глеб понимал, что среди
республиканцев большинство - это простые и очень хорошие люди,
бескорыстные и любящие других. Жаль, что в этом проклятом мире всегда
достигается только та цель, от которой убегаешь во все лопатки...
В октябре, как он и рассчитывал, полыхнуло - как поднесли спичку (в
каком-то смысле и поднесли) - все Предгранье. Загранье тут же двинулось на
помощь единолюбцам.
Месяц спустя Новоград объявили столицей Палладийской республики. На
континенте от гор Хольта и почти до моря Смерти власть оказалась в руках
Собрания. Лишь город Новожилов, сохранивший верность монарху, самим своим
географическим положением притягивал к себе стрелы на штабных картах.
Только старые моряки тревожились из-за поднявшегося на три вершка
уровня моря...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СРЕДИННОЕ МОРЕ
Теперь, если ты скажешь, что то, что Бог видит
как будущее, не может не произойти, хотя и не
вытекает из необходимости, - я с этим соглашусь.
Боэций
Если обогнуть дом слева, пройдя мимо пожарной бочки, поднырнув под
развешенные для просушки сероватые простыни и благополучно миновав
открытое и со всех сторон просматриваемое поле - истоптанную и обильно
посыпанную углем и шлаком площадку перед котельной (запах здесь напоминает
запах поездов, а значит - путешествий), а потом раздвинуть кусты бузины и
скользнуть в довольно сорный полумрак, то через несколько шагов (мимо кучи
старого угля, смешанного с землей, обломками полусгнивших досок и тряпьем)
упрешься в дощатый, давно не беленый забор. Еле заметная тропинка идет
вдоль него, а потом кончается вдруг, и это как раз то место, которое
нужно. Здесь доска (она чернее прочих) не прибита внизу на толстый гвоздь,
а отходит свободно. И можно протиснуться в открывающуюся щель и попасть в
густой запущенный сад. Вдоль забора идут заросли малины и ежевики,
необыкновенно колючие, совершенно непроходимые. Но кто-то пробил сквозь
них узкую дорожку, и по этой дорожке (под ноги иногда подворачиваются
бледно-коричневые грибы на тонких ножках и с морщинистыми коническими
шляпками; у них сильный и совершенно не грибной запах) можно быстро дойти
до прямой аллеи, устланной толстым слоем прошлогодних листьев. Высокие
деревья плотно обступают ее, и кроны смыкаются наверху. Аллея приводит к
круглому фонтану. Посередине его, наверное, стояла когда-то медная фигура
(две изуродованные зубилом позеленевшие ступни остались на камне, и все);
бассейна полон листьями и сухими ветками. Беседка неподалеку так густо
оплетена плющом, живым и сухим вперемешку, что в нее трудно пробраться.
Есть и фруктовые деревья. Они обломаны, но все равно цветут...
К дому можно не сворачивать. Он похож на неопрятный ящик: со всех
сторон заколочен серыми досками. Лучше прямо, мимо бывших клумб,
поднырнуть под ворота...
На этой улице дома стоят только на одной стороне. На другой, за рядом
толстенных ветвистых, с бугристыми черными стволами, деревьев - начинается
крутой спуск к морю. Так кусты и трава выше головы, но спускаться напрямик
- вовсе не обязательно. Надо пройти чуть дальше, и будет лестница, черная,
каменная, с каменными скамьями на площадках. С верхней площадки видно, как
лестница доходит до другой дороги, далеко внизу, и продолжается дальше -
бело-розовая. И эта бело-розовая - уходит прямо в море...
Оно спокойное сегодня, море. Дома стоят в нем по пояс, по плечи. От
некоторых остались только крыши. Но крыши снесет первым же штормом...
Черный, с черными мачтами бриг застыл, пришвартовавшись прямо к
низкому, чуть выступающему из воды дому. А может быть, это высокий дом, но
построили его когда-то на самом берегу...
Мальчики в школе хвастаются друг перед другом найденными в
затопленных домах ножами, каменными шарами и медведями, янтарными
собачками, чернильницами в виде медной мортиры, или лампы, или черепа... У
Билли не было ничего из этого: мама строго сказала: чужого не брать! В
дома не лазать! И - мало ли, что все так делают. Ты - не все. Ты сын
адмирала, а потому должен блюсти себя...
А тетю Олив беспокоило другое: чтобы он не подходил близко к воде. Ей
было видение, и теперь она поглядывала на море с непонятной опаской.
...Закладка в соц.сетях
