Жанр: Электронное издание
SETFREE
.... Ниневия, Вавилон, Афины,
Сиракузы, Александрия - эти первые, неуклюжие попытки объединения,
создавали краткий период стабильности, давали передышку, во время которой
зародился дух исканий. Человек должен был пробовать, проделывать опыты,
прежде чем понял, как надо начинать. Но уже двести лет назад он
по-настоящему начал... Политические распри, дипломатические интриги, войны
девятнадцатого и двадцатого столетий - все это было последней вспышкой
костра, на котором, как феникс, сгорела старая цивилизация, озарив
рождение новой цивилизации. Той, которой служим мы...
- Человек всегда живет на заре существования, - сказал Каренин. - Жизнь
- всегда начало и только начало. Она начинается беспрерывно и вечно. И
каждый наш новый шаг кажется нам огромней предыдущего, но он лишь
подготовка к следующему. Сто лет назад наше Современное Государство
показалось бы просто мечтой, утопией; теперь же это привычные условия
нашего существования. Но я задумываюсь о возможностях человеческого мозга,
которые вот-вот развернутся под эгидой прочного покоя, обеспеченного ему
этим государством, и эти величественные горы кажутся мне такими
ничтожными...
6
Около одиннадцати часов Каренин пообедал, после чего проспал два часа
под своим одеялом из искусственного меха. Когда он проснулся, ему принесли
чай, после чего Гарденер, зная, что это его заинтересует, сообщил ему о
некоторых затруднениях, возникших в Гренландии и на Лабрадоре в связи с
моравскими школами. Затем некоторое время он провел в одиночестве, после
чего к нему снова пришли Рэчел Боркен и Эдит Хейдон. Позже к ним
присоединились Эдвардс и Кан, и разговор зашел о любви и месте женщины в
возрожденном мире.
Над Индией в мерцающем мареве лежала гряда облаков; на востоке отвесные
скалы, возносящиеся над пропастью, ослепительно сверкали под солнцем.
Время от времени где-нибудь трескалась скала, и огромные куски ее летели в
бездну, или внезапно со страшным грохотом обрушивалась лавина снега, льда
и камней, повисала над бездной, как серебристая нить, и исчезала
бесследно...
Вначале Каренин больше молчал, и Кан, чьи стихи пользовались большим
успехом, заговорил о любви-страсти. Он сказал, что во все века, с первых
дней возникновения человечества страстная личная любовь всегда была его
заветной мечтой, но только теперь она наконец стала действительностью. Это
была греза, за которой из поколения в поколение устремлялись люди, но она
всегда ускользала от них в последний миг, когда, казалось, уже готова была
осуществиться. На тех, кто стремился к ней слишком упорно, она почти
неизменно навлекала гибель. Теперь, освободившись от всего низменного и
темного, поднявшись над обыденностью, каждый мужчина и каждая женщина
обретают надежду на торжествующую, осуществленную любовь. Новая эра - это
Заря Любви...
Каренин слушал Кана, грустно задумавшись, и голос поэта словно бился об
это молчание не в силах его преодолеть. Сначала Кан говорил с Карениным,
но вскоре уже обращался и к Эдит Хейдон и к Рэчел Боркен. Рэчел слушала
его молча, а Эдит наблюдала за Карениным и упорно избегала взгляда Кана.
- Я знаю, - сказал Каренин наконец, - что многие разделяют такую точку
зрения. Я знаю, что увлечение любовью сейчас охватило весь мир. "Цветение"
- великое стремление украшать жизнь, делать ее изящной, не могло не
сказаться и тут. Я знаю, когда вы говорите: мир освобожден - вы хотите
сказать, что он освобожден, чтобы любить. Там внизу, под этими облаками,
пребывают влюбленные. Мне известны ваши стихи и песни, Кан, ваши почти
мистические песни, в которых наш старый огрубевший мир растворяется в
сияющей дымке любви - плотской любви... Но вы не правы, вы ошибаетесь,
по-моему. Вы молоды, наделены могучим воображением и видите жизнь...
