Жанр: Электронное издание
SETFREE
...тельно, чтобы среди членов Совета нашелся хоть один человек,
которого можно было бы назвать по-настоящему великим; исключение составлял
Холстен, но и его одаренность ограничивалась одной узкоспециальной
областью. Однако Совету в целом было присуще чувство взятой на себя
ответственности, действия его отличались последовательностью и прямотой.
Что касается Леблана, то ему, несомненно, была свойственна благородная
простота, но и тут позволительно усомниться, был ли он по-настоящему
великим человеком или попросту добрым и честным.
Бывший король Эгберт был по-своему мудр, не лишен романтической жилки и
оказался бы заметен среди тысяч, хотя и не среди миллионов. Однако его
мемуары и даже решение писать эти мемуары как нельзя лучше характеризуют и
его самого и его соратников. Читать эту книгу очень интересно, но она
вызывает и большое недоумение. Огромную работу, проделанную Советом, он
принимает как нечто само собою разумеющееся, как ребенок - бога. Кажется,
что он совершенно не отдает себе отчета в том, насколько велико ее
значение. Он рассказывает забавные анекдоты о своем секретаре Фермине или
кузене Вильгельме, высмеивает американского президента, который, в
сущности, являлся не столько представителем американского народа, сколько
случайным изделием американской политической машины, и пространно
описывает, как он, потеряв дорогу, три дня блуждал в горах в обществе
единственного японского члена Совета. Урон, нанесенный их отсутствием,
был, по-видимому, не слишком велик и не вызвал перерыва в заседании...
Совещание в Бриссаго порой пытались изобразить как собрание всего цвета
человечества. Вознесенное причудой или мудростью Леблана на вершину гор,
оно приобрело черты некой олимпийской надмирности, а извечная склонность
человеческого ума преувеличивать такого рода сходства превратила членов
этого совещания в некое подобие богов. Однако его скорее следовало бы
сравнить с вынужденными сборищами в горах, какие, несомненно, происходили
в первые дни всемирного потопа. Сила Совета крылась не в нем самом, а в
обстоятельствах, которые обостряли работу ума, очищали души от мелкого
тщеславия, освобождали от извечных оков честолюбия и антагонизма. Это было
правительство, с которого соскоблили все вековые наслоения, и оно получило
такую свободу действий, какую могут дать только подобное очищение и
нагота. И свои проблемы оно ставило перед собой ясней и проще, без тех
запутанных и сложных процедур, которые создавали столько затруднений в
прежние времена.
3
Мир в том виде, в каком он представал тогда взорам Совета, ставил перед
ними поистине слишком грандиозную и слишком неотложную задачу, чтобы можно
было тратить время и силы на внутренние разногласия. Пожалуй, имеет смысл
обрисовать в нескольких фразах положение человечества к концу периода
воюющих государств, к критическому году, последовавшему за высвобождением
атомной энергии. Этот мир, располагавший, по нашим теперешним
представлениям, весьма скудными возможностями, впал теперь в состояние
чудовищного хаоса и бедствий.
Следует помнить, что в то время людям еще только предстояло
распространиться на огромные пространства земного шара - песчаные, горные,
необитаемые, дикие чащи, лесные пустыни и покрытые льдом полярные области
еще ждали их. Люди по-прежнему могли жить только у воды, на пригодных для
земледелия почвах, в умеренном или субтропическом климате; они густо
селились лишь в речных долинах, и все их большие города возникали либо на
судоходных реках, либо возле морских портов. На огромных пространствах
даже этой пригодной для возделывания земли мухи и москиты, разносчики
смертоносных болезней, успешно противостояли вторжению человека, и под их
охраной девственные леса стояли нетронутыми. Да, в сущности, над всей
землей, даже в самых густонаселенных районах, кишели такие рои мух и
вредных насекомых, что сейчас это представляется нам почти невероятным.
Карта населения земного шара 1950 года была бы так густо заштрихована по
берегам морей и рек, что могло бы создаться впечатление, будто homo
sapiens ["человек разумный" (лат.); определение современного человека как
биологического вида] был существом земноводным. Свои шоссейные и железные
дороги человек тоже прокладывал в низинах, лишь кое-где пробиваясь сквозь
преграды гор или взбираясь на высоту не более трех тысяч футов, чтобы
достичь какого-нибудь курорта. И даже через океан он следовал по строго
определенному пути, так что в океане были сотни тысяч квадратных миль,
куда корабли заплывали только случайно, когда их заносило туда бурей.
