Жанр: Электронное издание
simmd001
...сказочка шрайкистов?
- Увы, нет.
- А Консул, стало быть, бросил паломников? Пытался вернуться в
столицу?
- У него был ковер-самолет его бабушки. Все складывалось удачно, пока
он не достиг места вблизи шлюзов Карлы, о котором я упоминал. Там ковер...
и он сам... упали в реку. - Я предупредил ее следующий вопрос. - Не знаю,
удалось ли ему спастись.
- А священник? Отец Хойт?
- Крестоформ воскресил его в обличье отца Дюре.
- Это настоящий отец Дюре? Или безмозглый манекен?
- Дюре, - ответил я. - Но искалеченный: у него отняли мужество.
- И он все еще в долине?
- Нет. Исчез в одной из Пещерных Гробниц. Не знаю, что с ним сталось.
Гладстон взглянула на свой комлог, а я попытался вообразить смятение
и хаос, царящие за пределами этой комнаты - в залах и кабинетах здания, на
планете, во всей Сети. Секретарь Сената, очевидно, уединилась здесь минут
на пятнадцать перед своим выступлением. Теперь ей придется позабыть об
уединении и отдыхе на несколько недель. А может, навсегда.
- Капитан Мастин?
- Умер. Похоронен в долине.
Она вздохнула.
- А Вайнтрауб и ребенок?
Я покачал головой.
- Мне снились не связанные между собой обрывки... из прошлого и
будущего. Думаю, все уже произошло, но поручиться не могу. - Я поднял
глаза. Гладстон терпеливо ждала. - Младенцу было всего несколько секунд,
когда явился Шрайк. Сол отдал ему девочку, и тот, по-моему, отнес ее в
Сфинкс... Гробницы светились очень ярко... Из них выходили... другие
Шрайки.
- Значит, Гробницы раскрылись?
- Да.
Гладстон коснулась пульта комлога.
- Ли? Прикажите дежурному офицеру соединиться с Тео Лейном и
командованием ВКС на Гиперионе. Пусть освободят корабль, на который мы
наложили арест. Кроме того, передайте генерал-губернатору, что через
несколько минутой получит от меня личное послание. - Прибор пискнул, и
Гладстон снова посмотрела на меня. - Что еще вы видели?
- Образы. Слова. Смысл от меня ускользает. Я рассказал лишь о том,
что видел отчетливо.
Гладстон слегка улыбнулась:
- Вы понимаете, что вам снятся события, которых другая личность Китса
наблюдать не может?
Я потерял дар речи. Моя связь с паломниками осуществлялась милостью
Техно-Центра, который каким-то образом соединил меня с Ламией, точнее, с
личностью в ее петле Шрюна, а через нее - и с примитивной инфосферой
паломников. Но личность Китса уже на свободе; паломников разбросало в
разные стороны, инфосфера разорвана и больше не существует. Даже
мультиприемнику требуется передатчик.
Улыбка сбежала с лица Гладстон.
- Вы можете это объяснить?
- Нет. - Я посмотрел ей в глаза. - Возможно, я просто вижу сны?
Обыкновенные сны?
Она встала.
- Вероятно, мы все узнаем, когда отыщем Консула. Если отыщем. Или
когда его корабль прибудет в долину. У меня осталось две минуты.
Что-нибудь еще?
- Хочу спросить, - отозвался я. - Кто я? Зачем я здесь?
Ее губы вновь тронула легкая усмешка:
- Каждый из нас когда-нибудь задает себе такие вопросы, господин
Сев... господин Китс.
- Это не шутка. Мне кажется, вы знаете больше, чем я.
- Техно-Центр избрал вас посредником между мной и паломниками. А
также наблюдателем. В конце концов - вы поэт и художник!
Хмыкнув, я поднялся, и мы медленно двинулись к личному порталу
Гладстон, который должен был доставить ее в Сенат.
