Жанр: Электронное издание
RUBAKOVS
...ституции! Как можете вы жить
без морали - вы, молодые девушки! Лучшие люди России всегда видели в вас
хранительниц чистоты! А вы! Хоть бы помалкивали!
И вышел. Девчата оторопели на миг, потом засмеялись. Ножницы снова
бодро запрыгали, позвякивая, вокруг головы Постникова.
- Вот олух старый! Башки себе помыть не может, а туда же...
- Они везде так, - сказала постниковская девочка хладнокровно. - Сами
всю жизнь помалкивали, теперь всех заткнуть рады - вот и вся их мораль.
Плюнь. Старики подают хорошие советы, вознаграждая себя за то, что уже не
могут подавать дурных примеров.
- Это кто изрек? - спросил изумленный Постников.
- Ларошфуко, - ответила девочка. - Освежить?
Час "пик" давно отхлынул, и в автобусе можно было стоять довольно
свободно. Постников поозирался-поозирался и остался в конце салона,
протянув руку к поручню и посасывая сразу две таблетки валидола. Думать он
уже не мог и только смотрел вокруг. Мысли - все как одна - казались в этой
духоте и суете нестерпимо скучными и лишними, выдуманными какими-то. Когда
автобус замирал у светофоров, становилось совсем нечем дышать. Надо было
на дачу, снуло тосковал Постников.
- Нет, ну ты послушай, чего пишет! - громко сказал, потрясая листком
письма, сидевший напротив Постникова полный мужчина в черном бархатном
костюме, по меньшей мере английском, и толкнул локтем пребывавшую между
ним и окном увешанную фирменной одеждой женщину. Женщина со скукой
смотрела в окно, а на коленях у нее сидела маленькая импортная принцесса
лет семи. На коленях у принцессы стояла авоська джинсовой ткани с
изображением какой-то монтаны, вся в ярких наклейках с пальмами; из
авоськи единообразно, как патроны из обоймы, чуть наклонно торчали четыре
горлышка портвейна розового крепкого. Дефицит где-то выбросили, глядя на
горлышки, мельком подумал Постников. Принцесса увлеченно ковыряла пробки
пальчиком. Женщина степенно повернула к мужчине увенчанную странной
прической голову. Крупная золотая серьга, колыхнувшись в ее ухе, окатила
глаза Постникова горячим лучом. Мужчина принялся читать:
- "С Колюхой не встречаюсь, не могу видеть. Но если нарвусь, полжизни
точно отниму. А было так, они с Вовиком добра насадились, а до этого еще с
Людой с лесопильни выпили по бутылке. Сел на мой мотоцикл и газанул.
Мотоцикл и встал на дыбы. То есть врезался в забор. Короче, побили стекло
лобовое, фару, зеркала, аккумулятор вытек весь. Батя озверел, да после
плюнул", - мужчина опять громко засмеялся, мотая лысеющей, лоснящейся от
пота головой. Женщина, не издав ни звука, столь же плавно отвернулась.
Сын был дома, но куда-то собирался. Губы его были пунцовыми и чуть
припухли. В воздухе мерцал осторожный запах незнакомых Постникову духов.
- А, привет! - сказал сын обрадованно. - А я уж думаю, куда ты
запропал. Мать звонила из своей Тьмутаракани - я сказал, ты еще не пришел.
- Правильно сказал, - одобрил Постников. Он был едва живой от
усталости. - Всегда говори правду.
Сын довольно хохотнул.
- Как она там? Что говорила?
- Здорова... Куда пиджак? Пиджаку на вешалке место, он же так форму
теряет!
- Плевать, пускай теряет... Что мама сказала?
- Командировку ей продлили, - сказал сын, аккуратно увешивая на
вешалку постниковский пиджак.
- Надолго?
- На неделю.
- Ничего себе! Почему?
- Да я толком не понял... некогда было вникать, знаешь.
- Ясно.
- Мясо там еще осталось, мы не все съели. Так что ужинай.
