Жанр: Электронное издание
SCGENIUS
... методов количественной оценки интеллекта
все еще нет. Пяти- и десятибалльные критерии весьма грубы и
приблизительны, они субъективны даже для гимнастики, а распространившиеся
в последнее время способы подсчета коэффициента интеллектуальности есть не
что иное, как очередной статистический трюк, заменяющий один произвол
другим. Над всем этим, вдобавок, царит непонятно на чем построенное
убеждение, что истинный гений, как правило, проявляет себя сам.
Если мы и впрямь позволим себе подобные рассуждения, возникнет
реальный шанс не только лишить выдающиеся таланты встреч с себе подобными,
но и вообще не расслышать в общей сумятице их не всегда отчетливых
голосов. Уверенно отличая дебила от нормального человека, мы, к сожалению,
с той же легкостью зачисляем в сумасшедшие гения. И так будет до тех пор,
пока наука не выработает строгих количественных критериев в области
измерения интеллекта.
Но может ли существовать однозначная шкала оценок? Ведь мы только что
говорили, что интеллекты, сравнимые по развитию, весьма отличаются по
характеру проявления. Что ж, это и есть тот случай, когда имеет смысл
прямо обратиться к достижениям кибернетики. Создатели этой науки сумели
отвлечься от смысловой и ценностной характеристик главного предмета их
забот - информации. А ведь информация по формам своего проявления не менее
многообразна, чем интеллект. Более того, интеллект - это, видимо, и есть
технология переработки информации нашим мозгом.
Как можно сравнить две разные технологии?
Во-первых, по результату. Во-вторых, по затрате средств и энергии,
необходимых для достижения результата.
В технике давно существует понятие коэффициента полезного действия,
иначе говоря, полезного использования энергии. Представим себе мельницу,
на колеса которой вместо воды (та же энергия) льется информация, и на
жернова, вместо зерна, льется она же. В этом случае "водой" для
интеллекта, несомненно, будет внутренний запас сведений об окружающем
мире, а "зерном" хаотически поступающие на жернова факты, та или иная
интерпретация которых в итоге и составляет решаемую нами проблему.
Сколько получится "муки" из данного количества "зерна", определится,
в конце концов, сортом и качеством "зерна", то есть характером проблемы и
степенью предварительной упорядоченности ее элементов. Эту некую
предварительную упорядоченность принято называть структуризацией. Так вот,
хотя электронно-вычислительные уже сейчас прекрасно справляются с
полностью структурированными задачами, им еще очень и очень далеко до
человеческого мозга, уверенно управляющегося и с проблемами, весьма слабо
упорядоченными.
Чем больше шелухи способен отсеять мозг, тем плотнее он уминает
рыхлую мешанину фактов, тем сложнее задачи, которые он способен решать.
Признак настоящего разума - умение добыть зерно истины из любой груды
плевел.
Шахматист среднего уровня способен после длительного анализа позиции
найти правильный ход, однако гроссмейстер находит такой ход быстрее. На то
он и гроссмейстер. Для него в самой сложной позиции всегда содержится куда
меньше неопределенности, чем для игрока средней руки. Последнее убеждает
меня в том, что истинным гением следует признавать не гроссмейстера, а
новичка, едва знакомого с правилами игры, но быстро и уверенно находящего
единственно верный вариант при множестве существующих.
Вот, собственно, мы и подошли к интересующей нас проблеме - к "уровню
Эванса", к закону, названному так по имени известного кибернетика, впервые
применившего для оценки качества эвристических [эвристика - раздел
психологии и теории искусственного интеллекта, изучающий законы
творческого мышления] программ столь необычный на первый взгляд критерий.
Если быть более точным, то уровень Эванса для конкретного интеллекта есть
дробь, числитель которой прямо пропорционален степени устранения
первоначальной неопределенности, а знаменатель - величине усилий,
затраченных на достижение результата.
Для ЭВМ уровень Эванса определяется достаточно просто. Ведь мы знаем
и количество информации, вводимое в машину, и число элементарных операций,
составляющих программу. Другое дело естественный интеллект. Трудность
здесь, прежде всего, в выявлении первоначальной неопределенности. Одна и
та же задача, предложенная сэру Исааку Ньютону и обыкновенному студенту,
знающему дифференциальное исчисление, будет, как вы догадываетесь, далеко
не одной и той же задачей.
В поставленных автором экспериментах по контролируемому развитию
интеллекта (школа "Брэйн старз") в качестве пробных камней использовались
самые сложные и многогранные задачи, хотя уровень неопределенности для
некоторого количества испытуемых был заранее определен. Полученные
результаты позволяют признать новый метод весьма и весьма перспективным.