- Какой совсем этом прок, если конец света на пороге?
- Попробуйте выяснить это на практике, взглянув на него собственными
глазами, - сказала Гладстон, вручая мне какую-то микрокарту для комлога. Я
вставил ее и посмотрел на экран: то был универсальный чип-пропуск,
обеспечивающий доступ ко всем порталам - государственным, частным и
военным. Билет на посещение конца света.
- А если меня убьют? - заметил я.
- В этом случае мы никогда не услышим ответов на ваши вопросы, -
сказала Гладстон и, коснувшись моего запястья, шагнула в портал.
Несколько минут я простоял один в ее кабинете, наслаждаясь светом и
тишиной. На одной из стен действительно висел Ван Гог, стоимость которого
превосходила бюджет многих планет. Это был интерьер арльской комнатушки
художника. Ничто не ново под луной, и безумие тоже.
Я вышел из кабинета и двинулся по коридору, ориентируясь по указаниям
комлога. Он провел меня через лабиринт Дома Правительства к центральному
терминексу, и я шагнул в портал, дабы самолично узреть конец света
Сеть имела две транспортные нуль-артерии, позволяющие посетить все
значительные миры, - Конкурс и Тетис. Я перенесся на Конкурс, на
пятисотметровый участок Циндао-Сычуаньской Панны, граничащий с полоской
Новой Земли и отрезком Приморской набережной Невермора. К Панне подходила
первая атакующая волна: от меча Бродяг ее отделяли всего тридцать четыре
часа. Новая Земля входила в список объектов атаки второй волны, уже
объявленный, и до вторжения у нее оставалось немногим больше стандартной
недели. Невермор находился в глубине Сети, на расстоянии многих лет полета
от ближайшего Роя.
Не было никаких признаков паники. Вместо того, чтобы бежать на улицы,
все спешили подключиться к инфосфере и Альтингу. Шагая по узким переулкам
Циндао, я слышал из тысяч приемников и персональных комлогов голос
Гладстон, вплетающийся странным аккомпанементом в крики уличных торговцев
и шорох шин на влажном асфальте, когда по эстакадам наверху проносились
электрорикши.
- ...как почти восемь веков назад сказал своему народу накануне
нападения другой государственный деятель: "Я не могу вам предложить
ничего, кроме крови, труда, слез и пота". Вы спрашиваете, какова наша
политика? Отвечаю. Бить врага в космосе и на суше, в воздухе и на море,
обрушить на него всю нашу мощь, всю силу, которую дают нам наша правота,
наши принципы. Вот какова наша политика...
На границе Циндао и Невермора дежурили солдаты ВКС, но поток
пешеходов выглядел достаточно обыденно. Интересно, скоро ли военные
реквизируют пешеходные эстакады Конкурса для переброски своей техники и
куда ее направят: к фронту или от него?
Я прошел на Невермор. Здесь улицы были сухие, лишь иногда асфальт
окатывало ливнем брызг от какой-нибудь взбалмошной волны - тридцатью
метрами ниже плескался и бился о гранитные опоры Конкурса океан. Небо, как
и положено для Невермора, было гнетущего цвета: коричневато-желтое с
серыми переливами - зловещие сумерки посреди дня. Витрины маленьких
магазинчиков пестрели огнями и товарами. Правда, на улицах не было
обычного оживления; люди либо толпились в лавках, либо сидели на каменных
парапетах и скамейках, сосредоточившись и прикрыв глаза, - они слушали.
- ...вы спросите, какова наша цель? Я отвечу одним словом. Победа,
победа любой ценой, победа, несмотря на все ужасы, победа, какой бы долгой
и трудной ни была дорога к ней, так как без победы нет жизни...
Очередей на основном терминексе Эдгартауна почти не было. Я набрал
код Безбрежного Моря и прошел в портал.