пылко, глазами молодости. Однако сила, которая привела человека на эти
вершины, под эту чуть подсиненную черноту неба и манит его вдаль - в
грозную, величественную безграничность будущего, - это сила более мощная,
более зрелая, более высокая, чем чувства, которые вы воспеваете... Всю мою
жизнь (это было неотъемлемой частью моей работы) мне приходилось думать о
плотской любви, освобожденной от всех оков, и о том неизведанном, что
может заронить в душу человека эта полная свобода и почти безграничное
могущество. И вот теперь я вижу, что весь мир пребывает в упоительном
экстазе расточительства: "Будем петь и радоваться, будем прекрасны и
подобны богам..." Оргия только начинается, Кан... Это неизбежно, но это не
конец человечества... Подумайте, что мы такое? Еще вчера в безграничности
времени жизнь пребывала в вечном полусне, настолько глубоком, что она не
осознавала сама себя: ее отдельные воплощения, ее различные инстинкты, ее
секундные преосуществления рождались, недоуменно смотрели вокруг, играли,
испытывали желания, томились голодом, старели и умирали. Неисчислимые
вереницы зрительных восприятий: картины пронизанных солнцем джунглей,
речных заводей, дремучей чащи, - безотчетные желания, бьющиеся сердца,
распростертые крылья и скрытый, подползающий ужас вспыхивали на мгновение
жарким пламенем и исчезали без следа. Жизнь была непрерывной мучительной
тревогой, которую озаряла игра тут же гаснущих отблесков. А затем
появились мы - появился человек, и открыл глаза, и это был вопрос, и
протянул руки, и это было требование, и возникли сознание и память,
которая не умирает вместе с человеком, но живет и множится вечно - общее
сознание, всеподчиняющая воля, пытливое проникновение вглубь и дерзание,
достигающее звезд... Голод, и страх, и то, что кажется вам таким важным, -
пол - все это лишь первичные частицы жизни, из которых мы все возникли. И
я согласен с вами: все эти первичные чувства следует удовлетворить, ими
нельзя пренебрегать, с ними надо считаться, но все они будут оставлены
позади.
- Только не Любовь, - сказал Кан.
- Я говорю о плотской любви, о любви-сближении. Именно это вы и имеете
в виду, Кан. - Каренин покачал головой. - Вы не можете одновременно и
стоять под деревом и взбираться на его вершину, - сказал он.
- Нет, - помолчав, заговорил он снова, - это чувственное волнение, эти
любовные перипетии - все это одно из состояний роста, и мы перерастаем их.
До сих пор литература, искусство, взгляд на чувства и все эмоциональные
формы нашего бытия были еще совсем юношескими; книги и пьесы, радости и
надежды - все вращалось вокруг открывшегося вам чуда любви, но теперь
жизнь шагнула вперед, и сознание повзрослевшего человечества обращается к
другим предметам. Поэты, которые прежде умирали в тридцать лет, живут
теперь до восьмидесяти пяти. И вы тоже будете еще долго жить, Кан! У вас
впереди бессчетная вереница лет - и все они будут наполнены познанием...
Над всеми нами еще тяготеет чрезмерное бремя пола и различных связанных с
ним традиций, и мы должны от него освободиться. И мы уже освобождаемся от
него. Мы уже открыли тысячи различных способов отдалять смерть, так что
половой инстинкт, получивший такое сильное развитие на ранней, варварской
ступени нашего существования, чтобы в достаточной мере уравновесить
смерть, теперь стал молотом, лишенным наковальни, и бьет не по смерти, а
по жизни. Вы, молодые юноши и девушки, поэты, хотите обратить ее в
наслаждение. Что ж, наслаждайтесь. Это тоже может быть одним из способов
избавления. Очень скоро, если у вас есть мозг, достойный этого названия,
наслаждение вам надоест и вы подниметесь сюда во имя более высоких
занятий. Старые религии и новые их видоизменения все еще пытаются, как я
вижу, подавлять эти инстинкты. Пусть подавляют. Если им это удастся. В
своих последователях. Любой путь в конце концов все равно приведет вас
сюда, к вечным поискам знания, к великому упоению могуществом разума.
- Но, между прочим, - сказала Рэчел Боркен, - между прочим, половина
человечества - женщины, специально приспособлены для... для любви и
продолжения рода, хотя в этом теперь меньше нуждаются.
- Оба пола специально приспособлены для любви и для продолжения рода, -
сказал Каренин.
- Однако основное бремя несут женщины.
- Но не психологически, - заметил Эдвардс.
