Жанр: Электронное издание
RUBAKOVS
...Почему ты появляешься лишь когда мне плохо?..
- Когда тебе хорошо, с тобой скучно. Ты такой глупый... - она
хихикнула. - А потом... когда тебе хорошо, ты можешь посмотреть на меня
новыми глазами, сравнивая с теми, кто сделал тебе хорошо. А ты должен
любить только меня.
- Да.
Она улыбнулась, чуть ежась от сквозняка.
- Знаешь, - доверительно сказал он, - иногда мне кажется, что тебя
вообще никогда не было. С самого начала была только картина в золотой
раме.
- Может быть.
- А иногда мне кажется, что ты и не умирала совсем, а просто убежала.
Потом, как говорят, ты вышла за какого-то маклера, с которым познакомилась
у меня на глазах - когда мы ужинали в "Жоли жардэн", он случайно подсел за
наш столик... А я, дурак, взял его на работу, в клинику...
- Может быть, - она, улыбаясь, надавила ему на нос. Он с силой
схватил ее за локоть и заломил назад; она вскрикнула, запрокинувшись так,
что черный поток ее волос едва не касался постели.
- Будь со мной этой ночью.
Она даже не пыталась высвободиться. Ждала, когда он выпустит ее сам.
Знала, что он выпустит ее сам.
Он выпустил ее.
- Я ужасно люблю тебя, - сказала она задумчиво. - Почти как себя. А
если женщина столь горячо любит, у нее сразу же сделается ребенок. Что я
буду делать в картине с ребенком? - она взглянула ему в глаза, как бы ища
защиты. - Это нарушит композицию.
Взгляд ее был наивен и чист. Она помедлила и добавила:
- Ведь я должна быть юной. Всегда.
- Я сейчас позову слуг, - тихо произнес он. - Буду держать тебя, а
они сожгут картину. И ты останешься здесь.
- Я умру вместе с ней, - ответила она безмятежно. - Исчезну. Разве ты
не понимаешь?
Он молчал.
- Я же без этого ничто. Без цветущих яблонь, без золотой рамы, в
которую ты меня вставил.
- Почему? - хрипло спросил он.
- Потому что... потому, - она улыбнулась вновь и переменила позу,
устав по-девчачьи стоять на коленях. Стыдливо поправила тунику. - Ты
убежал в этот замок. Отними у тебя этот замок, что от тебя останется? А я
убежала еще дальше, в картину. Ты ведь знаешь, ты должен знать - чем
дальше убежит человек, тем больше его любят, тем больше ему позволено.
Помнишь, я называла тебя смешным, омерзительным и жалким, а ты целовал мне
руки и твердил о своей любви... Не будь я картиной, разве ты стерпел бы?
Он сел на постель рядом с нею. Она мечтательно смотрела во мрак. В
неподвижных, будто остекленевших глазах ее мерцали звезды далеких свечей.
- Всю жизнь я хотела, чтобы меня любили, - тихо и страстно выговорила
она. - Быть картиной - самый легкий способ этого добиться. Любить самой
ужасно хлопотно, я пробовала с тобой тогда, и мне не понравилось... Змея
не убила меня - спасла. Ты разлюбил бы...
- Нет.
- Может, и нет. А может, и да. Это как атомная война - может, будет,
может, нет - а страх всегда. А теперь ты никогда не разлюбишь, и самое
главное - без всяких усилий с моей стороны, я даже пальцем о палец не
ударю для этого. А потом ты умрешь, меня увидят другие и полюбят тоже, и
так будет вечно.
- Ты прекрасна только пока я люблю тебя. Ведь только я помню тебя
живой.
- Нет, не обольщайся. Я прекрасна, пока меня любит хоть кто-нибудь,
все равно кто. Это будет вечно, Орфи, вечно. А ты... Ты любишь меня, пока
хоть кто-нибудь любит тебя. Это дает тебе силы. Поэтому тебя всегда будут
любить - ведь ты убежал.
- Но как можно - знать, что тебя любят, и оставаться спокойной,
равнодушной! Другие люди...
- Это меня не касается.