Аквамариновые небеса были как всегда чисты и прозрачны, а океан под
плавучим городом - темно-зеленым. Фермы морской капусты тянулись до самого
горизонта. В такой дали от Конкурса народу было меньше; улицы с дощатыми
тротуарами опустели, некоторые магазины закрылись. Несколько мужчин у
лодочного причала стояли вокруг старинного мультиприемника. В воздухе,
напоенном запахами моря, голос Гладстон звучал как-то бесцветно.
- ...даже сейчас подразделения ВКС неуклонно пробиваются к своим
базам, твердые в своей решимости, уверенные в своей способности спасти не
только миры, над которыми нависла угроза, но всю Гегемонию Человека от
самой губительной для людских душ и самой отвратительной тирании,
когда-либо оставившей свой грязный след в анналах истории.
До вторжения на Безбрежное Море оставалось восемнадцать часов. Я
запрокинул голову, почти ожидая увидеть первые отряды вражеских кораблей,
или какой-нибудь намек на орбитальные оборонительные рубежи, или
передвижения космических эскадрилий. Но нет - лишь безоблачное небо,
теплый день да плавное покачивание города на волнах.
Список миров, которым угрожало вторжение, возглавляли Небесные Врата.
Я вышел на главный терминекс Центрального Отстойника и с Рифкинских Высот
увидел прекрасный город, которому так не подходило его грубое название.
Стояла глубокая ночь. В это время суток механические уборщики работали
вовсю, выскребая щетками и ультранасадками булыжные мостовые. Но были
здесь и люди - длинные молчаливые очереди протянулись к терминексу
Рифкинских Высот. Очереди еще длиннее виднелись внизу, у порталов
Променада. За порядком наблюдала местная полиция - здоровяки в коричневых
комбинезонах. Если подразделения ВКС и перебросили сюда, то на виду они не
торчали.
Стоявшие в очередях не были местными жителями: владельцы особняков на
Рифкинских Высотах или Променаде наверняка имели собственные порталы. Судя
по виду, эти люди приехали с осушаемых участков, расположенных за парковым
поясом и папоротниковыми лесами. Они приближались к порталам молча, с
терпеливым стоицизмом туристов, бредущих по тематическому парку к
очередному аттракциону. Лишь у немногих с собой было что-то крупнее
дорожной сумки или рюкзака.
Неужели мы воспитали в себе такое самообладание, что способны вести
себя с достоинством даже перед лицом вторжения?
Небесным Вратам оставалось тринадцать часов до Момента Икс. Я
настроил комлог на Альтинг.
- ...если мы сможем противостоять этой угрозе, наши любимые миры
останутся свободными, и жизнь Сети двинется вперед, к будущему,
исполненному света. Если же потерпим поражение; вся Сеть, Гегемония, все,
что мы знали и любили, погрузится в пропасть новых Темных Веков, куда
более зловещих и продолжительных, ибо научные достижения будут обращены
против человека, направлены на уничтожение самого понятия о свободе. И
потому давайте отдадим все силы исполнению нашего долга, наших
обязанностей. Будем вести себя так, чтобы, если Гегемонии Человека, ее
Протекторатам и союзникам суждено просуществовать еще тысячи лет,
человечество повторяло бы: "То был их звездный час".
И вдруг где-то внизу, в тихом, пахнущем свежестью городе, началась
перестрелка. Сначала донесся треск автоматных очередей, его заглушили
басовитый гул полицейских парализаторов, людские крики и шипение лазерных
ружей. Толпа на Променаде хлынула к терминексу, но вынырнувшие из парка
десантники ослепили людей галогенными прожекторами. Из мегафонов
разнеслись призывы восстановить очередь или разойтись. Толпа замерла,
шарахнулась назад и тут же подалась вперед, заколебалась, как медуза в
водовороте, а затем, подгоняемая звуками выстрелов, гремевшими все громче
и ближе, ринулась к платформам порталов.