- Право же, - сказал Кан, - если вы говорите о любви как о какой-то
ступени в жизни человека, то не кажется ли вам, что эта ступень
необходима? Совершенно независимо от задачи продолжения рода любовь между
полами необходима. Разве не любовь, не чувственная любовь развязала крылья
воображения? Ведь без этого толчка, без этого стремления оторваться от
самого себя, стать безрассудным, забыть о себе наша жизнь была бы лишь
удовлетворением поставленного в стойло вола, не так ли?
- Ключ, которым мы отмыкаем дверь, чтобы отправиться в путешествие, -
сказал Каренин, - это средство, а не цель.
- А женщины? - воскликнула Рэчел. - Мы же существуем! Каково наше
будущее как женщин? Неужели мы только ключ, который отпирает для вас,
мужчин, двери воображения? Поговорим теперь об этой стороне вопроса. Я
постоянно думаю о ней, Каренин. А вы - что вы думаете о нас? Ведь вы,
вероятно, много размышляли над этими проблемами?
Каренин, казалось, взвешивал свой ответ, а потом сказал с расстановкой:
- Меня нисколько не интересует ваше будущее: как женщин. Меня нисколько
не интересует будущее мужчин - как самцов. Я хочу уничтожить эти
раздельные судьбы. Меня интересует только ваше общее будущее как носителей
разума, как частиц единого разума всех человеческих поколений,
продолжающих его пополнять. Ведь не только природа разделила человечество
на две специфические половины, но люди сами всеми своими институтами,
всеми своими обычаями всячески углубляют, преувеличивают это различие. Я
же хочу, чтобы женщины утратили свою специфичность. Эта мысль не нова.
Именно этого требовал Платон. Я не хочу, чтобы и дальше все шло
по-прежнему и природное различие продолжало всячески подчеркиваться. Я его
не отрицаю, но хочу уменьшить его и преодолеть.
- А пока мы... остаемся женщинами, - сказала Рэчел Боркен.
- Но нужно ли вам всегда думать о себе как о женщинах?
- Нас к этому вынуждают, - сказала Эдит Хейдон.
- Женщина, мне кажется, не перестает быть женщиной только потому, что
одевается и работает, как мужчина, - сказал Эдвардс. - Вот вы, женщины,
живущие здесь - я имею в виду женщин-ученых, - носите такую же белую
одежду, как мужчины, гладко причесываетесь и занимаетесь своей работой
так, словно на свете существует лишь один пол, и все же вы ничуть не менее
женщины - даже если и не столь женственны, как те красавицы, которые живут
там внизу, на равнине, одеваются ради удовольствия выставлять себя
напоказ, думают только о любовниках и всячески подчеркивают свое отличие
от мужчин... Наоборот, мы любим вас гораздо больше...
- Но ведь мы занимаемся нашей работой, - сказала Эдит Хейдон.
- Так какое это имеет значение? - спросила Рэчел.
- Если вы заняты работой и мужчины заняты работой, тогда, бога ради,
оставайтесь женщинами, сколько вам нравится, - сказал Каренин. - Когда я
призываю вас покончить со своей специфичностью, я думаю не об уничтожении
пола, а об уничтожении этой одержимости полом, которая превращается в
досадную и вредную помеху на пути жизни. Возможно, именно пол создал
общество, и первой формой общества была семья, то есть союз полов, первым
государством - объединение кровных родственников, первыми законами -
половые запреты. До самого последнего времени понятие нравственности
подразумевало прежде всего соблюдение определенных правил в отношениях
полов, не преступающее установленных норм. До самого последнего времени
главным жизненным интересом и целью обыкновенного среднего человека было
содержать женщину и ее детей и властвовать над ними, а главную заботу
женщины составляло стремление найти себе такого мужчину. В этом была
драма, в этом заключалась жизнь. И зависть с ревностью, порождаемые этими
стремлениями, правили миром. Вы только что сказали, Кан, что плотская
любовь - это ключ, отмыкающий двери индивидуального одиночества, а я
говорю, что до сих пор она отмыкала эти двери лишь для того, чтобы снова
замкнуть их, сделав наше одиночество парным... Быть может, все это было
необходимо когда-то, но теперь нам это не нужно. Все изменилось и
продолжает изменяться крайне стремительно. Ваше будущее, Рэчел, как женщин
сходит на нет.
- Неужели вы хотите сказать, Каренин, что женщины должны будут стать
мужчинами?
- И мужчины и женщины должны стать людьми.