В таинственные земные недра под его ногами он заглянул всего на
какие-нибудь пять миль, и сорока лет еще не прошло с тех пор, как он ценой
трагического упорства достиг наконец полюсов земного шара. Неисчерпаемые
минеральные богатства Арктики и Антарктики были все еще погребены под
напластованиями вечных льдов, и неизведанные сокровища внутренних слоев
земной коры оставались нетронутыми; даже о самом их существовании он пока
не подозревал. Высокогорные области были известны только кучке проводников
и альпинистов да посетителям нескольких жалких отелей, а огромные
безводные пространства, пересекавшие массивы континентов от Гоби до Сахары
и протянувшиеся вдоль американского горного кряжа, с их чистым воздухом,
ежедневным обилием ослепительного солнечного света и тепла, торжественной
тишиной и прохладой звездных ночей и скрытыми глубоко под землей
водоемами, представлялись воображению человека областями ужаса и смерти.
Но теперь взрыв атомных бомб безжалостно разбросал огромные массы
населения, жившие до этого момента скученно в колоссальных грязных городах
той эпохи, но сельским областям. Словно какая-то грубая сила, возмущенная
человеческой слепотой, сознательно сотрясла планету, чтобы переместить
людей в более здоровые и пригодные для жизни районы. Большие города и
огромные индустриальные районы, избежавшие атомных бомбардировок,
находились вследствие краха экономики почти в таком же бедственном и
трагическом положении, как те, что пылали от взрывов, и сельские местности
были наводнены бездомными, отчаявшимися людьми. В некоторых частях земного
шара свирепствовал голод, кое-где появилась чума...
На равнинах северной Индии, где благосостояние народа из года в год все
более попадало в зависимость от железных дорог и системы ирригационных
каналов, которые наиболее фанатичные отряды повстанцев привели в
негодность, бедствия достигли неслыханных размеров: население вымирало
целыми деревнями, и никому не было до этого дела, и даже тигры и пантеры,
охотившиеся за немногими еще уцелевшими, изнуренными голодом и болезнями
людьми, уползали назад в джунгли зараженными и там погибали. В Китае
бесчинствовали разбойничьи шайки.
Стоит отметить, что от той эпохи до нас не дошло ни одного полного
описания атомного взрыва. Но сохранились бесчисленные упоминания, заметки
и частичные описания, и с их помощью следующим поколениям удалось
воссоздать картину гибели и опустошения.
Необходимо помнить, что эта картина беспрерывно, изо дня в день и даже
из часа в час изменялась, по мере того как взорвавшаяся бомба
перемещалась, выбрасывала осколки, проникала в свежий слой почвы или
соприкасалась с водой. Барнет, оказавшийся в начале октября в сорока милях
от Парижа, описывает главным образом смятение, царившее в сельских
местностях, и трудность стоявшей перед ним задачи, но все же и он
упоминает об огромных облаках пара, "закрывавших все небо на юго-западе",
и багровом зареве, видневшемся под ними ночью. Некоторые районы Парижа еще
продолжали пылать, и даже на этом расстоянии от него в импровизированных
жилищах устроилось немало людей, стороживших груды вещей, которые им
удалось награбить в горящем городе. Барнет упоминает также про отдаленный
грохот взрывов, "похожий на шум поездов, проносящихся по железному мосту".
Другие описания сходны с этим: всюду встречаются "непрерывные раскаты",
либо "глухие удары и грохот", либо что-нибудь в том же роде, и все
единодушно говорят о густой пелене пара, внезапно превращающейся в
проливной дождь, пронизанный зигзагами молний. Чем ближе к Парижу, тем
больше становилось таких стоянок, теснящих деревни, и множество людей,
часто больных и чесоточных, ютилось под самодельными навесами, потому что
им некуда было идти. Пелена пара по мере приближения к городу становилась
все более густой и непроницаемой, так что наконец дневной свет исчез
совсем и осталось лишь тусклое багровое зарево, "необычайно гнетуще
действовавшее на душу". Но и в этой зловещей полутьме еще жило немало
людей, цеплявшихся за свои жилища. Чаще всего они голодали, питаясь
овощами со своих огородов или раздобывая что-нибудь из запасов бакалейных
лавок.