Полицейские принялись швырять гранаты со слезоточивым и рвотным
газом, и в ту же минуту между толпой и порталами вспыхнули фиолетовые
защитные поля. Эскадрильи военных ТМП и полицейских скиммеров двинулись
над городом на бреющем полете, шаря по улицам прожекторами. Один луч
поймал меня, задержался, пока мой комлог не мигнул в ответ, и заскользил
дальше. Начинался дождь.
Вот и все наше самообладание.
Полицейские окружили государственный терминекс Рифкинских Высот и
начали эвакуацию через служебный портал Атмосферного Протектората - тот
самый, который доставил меня сюда. Я решил отправиться дальше.
Залы и вестибюли Дома Правительства охранялись десантниками ВКС,
которые проверяли всех выходящих из порталов, несмотря на то, что это был
самый защищенный от постороннего доступа терминекс в Сети. По дороге к
жилому крылу, где находились мои комнаты, я миновал по меньшей мере три
контрольных пункта. Внезапно охранники оттеснили всех из главного
вестибюля, перекрыв ведущие к нему коридоры: через несколько секунд
показалась Гладстон, сопровождаемая шумной толпой советников, референтов и
генералов. Заметив меня, она, к моему удивлению, остановилась (вся свита с
некоторым опозданием последовала ее примеру) и обратилась ко мне сквозь
строй вооруженных до зубов морских пехотинцев:
- Как вам понравилась моя речь, господин Никто?
- Весьма, - ответил я. - Впечатляет. И, если не ошибаюсь,
заимствована у Уинстона Черчилля.
Гладстон улыбнулась и слегка пожала плечами.
- Если уж воровать, то у забытых мастеров. - Улыбка на ее лице сразу
же погасла. - Что происходит на границах?
- Люди начинают понимать что к чему, - ответил я. - Будьте готовы к
панике.
- Я всегда к ней готова, - отрезала Мейна Гладстон. - Что с
паломниками?
Я удивился.
- Паломники? Но я... не спал.
Нетерпеливая свита Гладстон и безотлагательные дела увлекали ее
прочь.
- Возможно, вам больше не надо спать, чтобы видеть сны, - крикнула
она на ходу. - Попробуйте!
Я посмотрел ей вслед и отправился искать свои комнаты. Уже стоя перед
дверью, я вдруг отвернулся, испытывая острое отвращение к себе самому, ибо
единственное, чего мне хотелось, - это забраться под одеяло и, уставившись
в потолок, оплакивать Сеть, маленькую Рахиль и собственную судьбу. И я
бежал, бежал в страхе и смятении перед ужасом, надвигающимся на всех нас.
Я покинул жилое крыло Дома Правительства и, оказавшись во внутреннем
саду, побрел по дорожке куда глаза глядят. Крошки-микророботы жужжали в
воздухе, как пчелы. Один из них проводил меня из розария к узкой тропинке,
которая вилась между зарослями тропических растений и вела к уголку Старой
Земли с мостиком над ручьем. Вот и каменная скамья, где мы беседовали с
Гладстон.
"Возможно, вам больше не надо спать, чтобы видеть сны. Попробуйте!"
Я с ногами забрался на скамью, уперся подбородком в колени, прижал
кончики пальцев к вискам и закрыл глаза.
32
Мартин Силен корчится и бьется в чистой поэзии боли. Двухметровый
стальной шип, вонзившийся в его тело между лопаток, выходит из груди
тонким страшным острием. Обмякшие руки не в силах дотянуться до кончика
шипа. Трения здесь не существует, и потные ладони никак не могут уцепиться
за сталь, скользят. Сам шип тоже скользкий, и тем не менее соскользнуть с
него невозможно - поэт насажен на него надежно, как бабочка на булавку
энтомолога.
Крови нет.
Когда разум вернулся к нему, пробравшись сквозь безумную завесу боли,
Мартин Силен принялся размышлять над этой загадкой. Крови нет. Но есть
боль. О да, боли здесь предостаточно. Она превосходит самые дикие вымыслы
поэтов, выходит за пределы человеческого терпения и самого понятия о
страдании.