- Спасибо. Мне мама ничего не передавала?
- М-м-м... Что-то она такое говорила, погоди...
- Вспомни, пожалуйста, - Постников в одних трусах плюхнулся в кресло
у раскрытого настежь окна. В окно заглядывали молодые березки, любовно
посаженные жильцами лет десять назад. Мне тогда было сколько Свирскому
сейчас, подумал Постников и с омерзением провел ладонью по своему влажному
животу. Живот был небольшой еще, но уже трясущийся и какой-то голубоватый
- такого цвета, наверное, будет синтетическое молоко, когда всемогущая
наука подарит его людям. Постникову смертельно захотелось, чтобы жена
передала ему нечто бессмысленно лирическое, десятилетней давности. А еще
лучше - двадцатилетней. Например: я ужасно соскучилась, без тебя уснуть не
могу, а если задремываю - вижу тебя во сне... И чтобы Павка вспомнил.
- Из башки вон, - сказал Павка. - Слушай, я уйду сейчас.
- Куда?
- К Вальке. У него дээсовская выставка на квартире сегодня.
Социальные акварели.
- Когда вернешься?
- Да я, может, не вернусь. Ты ложись, не жди меня. А! - Павка хлопнул
себя по лбу. - Велела белье не занашивать. Если, говорит, сами простирнуть
не соберемся, складировать в таз под раковиной - приедет, обработает. А
то, говорит, никакой отбеливатель не возьмет.
- Ясно, - сказал Постников бравым голосом. - Ты исполнил?
- А то! Трудно, что ли?
- Молоток. Беги, ладно. Позвони только, когда сообразишь, вернешься
или нет. А то я волноваться буду, Павка.
- Ой, да плюнь! Зануда ты, отец. Как тебя любовницы терпят?
Постников подумал, что надо бы вспылить, но ни желания, ни сил на это
не обнаружил. Да и сын засмеялся, показывая, что шутит, подошел к
Постникову и ткнул вертящимся пальцем ему в живот. Живот уже просох,
почувствовал Постников, тоже засмеялся и хлопнул сына по руке.
- Утром когда вернешься?
- Ну ты что, склероз совсем? Утром же у меня тренировка.
- Тьфу, черт, суббота, - вспомнил Постников. Павка бросил себе на
спину свитер, завязал рукава на груди.
- Это... там тебе еще письмо из Штатов.
- От Эшби?
- Да я не смотрел. Пока! - Дверь лязгнула.
Это действительно было письмо от Фрэнка Эшби. Постников познакомился
с Фрэнком на конгрессе социомодельеров четыре года назад. С длинным,
непривычного вида конвертом в руке Постников пристроился обратно в свое
кресло. Из распахнутых окон дома напротив как недорезанные верещали
по-английски какие-то новые, совсем уже неведомые Постникову группы,
громко открывала душу женщина Пугачева, Боб Расческин доверительно
сообщал, что он змея и сохраняет покой, устарелый Жарр булькал "Магнитными
полями". Вечер пятницы. Хлопнула дверь внизу, и раздались громкие голоса -
Павки и Вальки. Валька, оказывается, ждал где-то здесь - то ли на
лестничной площадке, то ли в кустах под окном. "У нас у самих рыльце в
пушку!" - "У всех в пушку! Не об этом речь, не о количестве пушка, а о
наличии рыл как таковых!" - "Демагогия. Мы всех будем ругать, а нас никто
не смей, мир сразу развалится..." - "Ой, да плевали все..." Постников
прислушивался, пока голоса не пропали, но так и не понял, о чем речь.
Какие-то их дела. Сигнал с другой планеты, обрывок чужой шифровки.
"Дешифровать к утру, ротмистр, или расстанетесь с погонами!.."