Еще ближе к городу - и исследователь увидел бы перед собой полицейский
кордон, преграждающий путь тем, кто, отчаявшись, стремился возвратиться
домой или хотя бы спасти наиболее ценное имущество, оставшееся в "зоне
непосредственной опасности".
Границы этой зоны были установлены довольно произвольно. Если бы наш
исследователь мог получить туда доступ, он попал бы в зону грохота, в зону
непрекращающихся раскатов грома, странного, лиловато-красного сияния, где
все сотрясается и содрогается от непрерывных взрывов радиоактивного
вещества. Целые кварталы пылали, но дрожащие языки пламени казались
тощими, бледными призраками огня на фоне могучего малинового зарева. Оно
глядело и из пустых глазниц окон, торчащих среди руин и пожарищ.
Каждый шаг здесь был так же опасен, как спуск в кратер действующего
вулкана. Кипящий, смерчеподобный центр действия атомного взрыва мог
внезапно переместиться в любом направлении; огромные глыбы земли, куски
канализационных труб или каменной мостовой, поднятые на воздух струей
взрыва, могли обрушиться на голову исследователя, а разверзшаяся под его
ступнями бездна - поглотить его в своей огненной пучине. Едва ли
кто-нибудь, раз отважившись проникнуть в эту долину смерти и оставшись в
живых, решался повторить свою попытку. Существуют рассказы о светящихся
радиоактивных парах, разлетавшихся на десятки миль от места взрыва бомбы и
убивавших и сжигавших все, что попадалось им на пути. А пожары,
распространившиеся из Парижа в западном направлении, достигли почти самого
моря.
К тому же воздух в этом внутреннем кругу преисподней среди залитых
багровым светом руин был настолько сух и так опалял кожу я легкие, что
вызывал трудноизлечимые язвы...
Таков был конец Парижа, и такое же бедствие, только в еще большем
масштабе, постигло Чикаго, и такова же была участь Берлина, Москвы, Токио,
восточной половины Лондона, Тулона, Киля и еще двухсот восемнадцати
населенных центров и стратегически важных пунктов. Каждый из них
превратился в пылающий очаг радиоактивного распада, погасить который могло
только время, и для некоторых из них это время не настало еще и поныне. По
сей день взрывы эти еще продолжают кое-где грохотать, хотя и со все
убывающей силой и свирепостью. На карте почти каждой страны три-четыре, а
то и больше красных кольца отмечают местонахождение затухающих атомных
бомб и мертвые районы в несколько десятков миль диаметром вокруг них,
откуда человек был вынужден уйти. Там пылали музеи, соборы, дворцы,
библиотеки, галереи шедевров мирового искусства и все, что накопил
человек, создавая и совершенствуя; теперь это погребено под дымящимися
обломками и станет наследием грядущих поколений, которым, быть может,
удастся когда-нибудь исследовать эти любопытные останки...
Обездоленные городские жители, которые в черные дни осени, когда
завершилась Последняя война, наводнили сельские области, находились в
состоянии тупого отчаяния и гибли массами. Барнет описывает множество
встреч с этими несчастными, ютившимися в примитивных шалашах среди
виноградников Шампани, куда он попал в тот период, когда служил в армии
восстановления мира и порядка.
Вот, например, рассказ о дамском портном, который вышел на дорогу возле
Эпернэ и осведомился, как обстоят дела в Париже. Это был, говорит Барнет,
круглолицый человек в опрятном черном костюме (настолько опрятном, что
Барнет был поражен, увидев его жилище - шатер, сооруженный из ковров); у
него были "любезные, но несколько назойливые манеры", тщательно
подстриженные усы и бородка, аккуратно приглаженные волосы и выразительные
брови.
- Никто не бывает в Париже, - сказал Барнет.
- Но, мосье, это - большое упущение, - заметил стоявший у обочины
человек.