Но Силен терпит эту боль. И страдает.
В сотый, тысячный раз он кричит. Это просто вопль, бессмысленный,
нечленораздельный. В нем нет даже хулы. Силен кричит и корчится, затем
бессильно обвисает. Шип слегка подрагивает в такт конвульсиям. Выше, ниже,
позади - везде висят люди, но Силен на них не глядит. Каждый заключен в
свой личный кокон страдания.
"За что этот ад, - думает Силен словами Марло, - и за что я не вне
его".
Но он знает, что вокруг не ад. И не загробная жизнь. И не какое-то
ответвление реальности - шип проходит через его плоть. Восемь сантиметров
самой настоящей стали сидят в его груди. А он все жив. И хоть бы капля
крови на теле! Где бы ни находилось это место, как бы оно ни называлось,
это не ад и не жизнь.
Что-то непонятное творилось здесь со временем. Силену и раньше
доводилось оказываться в ситуациях, когда оно растягивалось и замедлялось,
- к примеру, в зубоврачебном кресле или в приемном покое больницы с
почечными коликами; время еле ползет - и даже почти останавливается, когда
стрелки биологических часов словно замирают от страха. Но даже тогда оно
все же идет. Дантист в конце концов завершает свои манипуляции.
Ультраморфин снимает боль. А здесь, в отсутствии времени, сам воздух,
казалось, застыл. Боль - пена на гребне волны, которая все никак не
разбивается о камни.
Силен снова кричит от гнева и боли. И снова корчится на своем шипе.
- Проклятие! - выговаривает он наконец. - Проклятый сукин сын. - Эти
слова - отголоски другой жизни, сновидений, в которых он жил до дерева.
Силен почти не помнит той жизни, даже то, как Шрайк принес его сюда,
насадил на шип да так и оставил.
- О Боже! - восклицает поэт и цепляется за сталь, пытаясь
подтянуться, чтобы уменьшить вес тела, безмерно усиливающий безмерную
боль.
Пейзаж внизу виден Силену на много миль. Это застывшая, словно
изготовленная из папье-маше диорама долины Гробниц Времени и пустыни. Тут
есть даже миниатюрные копии мертвого города и далеких гор. Что за чепуха!
Для Мартина Силена сейчас существуют только дерево и боль, сплавленные
воедино. В пору его детства, еще на Старой Земле, они с Амальфи Шварцем,
его лучшим другом, посетили как-то христианскую общину в
Северо-Американском Заповеднике и, познакомившись там с примитивной
теологией христиан, потом частенько подтрунивали над идеей распятия. Юный
Мартин растопыривал руки, вытягивал ноги, задирал голову и объявлял:
"Кайф; весь город как на ладони", а Амальфи покатывался со смеху.
Силен кричит.
Время здесь застыло в неподвижности, и все-таки постепенно разум
Силена вновь начинает работать в режиме последовательных наблюдений,
воспринимать еще что-то помимо разрозненных оазисов чистого, полнозвучного
страдания в пустыне глухой муки. И этим ощущением собственной боли Силен
вводит время в царство безвременья, где вынужден отныне существовать.
Сначала он просто выкрикивает ругательства. Кричать тоже больно, но
гнев проясняет мысль.
Затем в сознание возвращается ощущение времени. В периоды изнеможения
между воплями и приступами смертельной боли Силену удается хоть как-то
разграничить страдания десяти минувших секунд и те, что еще впереди. И от
этого становится чуть-чуть легче. Хотя боль все еще нестерпима, все еще
разбрасывает мысли, как ветер - сухие листья, но все-таки она уменьшается
на какую-то неуловимую каплю.
И Силен сосредоточивается. Он кричит и корчится, возвращая логику в
сознание. Поскольку сосредоточиться тут особо не на чем, он выбирает боль.
