Жанр: Электронное издание
RUBAKOVS
... его очередь. Из-под полуопущенных век оглядел англичан.
- Правительство ее величества пока не определило своего отношения к
нашим усилиям, - проговорил он затем. - Мы были бы рады услышать ваши
соображения, господа.
Наступила пауза. Гости переглянулись. Слышно было, как тикают часы.
Пользуясь нечаянной передышкой, Ира стремительно вытряхнула сигарету,
схватила ее губами, сунулась за спичками. На ее лице отразилась
растерянность. Бдительные англичане ухватились за возможность заполнить
молчание. С какой-то гротескной одновременностью у каждого в руке
появилось по зажигалке - ни одной одинаковой, - раздался множественный
щелчок, и к Ире с разных сторон протянулись руки с трепещущими огоньками.
Ира растерянно, почти испуганно обвела их взглядом, щеки ее вспыхнули.
- Ой, спасибо... я не...
Сталин зачем-то похлопал себя по карманам, зная, что спичек нет, - он
потому и отложил трубку, так удивив этим Молотова, что вовремя вспомнил
это. На Иру теперь смотрели все. Она втянула голову в плечи, потом
отчаянно вскочила. Тоненькая, порывистая, с громадными выпуклыми глазами,
она и без очков напоминала стрекозу.
- Я сейчас! - заикаясь от собственной храбрости, выпалила она. - Я...
у девчат из шифровалки стрельну! Товарищ Сталин, для... для вас взять?
Сталин отрицательно покачал головой. Ира метнулась к дверям, -
удаляясь, проплясала перед англичанами фирменная нашлепка "Г.Геринг верке"
на ее джинсах. Глазастая, подумал Сталин. Молотов не понял, а она поняла.
Зажигалки вразнобой попрятались.
- Это прелестно, - проговорил вполголоса один из гостей. - Я напишу
об этом. Глава первой державы мира прерывает важное заседание из-за
каприза стенографистки! Видит бог, напишу.
Переводчик, склонившись к уху Сталина, забормотал по-русски, довольно
усмехаясь в хипповатую свою бородку. Молотов укоризненно прошептал:
- Ты слишком балуешь молодых, Сосо.
Сталин смотрел прямо перед собой, лицо его было невозмутимо.
- Для вас, господа, это прелестно, экзотично и не вполне понятно, -
сказал он. - Для нас - естественно.
- ...Бат нэчэрал фор аз, - гордо налегая на "р", отбарабанил
переводчик.
Память Сталина опять соскользнула к началу. Это был, пожалуй, самый
тяжкий искус - потому что действительно всего не хватало. Действительно
приходилось подкармливать, как цыплят для царской кухни, тех, кто в данный
момент представлялся важнее, а остальных оставлять дожидаться лучших
дней... Двадцатые годы, о, двадцатые годы. Как все было чревато.
- Большевики покончили с древним антагонизмом Юпитера и быка, -
улыбнувшись, проговорил Сталин. - Либо уж можно всем, либо уж нельзя
никому. Если только возникают более или менее узаконенные привилегии, люди
перестают заниматься делом. Начинается безобразная драка за место у
кормушки и всеобщее озлобление. Все встает с ног на голову, мораль
становится посмешищем и знаком жизненной неприспособленности. В газетах
казенными фразами хвалят самоотверженных героев труда и призывают их
продолжать самоотвергаться, а дары природы, квартиры, дачи и красивые
девушки, - англичане, как по команде, обернулись на дверь, в которую
выбежала Ира, - достаются политическим авантюристам и ворью. Кто
посовестливее да поталантливее, вообще не суется в эту грязь. Но и не
находит себе применения. Возможность воздействовать на ход дел начинает
предоставляться лишь после отказа от этики и таланта - но нетрудно
представить, каким оказывается такое воздействие. Попутно возникает еще
одно извращение: престижность, модность безделья. Раз сижу сложа руки,
значит честен и талантлив! - Часы пробили четверть третьего. Сталин
дождался, когда угаснет медный стон, и закончил: - Великий Маркс более
века назад сформулировал эти истины. Социальная практика подтвердила их
неоднократно.