- Опасность слишком велика. Радиация разрушает кожу.
Брови запротестовали.
- Неужели ничего нельзя сделать?
- Ничего.
- Но, мосье, это же чрезвычайно неудобно - так жить в изгнании и ждать.
Моя жена и мой маленький сын испытывают невероятные страдания. Полное
отсутствие удобств. К тому же приближается зима. Я уж не говорю о расходах
и о том, как трудно доставать провизию... Как вы полагаете, мосье, когда
будет наконец предпринято что-либо, чтобы сделать Париж... доступным?
Барнет внимательно поглядел на своего собеседника.
- Я слышал, - сказал он, - что должно смениться несколько поколений,
прежде чем Париж снова станет доступным.
- О! Но это же чудовищно! Подумайте, мосье! Что пока будут делать люди
вроде меня? Я костюмер. Все мои клиенты, все мои интересы да прежде всего
самый мой стиль - все это немыслимо без Парижа...
Барнет посмотрел на небо, откуда начинал накрапывать дождь, на
пустынные поля, с которых уже был убран урожай, на подстриженные тополя у
дороги.
- Понятно, что вы хотите возвратиться в Париж, - сказал он, - но Парижа
больше не существует.
- Не существует?
- Нет.
- Но в таком случае, мосье, что же... что же будет со мной?!
Барнет поглядел на запад, куда уходила белая лента дороги.
- Где еще мог бы я рассчитывать... найти хорошую клиентуру?
Барнет не ответил.
- Быть может, на Ривьере? Или, скажем, в таком курортном городке, как
Хомбург? Или где-нибудь на море?
- Все это, - сказал Барнет, впервые позволяя себе осознать до конца то,
что подсознательно было для него ясно уже давно, - все это тоже, вероятно,
больше не существует.
Наступило молчание. Затем голос рядом с ним произнес:
- Но, мосье, это же немыслимо! Тогда же не остается... ничего!
- Да, не очень много.
- Человек не может вдруг взять и начать сажать картофель!
- Было бы неплохо, если бы мосье мог принудить себя...
- Вести жизнь крестьянина? А моя жена?.. Вы не знаете, какое это
утонченное, изнеженное создание! Она так трогательно беспомощна! В ее
беззащитности есть особое тонкое очарование. Она похожа на гибкую, лиану с
большими белыми цветами... Впрочем, все это вздор. Не может быть, чтобы
Париж, выстоявший против стольких бедствий, не возродился к жизни снова.
- Не думаю, чтобы он когда-нибудь возродился. Парижу пришел конец. И
Лондону тоже, и как я слышал, и Берлину. Удар был нанесен по всем
важнейшим столицам мира...
- Но... Позвольте мне в этом усомниться, мосье.
- Это так.
- Это невозможно. Цивилизации не гибнут подобным образом. Человечество
будет требовать...
- Парижа?
- Да, Парижа.
- Вы можете с таким же успехом броситься в Мальмстрем, мосье, и
пытаться возобновить вашу деятельность там.
- Я предпочитаю оставаться при своем убеждении, мосье.
- Приближается зима. Не разумнее ли было бы, мосье, подыскать себе
жилье?
- Еще дальше от Парижа? Нет, мосье. Но то, что вы сказали, мосье,
невероятно, этого не может быть, вы в каком-то чудовищном заблуждении...
Право же, вы заблуждаетесь... Я просто хотел получить от вас некоторые
сведения...
"Когда я в последний раз оглянулся на него, - пишет Барнет, - он стоял
возле придорожного столба на вершине холма и задумчиво, пожалуй, даже с
некоторым сомнением, смотрел в сторону Парижа, не замечая моросящего
дождя, который уже промочил его насквозь".
По мере того как Барнет переходит к описанию приближающейся зимы,
записи его все больше и больше пронизывает холодок уныния и не до конца
еще осознанное ощущение неотвратимо надвигающейся гибели. Вся эта огромная
масса невольных и не приспособленных к новому образу жизни кочевников не в
состоянии была осознать, что кончилась целая эпоха, что помощи и
руководства в прежнем виде ждать больше неоткуда, что время не пойдет
вспять, как бы терпеливо ни стали они этого дожидаться. И когда первые
снежные хлопья безжалостного января закружились в воздухе, многие все еще
смотрели с надеждой в сторону Парижа. И повествование Барнета делается все
мрачнее...