Оказывается, боль имеет свою структуру. У нее есть фундамент. Есть
стены и контрфорсы, фрески и витражи - замысловатая готика страдания. Но
даже исходя криком и извиваясь всем телом, Мартин Силен исследует
структуру боли. И внезапно понимает, что это стихи.
Силен в десятитысячный раз выгибает тело и вытягивает шею, ища
облегчения там, где облегчения не существует по определению, и вдруг
замечает в пяти метрах над собой знакомую фигуру, сотрясаемую немыслимым
ураганом страдания.
- Билли! - выдыхает Силен. Наконец-то его мозги заработали.
Взгляд его бывшего сеньора и покровителя, ослепшего от боли, совсем
недавно ослеплявшей Силена, устремлен в бесконечность, но, услышав свое
имя в этом месте без имен и названий, он все же слегка поворачивает
голову.
- Билли! - кричит Силен и снова теряет зрение и способность мыслить
из-за острого приступа боли. Он сосредоточивается на структуре боли,
мысленно ведя пальцем по ее схемам, как бы взбираясь по стволу, ветвям,
сучьям и шипам адского дерева. - Ваша милость!
Силен слышит голос, пробивающийся сквозь крики; с удивлением
осознает, что и крики, и голос - его собственные:
...Ты - лунатик,
Живущий в лихорадочном бреду;
Взгляни на землю: где твоя отрада?
Есть у любого существа свой дом,
И даже у того, кто одинок,
И радости бывают, и печали -
Возвышенным ли занят он трудом
Иль низменной заботой, но отдельно
Печаль, отдельно радость. Лишь мечтатель
Сам отравляет собственные дни,
Свои грехи с лихвою искупая.
[Д.Китс "Падение Гипериона". Песнь
первая, 131-141 (Пер.Г.Кружкова)]
Он знает, эти стихи написаны не им, а Джоном Китсом, но чувствует,
как каждое слово все глубже структурирует хаотический океан боли вокруг
него. Силен постигает наконец, что боль - его спутница с самого рождения.
Таков дар поэту от вселенной. То, что он испытывает сейчас, - лишь
физический аналог боли, которую он чувствовал и безуспешно пытался
переложить в стихи, пришпилить булавкой прозы все годы своей
бессмысленной, бесплодной жизни. Это хуже, чем боль, это несчастье, потому
что вселенная предлагает боль всем, и
...лишь мечтатель
Сам отравляет собственные дни,
Свои грехи с лихвою искупая.
Силен выкрикивает великие слова - это уже не тот, бессмысленный
вопль. Исходящие от дерева волны боли - невидимые и неслышимые - на
какую-то долю секунды стихают. Среди океана погруженных в свою боль
мучеников появился островок инакомыслия.
- Мартин!
Силен выгибается и поднимает голову, пытаясь разглядеть хоть что-то
сквозь туман боли. Печальный Король Билли смотрит на него. СМОТРИТ.
Затем он выкрикивает короткое слово, в котором ценой неимоверного
усилия Силен угадывает просьбу: "Еще!"
Поэт заходится от боли, извивается, как безмозглый червяк, но, когда
он затихает, изнеможенно качаясь на шипе, а боль, не уменьшаясь, просто
изгоняется токсинами усталости из двигательных участков коры его мозга,
внутренний голос то кричит, то шепчет:
Дух всесильный - ты царишь!
Дух всесильный - ты скорбишь!
Дух всесильный - ты пылаешь!
Дух всесильный - ты страдаешь!
О дух! Я почил
В тени твоих крыл,
Поник головою всклокоченной.
О дух! Как звездой
Я грежу одной
Твоею туманною вотчиной.
[Д.Китс "Песня" (Пер. В.Багно)]
Небольшой круг молчания расширяется, захватывая несколько соседних
ветвей и десяток шипов, отягощенных людскими гроздьями.