- А кто же запишет эту тираду? - весело прошептал ему на ухо Молотов.
Сталин сокрушенно качнул головой и положил руку ему на колено.
Жест был благодарным. Еще на XX съезде Зощенко попенял Сталину, что
тот с годами начинает не говорить, а вещать. С тех пор Сталин не раз
просил друзей при каждом подобном случае незамедлительно "сбивать его с
котурнов".
Совещание закончилось в начале пятого. Ушли англичане, Молотов ушел,
- устало бродя по опустелому кабинету, Сталин вскоре услышал с улицы его
гулкие, одинокие шаги. Потом отчетливо звякнули ключи, открылась и
захлопнулась дверца машины. Отсвет вспыхнувших фар чуть всколыхнул
прямоугольную тьму окна. Назойливо, длинно прожурчал стартер и смолк.
Опять зажурчал длинно и бесплодно. Недели две уже Молотов жаловался на
зажигание, но так, видно, и не выкроил времени доехать до станции
техобслуживания. Наконец мотор все-таки фыркнул с неудовольствием, певучий
шелест глайдера потек мимо окон к Спасским воротам и быстро утонул в
прозрачной предрассветной тишине. Ира тоже собиралась домой, разложила по
ящикам бумаги, потом опорожнила сумочку на стол, отобрала самое
необходимое и попихала обратно, остальное оставив прямо на столе. Страшно
было подумать нести после такой ночи на плече лишний вес. Поймав взгляд
Сталина, она расслабленно помотала головой и честно сказала:
- Прямо плывет все.
- Зато интересно ведь, - почти просительно сказал Сталин. Он знал,
что девочка не собирается работать здесь долго, и жалел об этом. - Как на
этот раз - понравилось?
Она не сразу поняла. Первое, что пришло ей в голову, - это что он над
нею подсмеивается. Она переживала свою бестактность. Потом вспомнила, как
в начале ночи одобряла ход беседы с фон Ратцем и его компанией.
- Да не очень, - призналась она. - Как-то вы с ними... как с
товарищами. Я бы!... - она сжала кулачок и смешно им встряхнула, изображая
жесткость позиции. - Вот хоть Индия - такой политический козырь! А вы даже
не упомянули.
- Откуда ты знаешь про Индию?
Она дернула плечиком, оттопырила нижнюю губу.
- А все знают. Девки в шифровальном бутылку шампузы расплескали на
радостях, что там так здорово все устраивается. Я просила мне глоток
оставить, - вздохнула она, - да уж полпятого...
- Послушай, козырь. Политика - не игра в подкидного. Не хитрость, а
забота. Зачем их обижать? Товарищ Мао, помню, любил цитировать кого-то из
своих древних даосов. Если, стремясь к цели, приложишь чуть меньше усилий,
чем надо, добьешься своего, пусть не в полной мере или с опозданием. Но
если приложишь хоть чуть больше - добьешься прямо противоположного. Так
трудно соблюсти точную меру, товарищ Мао далеко не всегда сам это умел...
Люди долго не верили ни в себя, ни в ближних своих, поэтому привыкли, что
чем больше жать, чем больше давить - тем лучше. Привыкли бояться
недостараться. Но перестараться - страшнее.