- Вы хотите уничтожить женщину? Но послушайте, Каренин! Это же не
только вопрос пола. Независимо от нашего пола мы другие, чем вы. Мы
по-другому воспринимаем жизнь. Забудьте на минуту, что мы... самки,
Каренин, все равно вы увидите, что мы другие люди, с другим назначением. В
некоторых областях мы как-то удивительно неспособны. Ну, вот я нахожусь
здесь потому, что у меня есть организаторские способности, а Эдит здесь
потому, что у нее искусные и терпеливые руки. Но это ничуть не меняет того
факта, что почти вся наука в мире создана мужчиной, что мужчины и только
мужчины творят историю и можно написать историю всех народов, населяющих
землю, не упомянув почти ни одного женского имени. Но зато мы обладаем
даром преданности, умением воодушевлять, инстинктивной тягой ко всему
поистине прекрасному, жизнелюбием, особой чуткостью и зоркостью на добро и
зло. Вы знаете, что в этом отношении мужчины по сравнению с нами слепцы. И
вы знаете, что они беспокойны и порывисты. А у нас есть стойкость. Может
быть, мы не способны открывать новые горизонты или прокладывать новые
пути, но разве в будущем не предназначена для нас роль поддерживать,
восполнять и сохранять? Роль, быть может, не менее важная, чем ваша? Столь
же важная. На нас держится мир, Каренин, хотя, быть может, воздвигли его
вы.
- Вы прекрасно знаете, Рэчел, что я разделяю ваши взгляды. Я не считаю,
что женщина не должна больше существовать. Но я действительно считаю, что
женщина-кумир, плотский кумир, не имеет больше права на существование. Я
хочу, чтобы не существовало больше женщин, оружие которых - ревность, а
талант - порабощение. Я хочу, чтобы не существовало больше женщин, которых
можно завоевать, как приз, или запереть, как драгоценность. А там внизу,
на равнине, именно этому кумиру кадят фимиам.
- В Америке, - сказал Эдвардс, - мужчины дерутся на поединках,
отстаивая превосходство своей избранницы, и устраивают турниры в честь
Королевы Красоты.
- В Лахоре я видел красивую девушку, - сказал Кан. - Она, словно
богиня, восседала под золотым балдахином, а на ступеньках у ее ног сидели
трое прекрасных мужчин, одетых и вооруженных, как на старинных полотнах.
Они выражали этим свою преданность ей и ждали только ее позволения, чтобы
сразиться за нее.
- Все это выдумки самих мужчин, - сказала Эдит Хейдон.
- Я уже говорил, - воскликнул Эдвардс, - что чувственная любовь гораздо
ярче воспламеняет воображение мужчины, чем женщины! Какая женщина способна
на подобные поступки? Женщина либо просто подчиняется, либо старается
извлечь из них для себя выгоду.
- Все дурное, что есть в отношениях мужчины и женщины, обоюдно, -
сказал Каренин. - Это вы, поэты, Кан, с помощью ваших любовных песен
превращаете прекрасный товарищеский союз в возбужденный хоровод вокруг
женщины. Однако в женщине, во многих женщинах заложено нечто, радостно
откликающееся на этот призыв, они дают волю самому эгоистичному виду
эгоизма - культу собственной личности. Они становятся своим собственным
художественным творением. Они ухаживают за собой и украшают себя, как,
вероятно, не смог бы ни один мужчина на свете. Они ищут себе золоченые
балдахины. И даже когда они как будто восстают против этого, они, в
сущности, преследуют ту же цель. Я читал в старых газетах о движении за
эмансипацию женщин, возникшем накануне открытия атомной энергии. Такого
рода движения, порождавшиеся стремлением освободиться от ограниченности и
тирании пола, кончались еще более неистовым утверждением его, и женщины
снова провозглашались героинями и возвеличивались еще больше. Елена,
попадавшая в тюрьму за суфражизм, принесла по-своему не меньше зла, чем
Елена Троянская, и до тех пор, пока вы не перестанете считать себя
женщинами, - с мягкой улыбкой он погрозил Рэчел пальцем, - вместо того
чтобы считать себя просто разумными людьми, до тех пор вам всегда будет
грозить опасность стать жертвами... "еленизма". Думать о себе как о
женщине - это значит не мыслить себя отдельно от мужчины. Вы не можете
этого избежать. А вы должны научиться - ради нас и ради вас самих -
мыслить себя во вселенной рядом с солнцем и звездами. Вы не должны быть
целью наших дерзновенных стремлений, вы должны сами разделять их с нами...