- Но меня-то касается! Меня касается все! Я забочусь о...
Она тихонько засмеялась и помотала головой как бы в недоумении.
- Трусишка. Никак не можешь признаться себе, что тебе уже все
неинтересно. Тебя касаюсь лишь я. А меня никто не касается, лишь я сама.
- Но это смерть...
- Конечно. Я же умерла, я картина. А ты между мною и всем остальным,
еще не здесь, но уже и не там. Как же ты не понимаешь, ты же сам учишь
убегать.
- Нет!! - закричал он сразу, точно готов был это услышать. - Нет!! Я
учу доброте, спокойствию, лечу...
- Ты учишь моему спокойствию. Как можно быть и спокойным и добрым?
Для этого надо стать картиной. Ты еще не понял, как это замечательно -
иметь возможность в любой момент уйти. Или еще не научился... Вот тебе и
приходится убивать. Уйти далеко-далеко, совсем, и вернуться лет через пять
или восемь, руководствуясь лишь собственным желанием... и сосчитать,
сколько на твоем лице прибавилось морщин, а на кладбище у замка -
крестов...
Он покачал головой. Она замолчала. Шелестел ветер. Покачивался полог.
- Боже правый... Неужели для тех, кто любит меня, - я такая же
трусливая, эгоистичная тварь, как ты - для меня?
Она встала - юная и грациозная, как всегда. Как всегда. Как вечно.
- Я ухожу, - предупредила она. - Ты много себе позволяешь.
Он молчал. Она стала пятиться к картине, с любопытством - на сколько
хватит его воли - глядя ему в глаза. Он смотрел то на нее, то на примятое
одеяло, где она только что сидела, словно живая, - и лишь в последний миг
вскочил с криком:
- Нет!!! Не уходи!!!
Картина сомкнулась. Какой-то миг тело женщины казалось настоящим, и
дышало, и длинные волосы колыхались от сквозняка. Потом все неуловимо
замерло и разгладилось, став таким же, как сад вокруг.
Жермен с размаху ударился лицом о золотую раму.
Над входом в кафе пылали золотом неоновые яблоки, и надпись "Жоли
жардэн" вспыхивала и гасла с немыслимой частотой. Едва войдя, барон понял,
что надежды нет. Сабина, в обычном своем свитере и юбке до колен, сидела
за их столиком, поставив локти на невидимое пятно - след яда. Не видимое
никому, кроме барона. Издалека улыбаясь, барон подошел к ней, чувствуя
прилив нежности - как всегда перед прощанием, когда все уже решено, и
мираж освобождения маячит впереди, и могильщик уже получил задаток.
Они поцеловались.
- Здравствуйте, - сказал он.
- Добрый вечер, - отозвалась она. - Простите, что не пришла вчера.
Ужасно много работы, и бьюсь сейчас за эту пресловутую прибавку... Вы не
сердитесь?
- Нет. Разве я имею право на вас сердиться?
- Конечно, - она улыбнулась так нежно, что он похолодел. Еще два
часа, уговаривал он себя. Потерпи. Совсем недолго.
- Жермен, - сказала Сабина, серьезно глядя на него. - Я, вероятно,
вас огорчу.
- Я слушаю, дорогая, - ответил он рассеянно. Он приготовился не
слушать, не обращать внимания на слова, взгляды и просьбы, потому что все
это доставляло ему невыносимую, нечеловеческую боль.
Она нервно затянулась. Аккуратно, изящно стряхнула пепел.
- Вы, вероятно, еще не поняли, - отрывисто произнесла она. - Я не
люблю вас.
Барон окаменел. А она, коротко заглянув ему в глаза, опустила взгляд
и заговорила быстро-быстро.
- На какой-то момент мне показалось. Но это не так. Я очень хорошо к
вам отношусь, это правда. Если захотите, я конечно же буду продолжать нашу
связь, мне действительно с вами приятно. Наверное, я буду рада иметь от
вас ребенка. Не сейчас, позже - когда получу прибавку. Я не хочу стать
зависимой. Но я... люблю человека... который оставил меня. Давно.