"...Мы перебрали два десятка сценариев, - писал Фрэнк. - При любом из
них получается, что должно смениться еще не менее семи поколений, прежде
чем станут ощутимы изменения. Да и то мы принимали за константу
интенсивность человеконенавистнической пропаганды, которая на самом деле,
несмотря на поверхностные политические сдвиги, растет, сознательно
нагнетается средствами массовой информации и, видимо, сводит на нет
эволюционный процесс. Прогнозы самые неутешительные. Очевидно, что у
человечества нет такого запаса времени..." Постников посмотрел еще раз на
конверт, на штамп "Эйр мэйл". Больше двух месяцев этот плоский дружеский
кулечек полз поперек планеты, преодолевая расстояние, которое какая-нибудь
никому здесь не нужная "MX" покроет за тридцать семь минут. Парадоксально,
конечно... Надо марку Свирскому отнести в понедельник, мельком подумал
Постников.
Хлестнул телефонный звонок. Жена, вскинулся Постников, срывая трубку:
- Алло?
На том конце - тишина, затем изумленный женский вздох и отбой.
Конечно, Анна. От поспешности едва попадая пальцем в дырку диска,
Постников набрал номер. Не отвечали очень долго. Испытывая жгучее желание
плюнуть на все это, Постников тем не менее терпеливо ждал.
- Да?
- Это ты звонила?
Пауза.
- Я.
- А трубку-то зачем бросила?
Анна опять вздохнула.
- Просто хотела услышать твой голос, потому что испугалась, что с
тобой что-то случилось. Ты всегда чувствуешь, когда мне худо, а тут я жду,
жду, ты не едешь и не звонишь, хотя уже скоро девять. Я испугалась.
- Я только сейчас с работы, прости. Что с тобой?
- Не знаю. Не спала совсем... в половине третьего проснулась - нет,
даже раньше, наверное, в четверть. И уже больше не смогла уснуть. Такое
ясное небо, как зимой, все звезды заглядывают в окно, как зимой, а они не
должны быть как зимой ведь лето, правда? Лето... - Она надолго замолчала.
Постников ждал. - Поэтому очень страшно... такие острые, что хотелось
кричать.
- Кошмар, - сочувственно сказал Постников. - А окно занавесить нельзя
было?
- Какой ты глупый, Димка. Я занавесилась, я забаррикадировалась, я
подушкой накрылась - они все равно режут, и мозг, я так и чувствовала,
слоится, как от маленьких ножичков, на сегменты. Такие маленькие
невероятно острые ножички, как во сне жены Петепра, помнишь, в "Иосифе"?
- Кого?
- Дима! Ты так и не читал Манна? Ты должен немедленно наконец
прочесть Манна! Обещай мне!
- Обещаю, - сказал Постников.
- Я верю... И вот в какой-то момент мне показалось, что ночи мне не
пережить, понимаешь? Я не вставала сегодня, лежала, читала и ждала тебя.
Или хотя бы твоего звонка. Я еще жду.
- Манна читала?
Она легонько засмеялась.
- Переписку Ходасевича.
- И в институт не ходила?
- Боже, ну какой институт. Я позвонила Маняше...
- Имей сто друзей. И сто подруг...
- Ты все шутишь. Меня восхищает твоя способность при любых
обстоятельствах шутить, и так естественно, что действительно все невзгоды
кажутся пустяками...
Постникова, распарившегося на улице, начало теперь неприятно
познабливать у раскрытого окна. Но он боялся сказать, что мол, прости,
подожди секунду, я рубаху накину - Анна могла тут же произнести
замкнувшимся голосом: "Извини, я не буду тебе мешать", опять бросить
трубку, а потом кукситься месяц или два и только где-нибудь к первому
снегу сообщить: "Знаешь, когда ты не захотел разговаривать - помнишь,
летом? - я ощутила вдруг, что какая-то ниточка порвалась..." Постников
подобрал под себя ноги и прижал локти к бокам.
- У нас теперь собака.
- Какая собака?
- Бедлингтон. Удивительный щенок, нежный, норовистый, умница. Дочка
захотела собаку, и я не могла ей отказать. Должен же у девочки быть хоть
один друг среди всей этой своры факультетских приятелей.