И широким жестом он указал на темно-синее небо над вершинами гор.
- На все эти вопросы наука скоро даст нам ответ, - сказал Каренин. -
Пока мы сидим здесь и в довольно туманных выражениях обсуждаем на досуге,
что нужно людям и что, возможно, будет, сотни умных и пытливых мужчин и
женщин трудятся над этими проблемами уверенно и спокойно, трудятся из
любви к знанию. Теперь самой богатой жатвы мы можем ожидать от психологии
и физиологии нервной системы. Сложность отношений мужчины и женщины,
проблема живучести эгоизма - все это временные беды, и с ними будет
покончено еще в нашем веке. В один прекрасный день эти противоречия,
которые кажутся такими укоренившимися, исчезнут, все, что кажется сейчас
несовместимым, гармонично совместится, и мы будем так же решительно и
смело отливать в прекрасную форму наши тела и души, наши чувства и наши
взаимоотношения, как мы врезаемся сейчас в недра гор, и обуздываем морскую
стихию, и меняем направление ветра.
- Это будет следующая ступень, - сказал Фаулер, который тоже вышел на
террасу и молча сел на стул за спиной Каренина.
- Конечно, в старину люди были прикованы к своему городу или к своей
стране, - сказал Эдвардс, - прикованы к домам, которыми они владели, или к
работе, которой занимались...
- Я считаю, - сказал Каренин, - что способность человека к
самосовершенствованию безгранична.
- Конечно, она безгранична, - сказал Фаулер, проходя вперед и
присаживаясь на перила террасы, лицом к Каренину. - Знание неисчерпаемо, и
возможности человека безграничны... Вы не устали от разговоров?
- Мне все это очень интересно, - сказал Каренин. - Мне кажется, в
скором времени люди перестанут испытывать усталость. Вы скоро изобретете
какое-нибудь средство, которое будет очищать организм от продуктов
утомления и мгновенно восстанавливать истощенные ткани. Эту старую машину
можно заставить работать без замедления и без остановки.
- Это возможно, Каренин. Но нам еще нужно многое узнать.
- А сколько часов в сутки мы не живем полноценно, а тратим на процессы
пищеварения! Быть может, и от этого нас со временем можно будет избавить?
Фаулер утвердительно кивнул.
- А затем еще сон. Когда человек положил конец ночи, ярко осветив свои
города и дома, - это произошло всего лет сто назад, - казалось, что теперь
он, естественно, восстанет против своего восьмичасового бездействия. Быть
может, скоро мы будем глотать какую-нибудь таблетку или нас будут помещать
в поле действия какой-нибудь силы, после чего нам будет достаточно
подремать часок, чтобы снова стать свежими и бодрыми.
- Фробишер и Амир Али уже ведут работу в этом направлении.
- И наконец, все помехи, которые несет с собой старость, все
болезненные изменения, которые несут годы нашему организму, мало-помалу вы
заставляете их отступать все дальше и дальше и все увеличиваете
расстояние, отделяющее бурную и страстную юность от воздержанной старости.
Человек, который прежде неуклонно слабел по мере того, как разрушались его
зубы, и умирал, сейчас с надеждой смотрит вперед, веря, что срок его
существования на земле будет продлен еще и еще. А тело человека и все его
рудиментарные органы, все его предательские западни, в которых гнездилась
для него опасность, - вам удается все лучше и лучше справляться с ними. Вы
как бы заново лепите и перекраиваете это тело, и оно выходит из ваших рук
обновленным. А психологи учатся отливать в новую форму мозг, освобождать
его от болезненных комплексов, от дурных мыслей и побуждений, от всего,
что его угнетает, и от предрассудков и узости. И в нас все больше
повышается способность передавать по наследству то, чем мы овладели, и так
сохранять это для человечества. Человечество беспрерывно накапливает силы,
мудрость, опыт, знания и все больше подчиняет отдельную личность общей
цели. Не так ли?
Фаулер подтвердил, что это действительно так, и принялся рассказывать
Каренину о новых работах, проводящихся в Индии и в России.
- А как обстоит дело с проблемой наследственности? - спросил Каренин.
Фаулер рассказал об огромном научном материале, собранном и
исследованном гениальным Ченом, которому удалось проследить довольно
отчетливо законы наследственности и даже найти способы предопределять пол
ребенка, некоторые черты его внешнего облика и многие наследственные
особенности...