Ира кивнула. Нет, подумал Сталин, не слышит. Жаль. Это надо знать,
это бывает и с отдельными людьми, не только с государствами. Как правило -
с хорошими людьми, с теми, кто пытается преодолеть естественный, но
животный эгоизм отношений: чуть что не по мне - пошел к черту. Могут,
могут случаться в жизни ошибки, которые потом не исправить перебором
однородных вариантов, барахтайся хоть двадцать лет. И если не успеть
повернуть круто, их исправляет лишь сама жизнь, сама история, единственным
доступным ей методом - методом безнаркозной хирургии, отсекая весь веер
решений, вытекающих из принятой когда-то неверной посылки. Но сколько же
крови льется! И обиднее, несправедливее всего то, что чем больше сил,
упорства, искусства затрачивается на продлевающее кризис маневрирование,
тем страшнее оказывается конечная катастрофа. В начале века Россия слишком
хорошо это узнала, не дай бог было бы узнать еще раз.
- Тебе куда ехать? - спросил он.
- В Кузьминки.
- Далеко.
- А ничего. До Кузнецкого погуляю, как раз и метро пустят, тут прямая
ветка... До свидания, товарищ Сталин. Извините. С этими спичками
чертовыми...
- Пустяки, Ира, пустяки. Ты мне, наоборот, очень помогла. Я на машине
- может, подвезти?
- Нет, спасибо. Я правда подышать хочу.
- Одна ночью не боишься?
- Ну, вы скажете!
Она вышла, прощально кивнув ему в дверях, и сразу вошел секретарь.
Его глаза блестели торжеством.
- Что? - спросил Сталин, мечтая уже приступить наконец к Осиным
стихам. - Неужто Николай еще денек накинул на прочтение?
- Это нет, - сказал секретарь. - Но вот из Капустина Яра -
телеграмма. - Сталин подобрался. - Подписано: Лангемак, Королев. Двигатель
проработал двести семнадцать часов, магнитная ловушка не сбоила ни разу. -
Сталин удовлетворенно повел шеей. - Сахаров считает, что этого достаточно
для выхода на субрелятивистские скорости. Следующее испытание они
планируют на космос.
- Отлично, - сказал Сталин.
- И сорок семь минут назад, - совсем небрежно добавил секретарь, -
Вавилов звонил.
- Что сказал?
Секретарь выдержал театральную паузу мастерски, а потом замедленным,
увесистым движением поднял большой палец.
- Зацвело? - выдохнул Сталин и, от поспешности пригибаясь и косолапя,
бросился к телефону.
- Просил, когда освободитесь, позвонить ему, - уже откровенно
веселясь, сообщил секретарь вдогонку. Не оборачиваясь, Сталин левой рукой
показал ему кулак. Правой зацепил трубку, едва не выронил, стиснул так,
что пластмасса скрипнула. Чуть дрожащими от радостного волнения пальцами
набрал код.
- Он еще сказал знаете что? - негромко проговорил секретарь. - Что
теперь, если бы понадобилось, мы смогли бы прокормить весь мир.
- Аральский филиал? - хрипловато спросил Сталин. - Сталин у аппарата.
С Опытной делянкой соедините меня, пожалуйста, с Николаем Ивановичем. Если
он еще не спит.
Ира шла по безлюдному ночному городу. Цокающая под ногами площадь
казалась в темноте бесконечной, но до обидного быстро нагромоздилась
впереди спящая глыба гостиницы. Посмеиваясь от шкодливого удовольствия -
приятно и странно было не спускаться в подземный переход, - Ира поверху
пересекла проспект Маркса, застывший в оранжевом свете фонарей. Машин не
встречалось совсем, лишь раз где-то за Манежем почти беззвучно - только
шипение рассеченного воздуха с опозданием долетело издалека - прошел,
светя габаритами, одинокий легковой глайдер. Было так хорошо, что хотелось
влюбиться. Сирень перед Большим театром с ума сходила, истекая ароматом,
громадные кисти призрачно белели в густом, настойном мраке. Шелестел
летящими струями фонтан, его звук сопровождал Иру едва не до ЦУМа,
таинственно светившего дежурным освещением из стеклянной глубины. Она
миновала ЦУМ, вышла к Кузнецкому мосту.
Здесь ее остановили. Позавчера ночью двое туристов-автостоповцев из
Уганды пытались взорвать мост, укрепив на одном из быков точечную мину.