Разумеется, по отношению к будущему, поскольку в наши дни любая крупная
реформа в области образования связана со слишком большими расходами. Чтобы
значительно повысить уровень информации в одном месте Вселенной,
необходимо резко увеличить уровень энтропии в другом. Вот почему я не
устаю выражать самую глубокую признательность всем тем энтузиастам
вышеупомянутого эксперимента, для которых указанные обстоятельства не
показались решающими.
Каким образом связать наши рассуждения с проблемой коллективного
мышления?
Представим себе группу шахматистов, изо дня в день сражающихся с
гроссмейстером почти идеальной квалификации. Каждый раз гроссмейстер
разыгрывает новые дебюты, но в каждом сеансе дебюты эти для всех
одинаковы. Партнеры гроссмейстера не только следят за игрой друг друга, но
и обсуждают, анализируют ее. После нескольких месяцев или лет подобной
практики вся группа начинает, собственно говоря, играть против
гроссмейстера одну общую партию. Повысятся ли их шансы на успех по
сравнению с индивидуальными возможностями каждого?
Я убежден, повысятся.
Наверное, нет необходимости пояснять, что под термином "гроссмейстер"
я в данном случае понимаю природу, а под термином "способ подготовки его
противников" - метод, применявшийся в нашем закрытом эксперименте. Все
сказанное выше подтверждает, что мы близки, наконец, к созданию такой
системы, к созданию такого сообщества высоких умов, перед коллективными
усилиями которых не устоит никакая известная или неизвестная нам
субстанция".
8. СОЮЗ СЕМИ
Перечитывая статью доктора Гренвилла, Рон Куртис испытывал странное
чувство - не так уж часто приходится вникать в теоретические обоснования
эксперимента, опытным материалом которого был ты сам.
Впрочем, несмотря на это странное чувство, само воспоминание о годах,
проведенных в "Брэйн старз", не было неприятным.
В "Брэйн старз" не изучали предметов в обычном смысле. Более того, в
"Брэйн старз" изучали, в сущности, лишь один предмет - историю. Историю
знаний, историю культуры, историю цивилизаций. Доктор Гренвилл как-то
заметил по этому поводу: "Срывать плоды с древа познания пристало тем, кто
любит варить компот. Тем, кто хочет стать садоводом, следует копаться в
земле".
"Бэби-старз" копались в земле с превеликим удовольствием и все
"выкопанное" тут же пускали в дело. Доктор Гренвилл всегда предлагал одно:
ищите?
"Чем плохи, - подумал Куртис, - были наши робинзонады, когда всех нас
группами или поодиночке высаживали на необитаемом (условно, конечно)
острове, а то и на отдаленной планете? Каждый старался построить жизнь
по-своему. Да и консультантов хватало. Ничто никогда не казалось
"бэби-старз" скучным".
Неудивительно, что, закончив школу, юные бэрдоккские гении привыкли
смотреть на мир, как на объект приложения своих весьма немалых сил и
изобретательности. Привычка искать задачи посложнее стала для "бэби-старз"
второй натурой.
- Второй, - усмехнулся Куртис. И спросил вслух: - Но была ли первая?
Выйдя за школьный порог, "бэби-старз" со всею страстью юности
бросились постигать и перестраивать мир, прежде всего тот, что лежал на
расстоянии вытянутой руки.
Чувствовали они себя объектами некоего эксперимента?
Вряд ли. По крайней мере, о себе Куртис ничего такого сказать не мог,
а доктор Гренвилл в то время еще не опубликовал статью, посвященную уровню
Эванса.
Но если так, подумал Куртис, откуда усталость? Откуда это странное
торможение активности, распад, казалось бы, столь прочного союза и, как
итог, отчуждение?
Куртис заложил в пишущую машинку лист чистой бумаги. С давних пор его
фантазия чувствовала себя свободной именно на машинописном листке.
Итак, усмехнулся он, проблему надо структурировать. Для начала хотя
бы перечислить ее элементы.
Он уверенно отстучал:
Патриция Хольт.
Станислав Вентури.
Джек Боуден.
Тэрра Нэш.
Этот союз, утвердившийся еще в школе, поколебать ничто не смогло.
Признанные мастера дизайна и архитектуры, мальчики Пат, как их иногда
называли, три года назад отправились в Старый Свет оформлять
государственный павильон на одной из крупнейших международных выставок.