Наверное, я буду любить его всегда. Я ваша, поймите, но...
Барон недоверчиво смотрел на нее. Она куснула губу.
- Теперь как вы скажете, так и будет.
С улицы раздался нарастающий, горячечный грохот многочисленных копыт.
Кто-то тоненько завизжал, и сейчас же угрюмый хриплый голос взревел:
"Именем короля!" Возле головы графини, всколыхнув пышную ее прическу,
грозно пронесся жесткий темный вихрь, и короткая стрела со свербящим тугим
звуком, трепеща, вонзилась в стену; странная тень ее легла на стол, между
рюмкою арманьяка и салатом "шу-каротт". Сабина, даже не вздрогнув, курила.
- Право, графиня... - потрясенно выговорил барон.
Она вскинула на него удивленные глаза.
Грохот галопа пролетел мимо и исчез вдали.
Словно воздух стал свежее и свет - ярче. Она не любит, с восторгом
понял барон. Удивительное чувство беспредельной свободы затопило его. Не
любит! Он не виновен!! Она просто рада быть с ним, как он - с ней; ему не
надо притворяться!
Лопнула извечная завеса. Прорвался круг мыслей и чувств, обкатанных и
затверженных десятилетиями, и нечто совершенно новое полноправно и цельно
вошло в мир барона, в самые сокровенные его бездны. Словно впервые барон
почувствовал, как прекрасна дама, сидящая с ним рядом. Словно впервые
увидел, как расцветает ее улыбка.
- Графиня... - выговорил он. - Я всей душою молю вас о разрешении
по-прежнему быть подле вас... - он запнулся, но слова сами сыпались изо
рта, и лишь вслушиваясь в их чарующие звуки он осознавал их неожиданную и
неоспоримую правоту. - Я почту за честь, если вы дадите мне возможность
продолжать мои попытки завоевать ваше неуступчивое сердце...
Она засмеялась.
Словно впервые барон увидел, как нежно и привольно она смеется.
Она не посягает на прошлое!
- Жермен, не надо, - сказала она. - Я рада, что вы останетесь, но
пусть все будет как было.
Потом они болтали о пустяках. Барон легко смеялся, чувствуя восторг и
преклонение. Сейчас мы поедем к ней, думал он, и от юного возбуждения его
била дрожь. К ней, только к ней. Никогда - ко мне.
- Ну, мне пора, - сказала Сабина и поднялась. - К сожалению, Жермен.
Нет-нет, не надо меня провожать...
- Позвольте, графиня! - изумился барон. - Это безумие!
- Я с удовольствием пройдусь пешком.
- Одна, в столь поздний час... Разве позволительно даме вашего
положения...
- Я люблю быть одна.
- Да, разумеется... но улицы города Парижа ночью опасны...
- Жермен, сейчас не средневековье! - засмеялась она.
- Что? - не понял он и швырнул деньги на столик. - Вы... не позволите
мне быть сегодня с вами?
Она мягко взглянула на него.
- Я позову вас... послезавтра. И буду рада. Хорошо?
Он уже открыл было рот, чтобы повторить свою просьбу, но смолчал. Что
ж, пусть. Безмятежность не откликается на просьбы, ему ли этого не знать.
Обида душила его. Он улыбнулся самой галантной улыбкой и произнес, с
трудом выдавив эту злобную чушь:
- Воля дамы - закон.
- Чао, - она легко поцеловала его в щеку.
- Салю.
Послезавтра, думал он, садясь в машину. Послезавтра... Он горел. Он с
силой стиснул баранку обеими руками, жилы рельефно проступили под смуглой
кожей. Оглянулся на графиню. Немыслимо. Придерживая платье, чтобы не
мешало при ходьбе, чтобы пышная жемчужная оторочка не касалась тротуара,
она медленно проплыла мимо - ослепительно женственная, недоступная. Барон,
кусая губы, смотрел ей вслед. Так и не обернувшись, даже не махнув ему на
прощание, она исчезла за углом. Как же она пойдет одна? Немыслимо. Барон
вновь вышел из машины, желая все же броситься следом, но вдруг ему пришло
в голову, что за углом ее ждут, оттого-то она и отделалась от него. Он
похолодел от ярости; немедленно он услышал доносившийся из-за угла мужской
голос и серебристый смех графини. Стиснув эфес шпаги, барон ринулся в
погоню. Но там уже никого не было, улица была пустынна, только в полусотне
шагов впереди медленно шла, удаляясь, какая-то простолюдинка в
невообразимо бесформенном и безобразно коротком одеянии. Барон вбросил
шпагу в ножны. Наверное, их ждала карета.