- У всех должен, - сказал Постников, постукивая зубами. - У нее
терьер, у тебя - я... Угу?
Она снова засмеялась каким-то сытым смехом.
- У него родословная по обеим линиям прослежена до восемнадцатого
века. И потом, это самая модная порода сейчас. Вряд ли ты можешь
похвастаться каким-либо из этих двух достоинств.
- Вряд ли, - улыбнулся Постников.
- Это так забавно. С ним хлопот больше, чем с ребенком, не шучу.
Нужно давать витамины по часам. Сегодня я встала только дать ему витамины
по часам. И, знаешь, я ощущаю, что в моей жизни снова появился какой-то
смысл. Не представляю, как мы будем выходить из положения, когда мне
все-таки придется выйти на работу... А он, чудо такое, чувствует, что мне
трудно... он как овечка, понимаешь, и глаза - точно у "Арфистки", помнишь,
в углу?
- Какой арфистки в углу?
- Ты не был на выставке, разумеется. Боже мой, Димка, иди завтра же,
она в понедельник уезжает - это собрание маркграфов Готторп-Нассауских,
пятнадцатый век, и немножко шестнадцатый, ты этого больше нигде не
увидишь. Там страшная очередь, но Карен меня провел, я бродила полдня,
забыла обо всем, мне казалось, я живу... А потом... Почему ты не
почувствовал?
- Прости. Я был очень занят, правда.
- Занят... - сказала она и дала отбой.
Он обалдело держал трубку несколько секунд, раздумывая, стоит ли еще
позвонить. Из окна напротив, перекрывая музыкальное месиво, торжественно и
бодро зазвучали позывные программы "Время", и Постников даже сплюнул с
досады. Елки-палки, девять уже. Считай, вечера нет. "На неделю раньше
запланированного срока завершили сев озимых труженики сел Северной
Кубани", - говорил диктор поверх разделявшей дома лужайки. Опять озимые, с
тоской думал Постников, торопливо влезая в рубашку. Опять осень, опять год
прошел... Опять ни черта не успел.
"Одна-единственная модель, - писал Фрэнк, - дала утешительный
результат. Увы, эта модель абсолютно нереализуема, на ее основе невозможно
сформулировать никаких рекомендаций. Мы позволили себе отменить диссипацию
социальных функций. То, что ваш Маркс называл общественным разделением
труда. Это вызвало эффект равного осознания ответственности и мгновенное
адекватное реагирование на угрозу. Вообще говоря, что может быть
естественнее. Нелепо представить себе, допустим, стаю птиц, которая
раскололась бы на фракции с приближением холодов. Вместо слаженного отлета
к югу кто-то принялся бы убедительно доказывать, что угроза зимы - это
коммунистическая пропаганда, что зим на самом деле не бывает; кто-то
заявил бы, что зима страшна только тем, у кого лапки короче какой-то
определенной величины, вот у них пусть голова и болит; кто-то попытался бы
нагреть руки - крылья, скажем так - на продаже оставляемых на зиму
гнезд... Я уже не говорю о том, что особи, заинтересованные в торможении
эволюционного процесса и в сохранении - любой ценой, пусть даже в ущерб
популяции - неизменности существующего распорядка вещей, у людей наделены
внебиологическими средствами насилия. Вместо клыков и когтей вожака стада,
ничем, в принципе, не отличающихся от клыков и когтей прочих самцов, -
армия, ФБР, экономический остракизм, дезинформация и манипулирование
сознанием... Все же Эзоп недосчитал, когда ему велели принести с базара
самую лучшую и самую худшую вещи. Не язык нужно было взять, а мозги.
Обидно, что социальное разделение функций, которому мы, собственно, и
обязаны прогрессом, сыграет с нами теперь такую злую шутку, что именно
из-за него день пятый - день чудовищ - так и не сменится шестым днем, днем
сотворения человека..."
Хлестнул телефонный звонок. Жена, вскинулся Постников, срывая
телефонную трубку:
- Алло?