Терроризм, будь он неладен, нет-нет да и к нам что-то проскочит...
Террористов взяли, конечно, но пока в органах споро разматывали это дело -
протащить "точку" через границу лжеугандийцы никак не могли, значит, они
получили ее уже здесь, скорее всего, в каком-то из посольств, - мосты на
всякий случай охраняли добровольцы из тех, кому не уснуть, если не
исправлен вдруг обнаруженный непорядок. На тротуаре стояла рыжая
туристическая палатка, из нее вкусно пахло кофе, два баса о чем-то
приглушенно спорили внутри. Опершись рукой на гранитный парапет
набережной, дежурил высокий худой мужчина в белых брюках и цветастой
безрукавке навыпуск - на груди инфракрасный бинокль, на плече ротный
лучемет Стечкина, больше похожий на мощное фоторужье, чем на оружие.
Заметив Иру, он оттолкнулся от парапета и неспешно пошел ей навстречу. Ира
заулыбалась. "...Теперь представь - конвейер, двадцать семь операций в
секунду, и так из часа в час!" - громко сказали в палатке. Дежурный
подошел к Ире. У него было лицо старого путиловца из исторического фильма
и пальцы пианиста или нейрохирурга. Он смущенно пригладил седые усы и
спросил, по-хохляцки мягко выдыхая добродушное "г":
- Погоди, дочка. На ту сторону, что ли?
- Ага, - ответила Ира.
- Тогда уж покажи документы, пожалуйста, - явно стесняясь, попросил
он. Ира покивала и полезла в сумочку. Косметичка, духи, ключи от квартиры,
ключи от мотоцикла, расческа, томик Акутагавы - в метро читать,
собственное стереофото в бесстыжем купальнике - на случай подарить, если
какой-нибудь парень пристанет и понравится, затертый пятак, оставленный на
память после того, как деньги исчезли из бытового обихода... Нету
паспорта. Так, еще раз. Косметичка. Внутрь не влезет, но все же... Она
раскрыла, оттуда посыпалось. И тут она вспомнила.
- Фу ты! - она даже засмеялась от облегчения. - Вот ворона! Я ж его
на столе оставила!
- Артем! - донеслось из палатки. - Кофе будешь?
- Конечно, буду! Сейчас!.. На каком еще столе?
- Да на работе... в Кремле. Вы позвоните товарищу Сталину или
секретарю, спросите: Ира Гольдбурт - есть такая? Вам приметы скажут или...
Ой. Ну, я не знаю.
- Ты что говоришь, стрекоза? Шестой час! Там либо разошлись, либо
спят давно.
- Ну да - спят... Я третью неделю там работаю, так и не поняла, когда
они спят.
Артем сочувственно кивнул головой.
- И как тебе там?
Ира только вздохнула.
- Серьезно все - жуть. И страшно - как бы чего неправильно не
сделать. Сегодня вот отчебучила - думала, сгорю! - Она опять вздохнула. -
Я люблю, когда все на ушах стоят. С детьми о-бо-жаю! Я ж в педвуз
подавала, полбалла недобрала, представляете? Стенографию, дурында, выучила
- конспекты писать... - Ира дернула плечом. - Правда, стенография-то как
раз и пригодилась... Летом опять буду подавать, обязательно.
Артем улыбался.
- Ладно, дуй вперед. На том посту скажешь - Артем пропустил, дескать,
я тебя знаю, с отцом твоим мы давние друзья. Отца твоего как зовут?
- А я детдомовская, - сказала Ира. - У меня отца нету, и мамы тоже.
У дежурного обвисли усы. Из палатки высунулась круглая голова и
сварливо сообщила:
- Стынет, Артем!
- Погоди ты! Как же это, девочка... где же?