После возвращения Барнета в Англию тон его записок стал, быть может,
менее трагичен, но, безусловно, более суров. Англия предстала перед ним
страной испуганных и озлобленных домовладельцев, прячущих продовольствие,
искореняющих кражи и грабежи, выгоняющих каждого погибающего от голода
скитальца из каждой придорожной канавы, опасаясь, что он бесцеремонно и
бессовестно умрет на пороге у того, кто не сумеет прогнать его дальше.
Последние остатки английских войск покинули Францию в марте после того,
как находившееся в Орлеане временное правительство категорически
отказалось снабжать их продовольствием. По-видимому, это были
дисциплинированные, но, в сущности, бесполезные вооруженные отряды, хотя
Барнет и считает, что они во многом содействовали прекращению грабежей и
разбоя и поддержанию порядка. Он вернулся на родину, в голодающую страну,
- судя по его запискам, Англия в ту весну представляла собой картину
унылого терпения, что не мешало ей прибегать к самым отчаянным средствам в
поисках спасения. Она переживала еще большие страдания, чем Франция, так
как прекратился подвоз продовольствия, без которого она не могла
обходиться. Солдаты Барнета получили в Дувре хлеб, сушеную рыбу и вареную
крапиву, затем походным порядком были отправлены в Ашфорд и там распущены.
По дороге они видели на телеграфных столбах четырех повешенных: их казнили
за кражу брюквы. Работные дома в Кенте кормили, как узнал Барнет, толпы
скитальцев хлебом с примесью глины и опилок. А в Суррее не хватало даже
такой пищи. Барнет пешком направился в Винчестер, обходя подальше
отравленный атомными взрывами район Лондона, и в Винчестере ему повезло:
он получил место помощника телеграфиста на центральной телеграфной станции
и постоянный паек. Станция стояла на вершине мелового холма, на восточной
окраине города.
Здесь он помогал принимать бесчисленные шифрованные депеши,
предшествовавшие совещанию в Бриссаго, и здесь через его руки прошла
Декларация, объявлявшая об окончании войны и создании объединенного
правительства мира.
Ему нездоровилось в тот день, он чувствовал себя разбитым, и смысл
того, что он расшифровывает, не проник до конца в его сознание. Он
занимался этим машинально, как давно надоевшей обязанностью.
Декларация вызвала бурю ответных депеш, совсем его замучивших. Вечером,
когда его сменили, он съел свой скудный ужин и вышел на балкон, чтобы
покурить и проветрить голову после непривычно напряженных часов работы,
смысл которой оставался ему непонятным. Был тихий, ясный вечер. Он
разговорился с одним из своих товарищей-телеграфистов, и только тут, как
он пишет: "Я вдруг осознал, отклики каких грандиозных событий проходили
через мои руки в течение последних четырех часов. Но восторг первых минут
сменился сомнением.
- Это какое-то шарлатанство, - глубокомысленно заметил я.
Но мой сослуживец был настроен более оптимистично.
- Это значит - конец бомбардировкам и разрушениям, - сказал он. - Это
значит, что мы скоро получим из Америки зерно.
- Кто же станет посылать нам зерно, когда деньги больше ничего не
стоят? - спросил я.
И тут внезапно снизу, из города, к нам донесся звон. Соборные колокола,
ни разу за все время моего пребывания в этом городе не издавшие ни звука,
зазвонили - вначале несколько неуверенно, хрипло, словно простуженные.
Мало-помалу они оживали все больше, и мы поняли, что происходит. Это был
благовест. Мы прислушивались к нему в недоверчивом изумлении, глядя на
изможденные желтые лица друг друга.
- Значит, это правда, - сказал мой товарищ.
- Но что же можно теперь сделать? - спросил я. - Все разрушено..."
И на этой фразе, с неожиданным художественным чутьем, Барнет обрывает
свое повествование.