Назад они не вернулись. Их парижская мастерская процветала, но вдали от
остальных "бэби-старз" мальчики Пат все же что-то потеряли: в их неистовых
фантазиях не было уже того буйства, что поистине делало их работы явлением
выдающимся.
Впрочем, мальчики Пат оставили свой вклад в мировой культуре, этот их
вклад несомненен.
А будущее...
Камилл Джинтано предрекает: "Оказавшись вместе, мы вновь станем
самими собой..." Тоже эксперимент... Стоит ли бояться такого эксперимента?
Куртис, не торопясь, отстучал:
Джек Фостер.
Дик Рэнд.
Связав имена фигурной скобкой, он рядом указал - Африка.
Никто сейчас не мог указать более точного местонахождения неразлучных
друзей.
Джек Фостер и Дик Рэнд занимались социологией. Стиль их работы
кое-кого смущал: они внедрялись в гангстерские банды, участвовали в
митингах и забастовках, не раз от чрезмерного недовольства властей Фостера
и Рэнда спасал Джинтано-старший. Взгляд изнутри - таким был главный девиз
друзей.
Несколько лет назад, занимаясь исследованиями в одной из лабораторий
Центра, Фостер и Рэнд сблизились с неким африканским студентом, который,
не окончив университетского курса, был срочно отозван в свою страну, где в
скором времени возглавил правительство. Для Фостера и Рэнда их знакомство
с бывшим студентом обернулось деловым приглашением попробовать свои силы в
кипящих по-настоящему страстях и событиях. Общественная и политическая
карьера социологов-авантюристов обещала стать весьма нестандартной, но
военный переворот привел к гибели их друга и значительно изменил
политический курс страны. Никто с тех пор ничего не слышал о бэрдоккских
социологах. Однажды, правда, английский журналист, вернувшийся из
Центральной Африки, рассказал Куртису на каком-то конгрессе о бородатом
мужчине, подсевшем за его столик в диковатом тропическом аэропорту.
Бородач говорил на нескольких языках и внешне напоминал Рэнда. Но был ли
это он? И что сталось с Фостером? - этого английский журналист не знал. В
порту вспыхнула неожиданная перестрелка и бородач исчез, ничего не сказав
о себе.
Камилл... В этом деле может помочь Камилл... Разыскать Фостера и
Рэнда, уже ради этого стоило пойти на любой эксперимент.
Норман Ликуори.
Имя Нормана Куртис выделил в особую группу.
Ликуори весьма отвечал распространенному представлению о типичном
математике: узкие плечи, длинные волосы, рассеянный близорукий взгляд. Но
тщедушный юнец рос настоящим бойцом. Еще в школе он заявил, что рано или
поздно докажет знаменитую теорему Ферма, и хотя теорема осталась, кажется,
недоказанной (Ликуори был для этого слишком занят), славу юному математику
принесли работы, как раз связанные с теорией чисел. Дискутируя с
коллегами, узкоплечий математик никогда не употреблял уклончивых выражений
- "спорная формулировка" или там "неудачный подход". Нет, он всегда
выражался ясно - "безграмотная формулировка", "невежественный подход".
Кое-кто из его коллег чуть ли не с облегчением воспринял неожиданный
отъезд Нормана Ликуори в один из новых научных центров Австралии.
"Заниматься математикой по-настоящему можно только вдали от суеты, -
сказал в одном из немногочисленных интервью Норман Ликуори. - Когда на
тебя лает свора шавок, всегда есть соблазн ввязаться в драку".
На Нормане Ликуори заморские прогулки Куртиса закончились. Остальные
"бэби-старз" никогда не покидали страну. По крайней мере, надолго.
Говард Ф.Барлоу.
Куртис задумался.
Да, Говарда давно нет в Бэрдокке, но в Бэрдокке его имя на слуху.
Зоопарк Бэрдокка - детище Говарда. Всеми своими занятиями Говард привязан
к Издательскому центру Джинтано. Причудливый талант Говарда Ф.Барлоу
породил целую библиотеку, посвященную "великим немым" - животным, птицам и
рыбам. При этом Говард Ф.Барлоу не был писателем-анималистом. Поэт - вот
самое точное определение.
Не думаю, решил Куртис, что Говард нуждается в каком-то союзе.
Дональд Реви.
Пауль Херст.