- Там, - нехотя произнесла Ира и резко захлопнула сумочку. - В богом
избранной стране. Их долго не выпускали, не давали разрешения... а как
пятидневная война началась, всех, кто в отказе сидел, сразу
мобилизовали... Сирот потом Красный Крест развез в те страны, куда хотели
уехать родители.
- О, господи, - сказал дежурный. - Ты что ж... совсем одна?
- Почему? - обиделась Ира. - У меня старший брат есть, кибернетик.
Сейчас в подводники пошел. Я к нему каждое лето езжу, на лодке была.
Знаете, как интересно?
- Знаю, - чуть хрипло сказал Артем и тихонько кашлянул, прочищая
горло. Осторожно коснулся Ириного плеча. Ира мяукнула.
- Кофе хочешь? - беспомощно спросил дежурный.
- Нет, спасибо, Артем. Я бы пошла, а? Всю ночь черкала, то немцы, то
англичане...
Артем кивнул, вынул из нагрудного кармана коробочек радиофона.
Привычным движением сделал из трех пальцев какую-то "козу", небрежно ткнул
в клавиатуру. Тускло блеснув, выскочила антенна, радиофон зашипел.
- Пал Семеныч? Привет! Слушай, я к тебе девочку пропускаю.
- Ну да? - спросил радиофон. - Зачем мне девочка?
- Хорошая девочка, только документ на работе оставила. Не гнать же ее
обратно, сам посуди.
- Что-то девочка твоя заработалась, - с ехидцей сказал радиофон. -
Пропускай, ладно.
- Ну вот и хорошо. Пока.
- Стой, стой, Артем Григорьевич! Тут Вацлав все-таки звонил, кланялся
тебе.
- Звонил? Почему не пришел-то?
- Интеграл какой-то доколачивал. Забыл, говорит, о времени.
- Понятно, - с какой-то уважительной завистью сказал Артем. -
Талантливый, чертяка...
Радиофон хмыкнул и проговорил:
- А кто сейчас не талантливый? Когда работа в радость...
- Все ж таки по-разному.
- Ну, знаешь, Артем Григорьевич, это как рост. У кого метр семьдесят,
а у кого два пять. Но, в общем, к жизни все пригодны. А без роста совсем -
не бывает.
Артем засмеялся.
- Ты пропаганди-ист! Что-то я же тебе сказать еще хотел... Да! Тут
опять приходил этот вчерашний чудик.
- Какой?
- Ну, помнишь: как пройти на улицу Кузнецкий мост? Мне нужен
Выставочный зал Союза художников...
- И что сей художник хотел?
- Поговорить, я так понимаю. Бессонница у него, что ли?.. Какой же
это, говорит, мост, если в час "пик" тут машин больше, нежели воды?
- Надо же, умный какой. А ты объяснил ему, что, например... ну,
птица, даже если крылышки сложила и ходит по траве, все равно птица, а не
мышь! Или вот социализм - что ты с ним ни делай...
- Пал Семеныч, прости, я перезвоню. Девочка тут просто засыпает.
- Да я ничего, - виновато пробормотала Ира, разлепляя глаза. - Веки
только опустила.
- Вот я и вижу.
- Давай, - сказал радиофон. - Пусть гуляет и ничего плохого не
думает. Связь кончаю.
- А я никогда ничего плохого не думаю, - заявила Ира. - С какой
стати?
На миг встав на цыпочки, она чмокнула Артема в морщинистую щеку - тот
даже крякнул от неожиданности, - а потом дунула через мост.
Она любила мосты за свободу и ветер. Город будто смахнули вдаль, на
края, осталось лишь главное: небо и река. По реке тянуло просторной
прохладой, чувствовалось: скоро рассветет. Разрывы облаков наливались алым
соком, и по неподвижно лежащей глубоко внизу чистой воде медленно текли
розовые зеркала. Было так весело нестись в утренней пустоте, что Ира вдруг
загорланила с пиратской хрипотцой какую-то ерунду, звонко отбивая
каблуками только что придуманный рвущийся ритм и время от времени
перепрыгивая через лужи, которые оставил прошедший вечером теплый дождь.