Он взгромоздился на сиденье. Ударил кучера тростью меж лопаток:
"Трогай!" Тот что-то невнятно пробормотал, фыркнул мотор, экипаж качнулся
и, набирая скорость, помчался к замку - только асфальт черной лентой
полетел под колеса.
- ...Левая оппозиция в целом одобрила новую программу борьбы с
преступностью, - монотонно бубнил паук, чуть раскачиваясь в центре
паутины, - однако оговорив, что не приходится рассчитывать на ее успех,
пока существуют организации типа крайне левых "Красных бригад" или крайне
правого "ОАС Нуво", равно финансируемые монополиями и зачастую выполняющие
их щекотливые поручения...
Послезавтра, думал барон. Послезавтра. Иногда он произносил это слово
вслух.
Он не находил себе места от какого-то странного беспокойства. Впервые
в жизни он подумал плохо о своей даме. Раньше он думал плохо лишь о себе.
Потому, быть может, что в графине впервые увидел существо, равное себе, а
не беспомощную сильфиду, слабость и наивность которой, вкупе с его
собственной изначальной виновностью, оправдывают любую ее подлость? Он
чувствовал, что поступил неправильно. Прежде он никогда не чувствовал так.
Даже когда убивал. Графиня казалась ему ценнее всех, с кем когда-либо
прежде сталкивала его судьба, и именно ее, именно поэтому он бросил в
чужие объятья...
Убежал, стыдил себя Жермен, в муках бродя по спальне. Убежал...
Он решительно подошел к паутине и отодрал ее край. Серые колышущиеся
клочья повисли бессильно и бесприютно; паук, мягко топоча по стене, в
панике забился в угол. Раскаяние остро резануло Жермена, он осторожно взял
повисший край и перевесил паутину так, чтобы открылся доступ к запыленному
телефону. Взял паука на руку, тот сидел смирно, но видно было - обижался.
- Прости, малыш, - сказал Жермен нежно. - Я сам не свой.
Он аккуратно посадил паука в центр паутины и ободряюще ему улыбнулся.
Потом набрал номер Сабины. Графиня не отвечала. Еще не пришла. Или она все
еще с кем-то? Или она сегодня вообще не придет? Он снова набрал, и ему
снова не ответили.
- Вечерняя почта мсье барона.
- Змея!! Орфи, меня укусила змея!
Нежданный крик из спальни напугал кобру, золотой поднос с грохотом
выпал из ее пальцев, обтянутых тонкой белой тканью перчаток. Змея
скрутилась в спираль и с протяжным оглушительным шипением коричневою
молнией метнулась в дверь мимо остолбеневшего с трубкой в руках Жермена.
Только через секунду Жермен понял, что на этот раз знакомый крик
звучит наяву. Но это невозможно... невозможно... немыслимо... Вслед за
змеею он влетел в спальню, и в первый момент ему показалось, что в спальне
нет перемен.
Но в золотой раме, среди безмятежного утреннего сада, поднявшись на
хвосте, угрожающе вздыбилась чудовищная кобра, а на полу под картиною,
едва прикрытый истлевшими лохмотьями, лежал позеленевший труп старухи.
ЭПИЛОГ
Пречистая дева, как я люблю его, думала Сабина, медленно идя пустыми
ночными улицами. Никогда не подозревала, что можно так любить. Хоть бы он
был рядом сейчас... хоть бы он был рядом всегда. Но - нельзя, нет. Он
должен захотеть сам все это. Должен отдохнуть от бесконечных,
автоматически вылетающих слов и поступков, не способных ни создавать, ни
защищать... от кажущегося моего и своего притворства. Послезавтра...