Молчание. Но кто-то дышал. Не по-женски.
- Алло!
- Павку позови, - сказал незнакомый мужской голос.
- Здравствуйте, - сказал Постников. Молчание. Пришлось ответить
самому: - Павки нет.
- Ну, передай ему: курты японские забросили. Есть его номер.
- Куда забросили-то?
- Передай: курты. Он рюхнет.
Гудки. Постников повесил трубку. Придвинул латинскую машинку. Он
давно взял себе за правило отвечать на письма немедленно - а то потом
неделями не соберешься, все некогда да некогда, а на душе висит... Вставил
лист лучшей, только для чистовиков, бумаги, перевел рычажок интервалов на
"полтора" и, стараясь не думать ни о Павке, ни вообще о чем-то конкретном,
натужно выискивая буквы на непривычной клавиатуре, начал писать: "Дорогой
сэр! Наши прогнозы не столь пессимистичны..."
Вячеслав РЫБАКОВ
СВОЕ ОРУЖИЕ
Это оказался лес. Праздничный калейдоскоп солнца и листвы.
Мимолетные, невесомые просверки паутинок. Лиловые от вереска поляны,
наполненные, как чаши, горячим медовым настоем. Мрачноватые сумерки
древних елей.
Затаенно бормочущий ручей в густой тени.
Солт пересек ручей вброд - волны мерцающего жидкого света медленно
перекатывались в воде от шагов - и сделал привал. Было около полудня,
прошло уже пять часов. Становилось жарко. Солт выпростал руки из лямок
рюкзака, лихо швырнул его на мягкий мох, лихо упал рядом. С минуту
полежал, потягиваясь, потом достал еду. Интересно, встретимся мы или нет,
благодушно думал он. Директор сказал, это совсем не обязательно. Впрочем,
и директор ничего не знал наверняка. Какой он, мой соперник? Гадать было
бессмысленно, но Солт не мог удержаться. О других городах и горожанах
знали лишь, что они есть и что они совсем другие. А какие? Солт
непроизвольно улыбался, волнение отступило, невозможно было волноваться в
таком лесу. Да и что волноваться? Первая и единственная заповедь бойца
гласила: будь собой. Как оценивают твои поступки Сокровенные, все равно
никогда не узнать. Большая птица скользнула между деревьями и шумно
взгромоздилась на толстую рыжую ветку. Солт поднял голову. Сквозь
трепещущие листья ослепительно рябили осколки солнца. Птица одним глазом
смотрела на Солта. У-у, здоровенная... Может, это и есть - он? Солт
улыбнулся птице и, закинув рюкзак на спину, двинулся дальше. Привал занял
меньше получаса.
Как его провожали... Директор города обнял и сам проверил, удобно ли
сложены вещи в рюкзаке. Отец трижды расцеловал при всем народе, прямо у
подножия лестницы. И Жале, покраснев до слез, зажмурилась и прильнула
губами к его подбородку, тоже на виду у всех...
А потом он поднялся по винтовой лестнице на круглую платформу - и
очутился в лесу.
Солт, конечно, любил свой город и был уверен в победе. Совсем не
обязательно, что случится встреча с тем, другим. Директор сказал: только
если Сокровенные не смогут отдать предпочтения никому, они как-нибудь
сведут соперников. Тогда нужно будет стараться вести себя так, чтобы
морально победить. В любой ситуации ощутить свою правоту, свое
превосходство. Ничего более конкретного даже директор не мог сказать.
Только не делать ничего, что самому не хочется. Ну, это и так ясно - какой
дуралей вздумает делать, чего не хочется. Драться я, конечно, не стану, в
сотый раз с достоинством думал Солт. Хотя в случае чего смогу за себя
постоять. Эта мысль доставила ему особенное удовольствие. Силы переполняли
его. Упиваясь уверенностью в собственном теле, он без разбега высоко
подпрыгнул и достал кончиками пальцев ветку сосны. Рюкзак грузно и мягко
поддал его по спине.