- Он действительно способен?..
- Пока еще это, так сказать, лабораторная победа, - сказал Фаулер. - Но
завтра она принесет и практические результаты.
- Вот видите, - воскликнул Каренин, с улыбкой оборачиваясь к Рэчел и
Эдит, - пока мы здесь развиваем всевозможные теории о мужчинах и женщинах,
наука уже открывает силы, которые могут раз и навсегда покончить с этим
старым спором! Если женщина станет для нас помехой, мы сведем это зло до
минимума, а если какой-нибудь тип мужчины или женщины будет нам не по
вкусу, мы не будем больше его воспроизводить. Все эти старые тела, эти
старые телесные ограничения и вся эта якобы неизбежная грубая
наследственность спадают с души человека, как сморщенный кокон с бабочки.
Сам я, например, когда слышу о чем-либо подобном, ощущаю себя именно такой
бабочкой, которая боится расправить еще влажные крылья. Ведь куда все это
нас уводит?
- За грань человеческого, - сказал Кан.
- Нет, - ответил Каренин. - Мы по-прежнему можем твердо стоять ногами
на этой земле, которая нас породила. Но воздушная сфера уже перестала быть
для нас преградой, и земной шар уже не прикован к нашим ногам, как ядро к
ступням каторжника... Скоро люди, научившиеся приспособляться к изменениям
силы тяжести, к иным давлениям и к разреженным неизвестным газам и
страшному ощущению пустого пространства, отважатся покинуть пределы Земли.
Одной этой планеты будет им уже мало; их дух заставит их устремиться
ввысь... Разве вы не видите, как их смелые корабли, сверкая на солнце,
устремятся к звездам и будут становиться все меньше и меньше, пока не
превратятся в мерцающую светящуюся точку и не растают в синеве? Быть
может, они одержат победу, быть может, погибнут, но за ними последуют
другие... И словно откроется огромное окно, - закончил Каренин.
Когда день склонился к вечеру, Каренин и его собеседники поднялись на
крышу здания, чтобы полюбоваться закатом, игрой красок на вершинах гор и
последним брезжущим сиянием. К ним присоединились еще два хирурга из
расположенных в нижнем этаже лабораторий, а затем сиделка принесла
Каренину освежающий напиток в чашечке из тонкого стекла. Был тихий
безветренный вечер; на севере в темно-синем безоблачном небе виднелись два
серебристых биплана, летевших к обсерваториям на Эвересте, который лежал в
двухстах милях отсюда за зубчатыми массивами на востоке. Все следили, как
они плыли над горами и растаяли в синеве. Потом заговорили о работе этих
обсерваторий. Понемногу разговор перешел на исследовательскую работу в
целом, которая велась сейчас во всем мире, и мысли Каренина снова
возвратились к совокупному интеллекту человечества и к великому будущему,
открывавшемуся перед человеческой мыслью. Он задавал хирургам множество
вопросов о перспективах их науки и с огромным интересом и волнением слушал
все, что они ему рассказывали.
А пока они беседовали, солнце коснулось края гор, на мгновение
превратилось в ослепительное полушарие жидкого огня, зазубренное снизу, и
скрылось за кряжем.
Каренин, прищурившись, посмотрел на его пламенеющий край, прикрыл глаза
рукой и умолк.
Внезапно он вздрогнул.
- Что с вами? - спросила Рэчел Боркен.
- Я совсем забыл... - сказал он.
- Что вы забыли?
- Я совсем забыл, что завтра меня будут оперировать. Я, Человек, провел
сегодня такой увлекательный день, что чуть было не позабыл про Марка
Каренина. Марк Каренин завтра ляжет под ваш нож, Фаулер, и весьма
вероятно, что Марк Каренин умрет. - Каренин остановил возражения, подняв
морщинистую руку. - Это не имеет значения, Фаулер. Это почти не имеет
значения даже для меня. Ну, право же, разве это Каренин сидел здесь сейчас
и разговаривал с вами? Не кажется ли вам, Фаулер, что это скорее наш общий
разум - разум всего человечества говорил во всех нас и с нами? Вы, и я, и
все мы выражали мысль за мыслью, но нить этих мыслей не принадлежала ни
вам, ни мне. Мы все познали какую-то истину. И когда человек
Поділитися у соцмережах