послезавтра... Он такой странный. Будто из прошлого, теперь уже нет таких
- добрых и честных, отвечающих за каждое свое действие и не только за свое
- за действие каждого, кто рядом... Вздумал называть меня графиней - и как
хорошо и естественно получилась у него эта игра... Она представила себе
вереницу глупых, бесчувственных гусынь, прошедших через его горячие,
единственные в мире руки, - они, эти куклы, любили так жалко и так
холодно, что не могли даже понять, как нужно ему помочь, как именно нужно
ему помочь... Они бормотали затверженные слова, в которых не осталось
ничего живого от бесконечных повторений, в которые они сами-то не
вкладывали уже ничего живого, просто говорили то, что положено, что
предписывал сценарий, ритуал... А он не может притворяться. Он не знает
ритуалов. Для него каждое слово на вес золота, ведь он говорит лишь то,
что чувствует, а они - что в голову взбредет, а он этого не понимает. И
ему кажется, он любит меньше, чем любят его. И страдает от своей
холодности. И уходит. А его до сих пор не любил никто. Она вспомнила, как
Анни, придя утром в офис, делала страшные глаза и рассказывала всем по
двадцать раз: "Он сумасшедший, говорю вам. Даром что знаменитый -
обыкновенный псих, от пациентов заразился, говорю вам! Позвал наконец к
себе, я, разумеется, тут же согласилась - так он сел в машину, захлопнул
дверцу у меня перед носом, а сам будто продолжает со мной разговаривать,
стекло опущено и все слышно: не бойся, мол, все будет хорошо... А чего,
спрашивается, бояться-то? И укатил! Я на другой день опять пришла в то
дурацкое кафе, где мы познакомились, с яблоками-то, так верите, девчонки,
он меня не узнал!.."
А он - он! - мучился из-за того, что не в силах любить ее так сильно,
как якобы она любит его.
Ни в ком не осталось живого, только в нем. И во мне. Я все смогу.
Из темноты уютного дворика выпал человек. Сердце ударило сильней,
Сабина остановилась. Остро полыхнуло метнувшееся к ней безмолвное лезвие.
Боль оказалась такой короткой, что Сабина даже не вскрикнула, лишь
удивленно вздохнула. На миг она ощутила бессилие и тоску, а потом погасло
все, даже любовь.
- Ну и цыпочка, - пробормотал Жан, вытирая нож.
Второй тщательно осмотрел левую руку лежащей женщины и поднялся,
отряхивая колени.
- Болван, - сказал он беззлобно, - щенок слеподырый. Это ж не она. У
той на предплечье звезда вырезана - наши в прошлом году пометили, думали,
уймется...
- Не она?
- Ну вот, пасть разинул... Я ж тебе фотографию показывал-показывал,
запоминай, говорил... Бегом на угол и стой там, черт, она с минуты на
минуту появится...
- Где ж я эту-то видел? - Жан носком ботинка повернул голову к свету.
Длинные волосы мертво проволоклись по асфальту. На Жана уставились широко
раскрытые глаза. - Ведь помню, тоже на фотке... В кафе! - вспомнил он. - У
вчерашнего чудика на столе!
Нож выпал из его пальцев, обтянутых тонкой белой тканью перчаток. Жан
в восторге ударил себя по ляжкам.
- Он меня от психушки спас, а я подколол его девчонку! - произнес он,
давясь от смеха. - Бывает же!.. вот умора!
Вячеслав РЫБАКОВ
ДОМОСЕДЫ
- Опять спина, - опрометчиво пожаловался я, потирая поясницу и
невольно улыбаясь от боли. - Тянет, тянет...
- Уж молчал бы лучше, - ответила, повернувшись, жена. - Вчера опять
лекарство не принял. Что, скажешь - принял?
- Принял, не принял, - проворчал я. - Надоело.
- Подумать только, надоело. А мне твое нытье надоело. А мне надоело,
что ты одет, как зюзя. Хоть бы для сына подтянулся.