Солт знал, что победит.
Жалко того. Когда он проиграет Солту, его город расформируют. Всех
заберут в эти жуткие Внутренние миры, о которых толком ничего не
известно...
Но иначе нельзя, конечно. Это неизбежно. Население городов растет,
они должны расширяться, значит, количество их должно сокращаться. Сколько
всего городов? Солт понятия не имел. Собственно, о мире, расположенном за
формирующими город силовыми рубежами, никто ничего не знал. Но Сокровенные
знали все. Время от времени они устраивали состязание. Директор получал
сигнал и предлагал городу избрать бойца. Поднимаясь на платформу, Солт,
никак не думавший, что выбор падет на него, не подозревал, где окажется.
Но парки города он любил и очень обрадовался, что попал в лес. Он шел, а
Сокровенные наверняка следили за каждым его шагом и оценивали каждый его
шаг. Так они проверяли перспективность и жизнеспособность городов:
выигравший город расширялся, а проигравший исчезал с лица земли. Но правил
игры ни один горожанин не знал. Чем руководствуются Сокровенные, определяя
победителя, было выше человеческого понимания.
А кто такие Сокровенные? Они ни во что не вмешивались, никто никогда
их не видел и не слышал... Никто, собственно, и не стремился - только
дети, играя в Сокровенных, пытались проникнуть в эту тайну, привычную, как
зима и лето. Взрослые не задумываются над такими вопросами, у взрослых -
дела.
Ладно, думал Солт, бесшумно идя по плотному слою хвои. Столбы
голубого света висели в ярком, насыщенном ароматами воздухе. Там
разберемся. Если придется встретиться. А может, и не придется. Все-таки он
волновался. Пока все вроде нормально, все правильно - иду, лес не порчу...
Интересно, а что делает сейчас тот?
День близился к концу, когда Солт вышел на просторную поляну,
усеянную неподвижными брызгами цветов. Посреди, покосившись от старости,
стояла седая, в напластованиях зеленого мха избушка. Она была такая
неправдоподобно древняя, такая сказочная, что напоминала елочное
украшение, плавающее в золотистых лучах заката. Только курьих ног ей не
хватало. Солт замер и даже рот приоткрыл.
- Избушка-избушка, повернись ко мне передом, - негромко сказал он
потом. Но избушка и так стояла к нему передом.
- Хозяева дома? - застенчиво позвал Солт. Мальчишеское предвкушение
чудес, не оставлявшее его с самого утра, вновь усилилось.
Было очень тихо.
Солт подошел к крылечку и поставил ногу на ветхую ступеньку.
Подождал. Из какой-то вежливости к жилищу скинул рюкзак и, держа его за
лямку левой рукой, неспешно вошел.
Внутри была одна лишь комната, с узкими окнами в двух стенах, грубо
сколоченным столом и огромным сундуком у стены. Ну вот, подумал Солт, стоя
у порога и озираясь. Как удачно я набрел. В избушке никого не бывало, по
крайней мере, с осени - на полу, занесенные октябрьскими ветрами, лежали
скорченные коричневые листья. Солт положил рюкзак на стол и прошелся
взад-вперед. Половицы скрипели и прогибались. Подмести бы... Кое-как,
ногами, Солт сгреб хрупкие листья в угол и пожалел - комната потеряла свой
заброшенный уют. Вышел на крыльцо. Вечереющий лес был безмятежен.
- Ну, скажите на милость, - громко произнес Солт, - как тут можно
поступать неправильно?
Он ожидал другого - трудностей, препятствий, предельных нагрузок.
Направо - огнедышащий дракон, налево - камнепады... Происходящее походило
на каникулы. Дальше бы так. Странно, подумал Солт, глубоко вдыхая лесной
воздух, неужели утром я был еще дома? Проснулся в своей постели...