Приступив к делам, новое правительство с первых же шагов проявило
известное величие духа. Да, в сущности, иначе и быть не могло: его
действия требовали величия духа. С самого начала новые правители должны
были иметь перед глазами весь земной шар и рассматривать его как единое
целое, как единую проблему: уже нельзя было более заниматься им по частям.
Необходимо было сохранить его весь в целом от всякой новой попытки
атомного разрушения и обеспечить всеобщий и постоянный мир на всей земле.
От этой способности видеть мир как нечто единое зависело самое
существование нового правительства. Другого выхода не было.
Едва все существующие на земле запасы атомных бомб и аппаратура для
синтеза каролиния были захвачены, пришлось заняться роспуском или
использованием на общественных работах всех еще находившихся под ружьем
войск; а затем надо было спасти урожай, накормить миллионы бездомных
скитальцев и найти для них кров и работу. В Канаде, в Южной Америке и в
азиатской части России хранились колоссальные запасы продовольствия,
которые оказались под спудом только из-за краха денежной и кредитной
систем. Это продовольствие необходимо было как можно быстрее доставить
туда, где свирепствовал голод, чтобы спасти население этих областей от
полного вымирания. В результате восстановление путей сообщения и перевозка
этих запасов дали занятие большинству бывших солдат и наиболее
трудоспособных безработных. Борьба с бездомностью приобретала грандиозные
размеры: начав с устройства временных лагерей, жилищный комитет Совета
быстро перешел к постройкам более постоянного характера. В своей попытке
организовать эти толпы бродяг новое правительство встретило гораздо меньше
трудностей, чем можно было ожидать. Этот страшный год страданий и смертей
сделал людей необычайно покорными: они разуверились в былых традициях,
освободились от своих укоренившихся предрассудков; они чувствовали себя
пришельцами в странном чуждом мире и готовы были последовать за всяким,
кто уверенно поведет их за собой. Распоряжения нового правительства
поступали к ним вместе с лучшими из всех верительных грамот - с
продовольствием. Один старый ученый, исследователь рабочего движения,
доживший до новой эпохи, утверждает, что люди в те дни так же легко
подчинялись приказам, "как толпа рабочих-иммигрантов в чужой стране".
А тем временем стали очевидны огромные возможности использования
атомной энергии на благо общества. Новые механизмы, получившие применение
еще до войны, улучшались и множились, и Совет получил в свое распоряжение
не только миллионы рабочих рук, но также машины и энергию, благодаря
которым первоначальные его планы представлялись теперь смехотворно
ничтожными. Селения, которые предполагалось строить из дерева и железа,
строились из камня и бронзы; дороги, которые представлялись лишь узкими
полосками рельсов, на деле превращались в широкие пути, требовавшие смелых
архитектурных решений; сельское хозяйство, от которого ждали лишь
удовлетворения самых насущных нужд, теперь благодаря новым удобрениям,
химическим средствам, ультрафиолетовым лучам и научному руководству скоро
создало уже достаточное изобилие во всем.
Новое правительство предполагало начать с частичного и временного
восстановления той старой социальной и экономической системы, которая
являлась преобладающей до появления первых атомных двигателей, ибо
большинство ставшего неимущим населения земного шара давно приспособило
свои взгляды и привычки к этой системе. Дальнейшее же социальное
переустройство оно надеялось возложить на плечи своих преемников, кем бы
они ни оказались. Однако день ото дня становилось все очевидней, что это
невозможно. С тем же успехом Совет мог бы провозгласить возрождение
рабства. Когда энергия и золото стали производиться в неограниченных
количествах, капиталистическая система была разрушена и разрушена
невосстановимо; при первой же попытке ее восстановить она снова потерпела
крах. Уже перед войной половина промышленных рабочих не имела работы, и
намерение заставить их трудиться на прежних условиях работы по найму было
чревато неудачей с самого начала; полностью разрушенная система денежного
обращения уже сама по себе служила достаточным к тому препятствием, и
поэтому возникла необходимость накормить, одеть и дать кров огромной массе
людей по всей земле, не требуя от них возмещения в форме того или иного
труда. В скором времени отсутствие работы для столь огромного количества
людей стало представлять собой совершенно очевидную социальную опасность,
и правительству пришлось прибегнуть к такого рода
...Поділитися у соцмережах