- Злая ты, - я опустил глаза и с привычным омерзением увидел свой
навалившийся на шорты, будто надутый живот.
Жена кивнула, как бы соглашаясь с моими словами, и вновь сквозь
сильную линзу уткнулась в свой фолиант, - ослепительный свет утра, бьющий
в распахнутые окна веранды, зацепился за серебряную искру в ее волосах, и
сердце мое буквально обвалилось.
- А у тебя еще волосок седой, - сказал я.
С девчоночьей стремительностью жена брызнула к зеркалу.
- Где? - она вертела головой и никак не могла его заметить. - Где?
- Да вот же, - сказал я, подходя, - не суетись.
- У, гадость, - пробормотала жена; голос ее был жалобный и какой-то
брезгливый. - Давай, что уж...
Я резко дернул и сдул ее волос со своей ладони - в солнечный сад, в
птичий гомон, в медленные, влажные вихри запахов, качающиеся над цветами.
Жена рассматривала прическу, глаза ее были печальными; я осторожно обнял
ее за плечи, и она, прерывисто вздохнув, отвернулась наконец от зеркала и
уткнулась лицом мне в грудь, - очень славная женщина и очень странная, но
- как я ее понимал!
- Спасибо, - сказала она сухо и отстранилась. - Глаз - алмаз. Чай
заваришь? Сынище, наверное, скоро встанет.
Я заварил свежий чай покрепче и вышел, как обычно, потрусить в холмах
перед завтраком; скоро шелестящие солнечными бликами сады остались справа,
слева потянулись, выгибаясь, отлогие травянистые склоны, все в кострах
диких маков; я уже различал впереди, над окаймлявшими стоянку кустами,
белую крышу машины сына; я миновал громадный старый тополь; вот лопнули
заросли последнего сада, встрепенулся ветер, и мне в лицо упал голубой
простор - и Эми, сидящая перед мольбертом у самого прибоя.
Наверное, я выглядел нелепо и гротескно; наверное, я топотал, как
носорог; она обернулась, сказала: "Доброе утро" - и, как все мы улыбались
друг другу, безвыездно живя на острове едва не три десятка лет, -
улыбнулась мне, эта странная и славная женщина, которую я, казалось, еще
совсем недавно так любил. Она страстно, исступленно искала красоты, - она
то писала стихи, то рисовала, то пыталась играть на скрипке или клавесине,
и всегда, сколько я ее помню, жалела о молодости: в двадцать пять - что ей
не восемнадцать, в сорок - что ей не двадцать пять; до сих пор я волок по
жизни хвост обессиливающей вины перед нею и перед женою, словно бы я
чего-то не сумел и не доделал, чем-то подвел и ту и другую.
- Доброе утро, - ответил я.
- Правда же? Чудесное! А к тебе мальчик прилетел?
- Залетел на денек.
- У тебя замечательный мальчик, - сообщила она мне и указала кистью
на машину: - Его?
- Его.
- Знаешь, - она смущенно улыбнулась, опуская глаза, - тебе это,
наверное, покажется прихотью, капризом одинокой старухи, выжившей из
ума... но, в конце концов, мы так давно и так хорошо дружим, что я могу
попросить тебя выполнить и каприз, ведь правда?
- Правда.
- Он мне очень мешает, этот гравилет. Просто давит отсюда, сбоку, -
такой мертвый, механический, навис тут... Понимаешь? Я не могу работать,
даже руки дрожат.
- Машина с вечера на этом месте. Ты не могла сесть подальше, Эми?
- Нет, в том-то и дело! Ты не понимаешь! Здесь именно та точка, точка
даосской перспективы, больше такой нет! Она уникальна, я искала ее с
весны, тысячи раз обошла весь берег...
Наверное, это была блажь.
- Ты не попросил бы сына переставить гравилет - хотя бы вон за те
тополя?
- Парень спит еще, - я пожал плечами и вдруг опрометчиво сказал: -
Сейчас я отгоню.
- Правда? - Эми восхищенно подалась из шезлонга ко мне. - Ты такой
добрый! И не думай, милый, это не блажь.