О Доне Реви доктор Гренвилл говорил, что Дон научился лечить людей,
по крайней мере, понимать их недуги, раньше, чем родился, или, скажем,
научился разговаривать. С непостижимым упорством он штудировал труды всех
медицинских школ, постигал йогу, выведывал секреты у колдунов. Главным
объектом приложения своих сил и талантов он выбрал психологию. Практики он
не вел, ограничиваясь консультациями, но его приемная всегда была набита
несчастными, жаждущими утверждения. Институт социальных проблем,
возглавляемый Дональдом Реви, превратился в Мекку, куда стремились тысячи
неудачников.
"Если бы мне предоставили возможность провести повсеместную
медицинскую курацию всего населения, - признался как-то Реви, - я бы начал
с тех, кого считают практически здоровыми. Меня мало интересуют
состоявшиеся болезни. Истинного внимания заслуживают лишь те, что вот-вот
могут вспыхнуть. Мой идеал - умение диагностировать болезнь хотя бы за
сутки до ее первой вспышки".
Пауль Херст.
Куртис не смог сдержать невольную улыбку.
Пауль Херст не блистал красотой. Грубо вытесанное лицо, короткие
мощные ноги, не очень-то утонченные манеры, лишь приглаженные воспитанием
в "Брэйн старз", ко всему этому, мощная борода, падающая на грудь.
Газетчики любили дразнить Пауля Херста, мало кто знал, что самый, может
быть, знаменитый художник мира по-детски добр. Этим, к сожалению,
пользовались окружающие художника люди. В просторной столичной мастерской
Херста, как в камере чудовищного камертона, всегда гудели голоса его
бесчисленных учеников и почитателей, повторяющие его высказывания.
Дэвид Килби.
Уильям Фрост.
Анри Лаваль.
Инга Альбуди.
"Мученики".
Куртис подумал так и отчетливо увидел перед собой неулыбчивое лицо
Дэйва Килби.
"Дэйв, тебе не кажется, что мир можно не только перестраивать, но еще
и просто жить в нем?"
Дэйв не мог ответить. Он не опускался до таких проблем. Он всегда был
полон своих идей.
"Гебдомада", Союз семи.
Этот союз был создан Дэйвом и только им. Но ведь даже этот союз
распался.
После гибели Дэйва?..
Нет. Куртис покачал головой. Пожалуй, идея "Гебдомады" исчерпала себя
чуть раньше.
Куртис отчетливо вспомнил вечер, проведенный на вилле Инги Альбуди.
Он, кажется, тогда только-только вернулся из Индии, чудовищная нищета и
чудовищное величие которой здорово отрезвили его романтическую голову.
Куртиса поразил болезненный вид Инги. Пожалуй, неприятно затронула
его и некоторая холодность Дэйва, а вместе с ним и сдержанность Фроста.
Пока Куртис отсутствовал, что-то с ними произошло...
"Необходим некий новый кардинальный метод, позволивший был объединить
и сфокусировать в единой точке напряжение всех отдельных умов".
А может, это положение из статьи доктора Гренвилла уже было известно
членам Союза семи или хотя бы тем же Килби и Фросту?
Куртис задумался.
Они собрались в тот вечер на вилле Инги Альбуди - Килби, Фрост, Реви,
Лаваль, Херст и он, Куртис, но главными действующими лицами, несомненно,
являлись Килби и Фрост. Похоже, они собирались преподнести какой-то
сюрприз, потому что когда Инга села за фортепьяно, Фрост воскликнул:
- Сегодня я тоже приму участие в твоем концерте! Ты не против?
Инга улыбнулась.
Взлохматив волосы, химик повернулся к друзьям:
- Если вы примете мой эксперимент за фокус, я не обижусь. Но об одном
все же попрошу: постарайтесь сосредоточиться, станьте самим вниманием, и -
думайте, думайте!
- О чем? - удивился Лаваль.
- О главном.
- Хороший ответ, - грубовато заметил Херст. - Никогда еще не
присутствовал при фортепьянном концерте в химическом сопровождении. Это
что, новая форма герметического искусства, Билл?
Фрост отмахнулся. Он явно нервничал. Он выставил на стол изящную
черную шкатулку, на нее водрузил чашу из красной яшмы, а потом расставил
перед членами "Гебдомады" необычные голубоватые свечи. Даже Инга
оживилась. Ее ноздри раздулись:
- Мне играть что-нибудь?
- Попробуй импровизировать, - кивнул Фрост. - Мне кажется, ты поймешь
тональность.
Свет погас.
Голос Фроста странным образом совпадал с негромкими аккордами,
рождающимися под пальцами Инги.