Силен поднимает глаза на Печального Короля Билли и видит, как его
повелитель - жертва его предательства - открывает свои печальные глаза. В
первый раз за два с лишним века покровитель и поэт встречаются взглядами.
И Силен произносит слова, ради которых вернулся сюда и угодил на шип:
- Ваша милость, простите меня.
Прежде чем Билли успевает ответить, прежде чем хор криков заглушает
всякий мыслимый ответ, воздух меняет цвет, замороженное время бьет
хвостом, и дерево содрогается, словно проваливаясь на метр. Силен кричит
вместе с другими, ибо ветвь трясется, и шип, на который он нанизан, рвет
ему внутренности.
Открыв глаза, Силен видит, что небо настоящее, пустыня настоящая,
Гробницы светятся, ветер дует, и время началось сызнова. Пытка не стала
легче, но сознание прояснилось.
Мартин Силен смеется сквозь слезы.
- Смотри, мамочка! - хихикая, кричит человек со стальным копьем в
разрубленной груди. - Весь город как на ладони!
- Господин Северн? С вами все в порядке?
Стоя на четвереньках, задыхаясь, я повернул голову на голос. Глазам
было больно, но никакая боль не может сравниться с тем, что я только что
испытал.
- С вами все в порядке, сэр?
В саду, кроме меня, никого не было. Голос исходил из микроробота,
жужжавшего в каком-то полуметре от моего лица и, видимо, принадлежал
какому-нибудь охраннику из Дома Правительства.
- Да, - произнес я наконец, поднимаясь на ноги и отряхивая с колен
гравий. - Все нормально. Просто я вдруг почувствовал боль.
- Медицинская помощь может быть оказана вам в течение двух минут. Ваш
биомонитор сообщает, что органических повреждений нет, но мы можем...
- Нет, нет, - поспешно сказал я. - Все нормально. Ничего не надо.
Оставьте меня одного.
Микроробот вспорхнул вверх, как испуганная пичужка.
- Слушаюсь, сэр. Вызывайте нас, если что-то понадобится. Мониторы
сада и территории немедленно отреагируют.
Я покинул сад, прошел через главный вестибюль Дома Правительства -
куда ни глянь, везде загородки и охрана - и вышел на живописные просторы
Оленьего Парка.
У пристани было тихо, река Тетис выглядела как никогда пустынной.
- Что происходит? - спросил я у одного из охранников на пирсе.
Тот связался с моим комлогом, получил подтверждение моего высокого
статуса и разрешение секретаря Сената, но отвечать не спешил.
- Порталы ТКЦ отключены, - пробормотал он наконец. - Река направлена
в обход.
- Отключены? Хотите сказать, что река больше не течет через Центр?
- Угу.
К нам приблизилась небольшая лодка, и охранник опустил забрало шлема,
но, узнав сидевших в ней мужчин в форме, вновь открыл лицо.
- Могу я отправиться в эту сторону? - Я указал вверх по течению, где
маячили порталы - высокие прямоугольники, сотканные из непрозрачной серой
мглы.
Охранник пожал плечами:
- Да, только обратно вам потом здесь не пройти.
- Это неважно. Могу я воспользоваться лодкой?
Охранник пошептался со своим микрофоном и кивнул:
- Валяйте.
Я осторожно ступил в ближайшее ко мне суденышко и уселся на заднюю
скамью, держась за планшир. Когда лодка перестала качаться, я нажал кнопку
подачи энергии и скомандовал:
- Старт.
Электродвигатели зажужжали, лодка сама отдала швартовы и повернулась
носом к реке: я приказал ей плыть вверх по течению.
Никогда не слышал, чтобы часть реки отсекалась, но занавес порталов
действительно превратился в одностороннюю, полупроницаемую мембрану. Лодка
с жужжанием пронеслась через нее, я стряхнул несуществующих мурашек и
...Поділитися у соцмережах