- Я знаю.
- Я буду очень тебе благодарна, очень. Я ведь понимаю - сегодня тебе
особенно не до меня, - она вздохнула, печально и покорно улыбаясь. - А
сколько, наверное, у твоей подруги радостей и хлопот!
Нечто выдуманное, привычно искусственное чудилось мне в каждом ее
слове - но нельзя же было ей не помочь, хотя я уж лет тридцать не водил
машину; я двинулся к гравилету, но Эми грустно сказала:
- А я... Ах. Я еще могу любить, но рожать - уже нет...
Я остановился. Все это звучало скорее претенциозно, нежели искренне,
скорее банально, нежели красиво, это годилось бы в двадцать лет, но не в
пятьдесят; мне было жаль эту женщину - но меня тошнило.
- В свое время ты мне говорила то же самое наоборот, - проговорил я.
- Любить - уже могу...
Она бессильно, чуть картинно выронила кисть, тронула уголки глаз
суставом указательного пальца.
- Я всегда... всегда знала, что этим испортила все, - пролепетала
она. - Только потому ты и позволил мне уйти... Сейчас я заплачу, - голос
ее и впрямь был полон слез. - Почему ты меня не заставил?
- Я его перегоню, - ответил я.
Гравилет был красив - стремительный, приземистый, жесткий; правда,
быть может, чересчур стремительный и жесткий для нашего острова с его
мягким ветром, мягким шелестом, мягкой лаской моря; возможно, это была и
не вполне блажь; так или иначе, я обязан был выполнить просьбу Эми, хотя
это, по-видимому, обещало оказаться более трудным, нежели я полагал
сначала.
Я коснулся колпака, и сердце мое сжалось, это было как наваждение -
непонятный, нестерпимый страх; я не в силах был поверить, что смогу
откинуть колпак, положить руки на пульт, повиснуть в воздушной пустоте...
но что тут было невероятного?.. но, может, все же лучше дождаться сына?..
но я оглянулся, и Эми помахала мне рукою... я был омерзителен себе, но не
мог перебороть внезапного ужаса - тогда, перестав бороться с ним, я просто
откинул колпак, просто положил руки на пульт, гравилет колыхнулся,
повинуясь истерической дрожи противоречивых моих команд; чувствуя, что еще
миг - и я не выдержу, я закричал и взмыл вверх; ума не приложу, как я не
врезался в тополя, я не видел, как миновал их; машина ударилась боком,
крутнулась, выбросив фонтан песка, замерла - хрипя, я вывалился наружу и
отполз подальше от накренившегося гравилета. Все же я справился. Со
стороны, вероятно, выглядело очень смешно, как я на четвереньках бежал к
воде, но меня никто не видел, и, поднявшись, на дрожащих ногах я вошел в
воду по грудь; вода меня спасла.
Блистающая синева безмятежно цвела медленными цветами облаков, море
переполнено было колеблющимся жидким светом. Казалось, мир поет; в тишине
отчетливо слышалась мерная, торжественная мелодия, напоминающая, быть
может, молитву жреца-солнцепоклонника, мага, иссохшего от мудрости и
горестного всезнания...
Я плеснул себе в лицо соленой водой.
...Обратный путь лежал почти через весь поселок, и на каждом шагу я
улыбался и здоровался, здоровался и улыбался; все мы знали здесь друг
друга, едва ли не пятьсот человек, которым для работы нужны только книги,
да письменный стол, да телетайп информатория, да холст, или, как мне,
синтезатор, - жители одного из многих поселков, рассыпанных на Земле
специально ради тех, кому для работы нужны лишь книги да письменный стол.
Я не смог бы теперь жить больше нигде.
Лишь дети навещали нас - дети, родившиеся здесь, но учившиеся, а
теперь и живущие, в том мире, который читал наши книги, слушал наши
симфонии, но занимался многим другим. Когда-то поселок напоминал громадный
детский сад...
Сын уже проснулся. С веранды слышался приглушенный разговор и
счастливый женский смех; стараясь двигаться беззвучно, я обогнул дом и по
...Поділитися у соцмережах