- Тот-Гермес, направляющий Разум Вселенной. И ты, его земное
воплощение - Гермес, именуемый Трисмегистом. Я здесь, в Астрополисе,
Саптапарма, один из семи первых, первый из семи. Я вызываю вас, я
погружаюсь в эфир, я творю божественную Атму, я постигаю семь природ.
В яшмовой чаше, до того невидимой, взметнулось зеленоватое, почти
прозрачное пламя. Оно осветило узкое лицо химика, отбросив на стену
жутковатую тень.
- Соединяю семицветную палитру с семизвучной гаммой, творю гармонию,
- речитативом вел Фрост и музыка усиливала, вела его голос. - Зажигаю семь
звезд Ковша, погружаю умы в океан Истин...
Призрачное сияние вставало над яшмовой чашей, свечи перед
зачарованными членами "Гебдомады" вдруг вспыхнули. Волнение, владевшее
Фростом, передалось всем.
- Все в каждой, каждый во всех...
Речитатив Фроста, тени на стенах, колеблющееся пламя над яшмовой
чашей - все вдруг отошло куда-то.
Остались музыка и легкое головокружение.
И сразу - неслыханная ясность сознания.
Предметы, люди, их отношения, их явные и неявные связи обрели
истинность, сознание Куртиса затопила мучительная тревога. Он не понимал
ее. Он чувствовал себя богом, он все мог, но что-то его мучило. Он жадно
расширял ноздри, вдыхая тончайший запах, заполнивший комнату. Еще
мгновение и он действительно все поймет!
Но свечи погасли. Вспыхнул свет.
Первым очнулся Килби.
- Билл, это невероятно! - воскликнул он. - Кажется, мы и впрямь
кое-чего достигли! И если мы завтра, правда, выиграем у ривертаунцев...
Он обнял Фроста.
"Выиграем у ривертаунцев..."?
Странные слова. Разве Фрост не просил думать о главном? Неужели
доминантой в сознании Дэйва в те мгновения был какой-то дурацкий матч?..
Интересно, выиграли ли тогда мы или победили все же ривертаунцы?
9. ДЕТИ-ПТИЦЫ
Куртис не любил столицу - шумную и огромную.
Он бросил машину прямо против мастерской Херста. Черт с ней, пусть ее
заберет полиция! Ему хотелось поскорей ускользнуть с улицы, правда, в
холле митинговали какие-то юнцы. Но в любом случае, это была уже не толпа,
это были юнцы Херста.
Прямо на ступеньках лестницы удобно расположился мрачный бородач. Сыр
и помидоры лежали перед ним на куске загрунтованного и уже засохшего
полотна, бутылку он при появлении Куртиса спрятал.
- Пауль здесь?
Бородач мрачно выдохнул:
- Полифем у себя на острове.
"Полифем... Что-то новое..."
- Вы что, выбили Херсту глаз?
Бородач выпучил глаза. На плече Куртиса повисла девица в сиреневом
парике:
- Не дразни его. Я провожу тебя к Полифему.
Куртис усмехнулся.
Они поднялись по широкой лестнице, мимо шумной компании юнцов, не
обратившей на них никакого внимания.
- Ты из газеты? - девица крепко вцепилась в рукав Куртиса.
Он неопределенно хмыкнул.
- Если ты из газеты, Полифем тебя вздует. Ты красавчик, конечно,
Полифем тебя за это дважды вздует.
И шепнула:
- Я хочу это увидеть.
Двустворчатая дверь перед ними вдруг распахнулась. Они услышали
свирепый бас:
- Если ко мне приходит женщина, я хочу видеть в ней женщину! Джоконда
ни разу не заглянула в мою мастерскую, но если бы это случилось, я и от
нее потребовал бы вести себя как женщина!
- Сейчас он ее выбросит, - обрадовалась девица в сиреневом парике.
Она, как лиана, готова была обвиться вокруг Куртиса.
Впрочем, никого из-за дверей не выбросили, может, там, внутри, была
еще одна дверь, но Херст в нелепой зеленой курточке, начисто лишенной
рукавов, предстал перед ними.
- Пауль, ты не пытался изобразить на холсте свой голос?
- Я работаю с сюжетами более трагическими, - отрезал Херст, но его
темные глаза просветлели. - Скажем, некто Куртис, оплетенный женщинами,
как змеями.
Девица испуганно, но и польщено отпрянула:
- Вы Куртис?
- Беги вниз! - приказал Херст. - Если Флу жива, пусть принесет все, в
чем я в таких случаях нуждаюсь.