Спокойное солнце коснулось деревьев, тени ползли к избушке по росистой
траве. Хорошая завтра будет погода, с удовольствием подумал Солт. Гордясь
собой, с приятным ощущением добротно сделанного дела, он вернулся в
избушку, расстегнул рюкзак. Проглотил несколько питательных таблеток,
запил глотком воды из фляги. Хорошо! Спать можно на сундуке. Неплохо бы,
наверное, нащипать травы под голову - он читал об этом. Но рвать живую
траву только чтоб стало мягко голове лежать - казалось ему злобным
безумством. Интересно, что в сундуке?
Там стояли один на другом ящики самых разнообразных габаритов и форм.
Отблескивала сталь, матово темнела пластмасса - картина оказалась
неожиданно суровой, далеко не буколической. С легким щелчком открылся
первый - широкий, плоский, - внутри расположился целый продуктовый склад
из таблеток и тюбиков. Видно было, что выпущены они на разных фабриках и
возраст у них разный. Но Солт знал, что концентраты могут сохраняться
практически вечно.
- Спасибо, друзья, - проговорил Солт, - но у меня есть.
И вдруг сообразил, что не первый попал в эту избушку, что, быть
может, все играющие, из раза в раз, проходят этим путем. Догадка ошеломила
его. Значит, он здесь не случайно? И избушка эта, и все, что в ней - не
просто так? Он шел по лесу куда глаза глядят, километров сорок, наверное,
отмахал - а пришел, куда его вели? Ему стало зябко.
Верно, был кто-то первый, оставивший здесь еду, - возможно, незачем
оказалось нести ее дальше, возможно, заботясь о тех, кто придет потом.
Говорят, есть города, где люди голодают. Может, там даже бойца не могут
снарядить в дорогу... Наша еда самая вкусная, подумал Солт и, вытряхнув на
ладонь полтора десятка своих таблеток, аккуратно уложил их в свободные
гнезда. Лопай, брат... наслаждайся. Солт вытащил карандаш и пометил: "Это
- лучшие". Хотел поставить и дату, но подумал, что в других городах может
оказаться другой календарь. А письменность, вспомнил он. Он не знал,
смогут ли его прочесть.
Вот странно, подумал Солт. Им овладела приятная, расслабленная
задумчивость - дела завершены, можно поразмыслить о предметах
умозрительных... Знаем, как из воздуха делать пищу, из магмы глубоко под
городом - ткани и стройматериалы... а что за люди живут за непроницаемой
пленкой силового контура - представления не имеем... Собственно, откуда
мне известно, что "это - лучшие"? Он с неудовольствием качнул головой.
Взял одну таблетку, придирчиво рассосал. Нет, успокоенно заключил он.
Вкуснятина, как ни крути.
Темнело. Из окон веяло ночной летней прохладой; засыпающие деревья,
казалось, были впаяны в синий воздух единой, чуть туманной массой. Широко
размахивая крыльями, над избушкой проплыла крупная птица - в тишине
стонуще посвистывали перья. Может, и впрямь противник мой вокруг меня
вьется, с улыбкой подумал Солт - ему показалось, это та самая птица, с
которой он встретился днем. Тогда поди докажи тут свою правоту. Ему
вспомнилась сказка о том, как подружились птица и рыба и немедленно
заспорили - рыба говорила: недотепа ты, по воздуху летаешь, - а птица
отвечала: дурища, в воде плаваешь... В пылу полемики птица свалилась в
воду. Рыба принялась ее одобрять и учить плавать, но птица просто пошла ко
дну. Тогда рыба взвалила ее на спину и отнесла к берегу, проворчав: иди
уж, летай, раз ничего лучше не умеешь. Но тут спасительницу волной
вышвырнуло на берег. Птица страшно обрадовалась, стала приглашать ее
полетать, но сообразила, что рыба не от хорошей жизни молотит хвостом по
песку, и оттащила ее в море, буркнув: ладно, плавай, что с тебя взять. С
тех пор они держались поблизости друг от друга, одна в воде, другая в
воздухе, присматривая, чтобы с подружкой не случилось
...Поділитися у соцмережах