- Натурщица? - проводил Куртис взглядом девицу в сиреневом парике.
- Бывшая. Но не могу же я выставить ее из мастерской! Я не думаю, что
ты явился сюда ради этой лианы. Садись в кресло. У него три ноги, зато оно
прочное. Флу сейчас кое-что принесет, простой коктейль, от которого глаза
на лоб лезут. Арчи Мейл говорит, ты специалист по таким коктейлям.
Флу появилась почти сразу - огромная негритянка с огромным подносом.
Колоссальное достоинство, она не произнесла ни одного слова и исчезла так
же быстро, как появилась.
Пробуя коктейль, они молчали. Потом Херст удовлетворенно хмыкнул:
- Ты чем-то огорчен?
- Мне жаль Анри. Он мог распорядиться жизнью иначе.
- Еще бы! - рявкнул Херст. - Но жизнью не распоряжаются, Рон, ее
делают!
Сопя, он полез в заваленный холстами угол и извлек оттуда небольшой,
сорок на тридцать, автопортрет. Казалось, Херст сейчас зарычит с портрета,
настолько выразительно было написано грубое, сведенное яростью лицо.
- Анри понимал толк в живописи. Я собирался сделать ему подарок.
- Но откуда столько ярости? - удивился Куртис.
- Из сердца! - рявкнул Херст. - Я переполнен яростью. К тому же это
впрямь я, ты не находишь?
И помрачнел:
- Художник обречен живое обращать в мертвое... Но хотя бы видимость
жизни!.. Даже Пигмалион не умел воскрешать, этот дар он получил от
богов... Разве кто-нибудь нарисовал самолет раньше, чем до него додумались
браться Райт?.. Нет, Рон, ремесло художника бесперспективно, мы ничего не
умеем материализовывать!
Куртис не ответил.
Он смотрел на знаменитый групповой портрет выпускников "Брэйн старз",
украшавший огромную стену: мальчики Пат, Инга Альбуди, с нею рядом Лаваль,
Фрост, Куртис, сам Херст, чуть в стороне, даря пространство портрету,
Фостер и Рэнд, Ликуори и Дон Реви, наконец, добродушный Барлоу.
Казалось, Куртис не услышал Херста, потому что его вопрос никак не
был связан с только что прозвучавшими сетованиями художника:
- И все же, Пауль, твой афронт Дэйву всегда мне был непонятен...
Существует объективность, которую нельзя обойти... Он был с нами!
Понимаешь?.. Почему же ты не поместил его на этом групповом портрете?
- Он не помещался сюда! - Херст даже кулаком стукнул по колену. - Я
никогда никому этого не говорил, Рон, но в любом из вариантов, даже когда
я набрасывал фигуру Дэйва где-нибудь в углу, центр вещи сам собой
перемещался на Килби! Ты же видел наброски! Дэйв мог быть только центром
Вселенной, никак не меньше, на другое его просто не хватало. Но это
убивало всю вещь, Рон!.. Единственная моя вещь, - вздохнул он, - которая
меня победила!
- Ты и Дэйву объяснял так?
- Дэйва это попросту не интересовало.
- Но до группового портрета, Пауль, ты писал Дэйва много раз и у
тебя, кажется, не возникало проблем?
- Вот именно. До группового портрета! - Херст ухмыльнулся, будто он
знал какую-то непристойную тайну. - До группового портрета я писал Дэйва
раз двадцать и это вовсе не худшие мои работы. Но там Дэйв был один! Он
был сам по себе! Он сразу был и Вселенной и ее центром.
Херст раздраженно откинулся на спинку кресла:
- Не было афронта, никакого афронта не было, - низко прогудел он. -
Этот групповой портрет только так... Казус белли... Мы разошлись с Дэйвом
гораздо раньше... Хотя что скрывать, было время, когда идеи Дэйва казались
мне заманчивыми... Но знаешь, однажды он убил меня наповал... - Херст
снова недоуменно выпучил большие глаза. - Он спросил меня, могу ли я,
совершенно конкретный художник Херст, написать какую-то совершенно
конкретную вещь, которая окажет совершенно конкретное воздействие на
совершенно конкретного человека?.. Ну, испугать, пояснил он. Или унизить.
В конце концов, даже убить, лишь бы, черт возьми, попасть кистью в
десятку!.. Дэйв так заинтриговал меня, он это умел, ты знаешь, что я
попробовал. Никто этой вещи не видел, у меня хватило ума ее уничтожить. Но
соблазн был велик... А главное, Дэй
...Поділитися у соцмережах