Вячеслав РЫБАКОВ
НОСИТЕЛЬ КУЛЬТУРЫ
Тугой режущий ветер бил из темноты, волоча длинные струи песка и
пыли. От его неживого постоянства можно было сойти с ума; на зубах скрипел
песок, от которого не спасали ни самодельные респираторы, ни плотно
стиснутые губы. С вершин барханов срывались мерцающие в лунном свете
шлейфы и ровными потоками летели по ветру.
Дом уцелел каким-то чудом. Его захлестывала пустыня; в черные,
бездонные проломы окон свободно втекали склоны барханов, затканные дымной
пеленой поземки. Видно было, как у стен плещутся, вскидываясь и тут же
опадая, маленькие смерчи.
На пятом этаже в трех окнах подряд сохранились стекла.
- Это может быть ловушкой, - проговорил инженер.
Крысиных следов не видно, подумал музыкант, и сейчас же шофер сказал:
- Крысиных следов не видно.
- Ты шутишь? - качнул головой инженер. - На таком грунте, при таком
ветре? Они не продержатся и получаса.
Долгая реплика не прошла инженеру даром - теперь ему пришлось
отвернуться от ветра, наклониться и, отогнув край марлевого респиратора,
несколько раз сплюнуть. Плевать было трудно, нечем.
- Войдем в тень, - предложил пилот, почти не размыкая губ. - Мы как
мишень. Там обсудим.
- Что? - пробормотал шофер. - Обсуждать - что? Глянь на луну.
Мутная луна, разметнувшаяся по бурому небу, касалась накренившегося
остова какой-то металлической конструкции, торчащей из дальнего бархана.
- Садится, - сказал друг музыканта. Он очень хотел, чтобы уже
объявили привал. Ремни натерли ему плечо до крови.
- Именно, - подтвердил шофер. - Скоро рассвет. Все одно, день-то
переждать надо.
- Приметный дом, - проговорил пилот задумчиво.
- Пять дней их не встречали, - ответил шофер.
- Отобьемся, - сказал друг музыканта. - Вам ведь доводилось уже.
Пилот только покосился на него, усмехаясь полуприкрытыми марлей
глазами.
- Устали мы очень, - сообщила мать пилоту, и тот, помедлив, решился:
- Оружие на изготовку. Первыми - мы с шофером, в десяти метрах парни,
затем вы с дочерью. Инженер замыкает. Вперед.
Музыкант попытался сбросить автомат с плеча так же четко, как и все
остальные, но магазин зацепился за металлическую застежку вещмешка, и
оружие едва не вырвалось из рук. Музыкант только плотнее стиснул зубы и
ребром ладони перекинул рычажок предохранителя. Пилот и шофер уже
удалились на заданную дистанцию; из-под ног их, вспарывая поземку изнутри,
взлетали темные полосы песка. Увязая выше щиколотки, наклоняясь навстречу
ветру, музыкант двинулся за первой двойкой, стараясь ставить ноги в следы
пилота. Рядом он чувствовал надежную близость друга, сзади тяжело дышала
мать. С автоматом в руке музыкант казался себе удивительно нелепым,
игрушечным - какой-то несмешной пародией на "зеленые береты". Никогда он
не готовил своих рук к этому военному железу, но вот чужой автомат
повесили ему на плечо, и теперь палец трепетал на спусковом крючке. Идти
было очень трудно.
Они вошли в окно и в комнате сомкнулись. Пилот отстегнул с пояса
фонарик.
- Дверь, - коротко приказал он, левой рукой держа на изготовку
автомат.
Инженер и шофер прикладами проломили дверь, намертво завязшую в
наметенном песке. Сквозь неровную пробоину пилот направил луч света в
открывшуюся комнату и сказал:
- Вперед.
Музыкант, а затем его друг вошли в пробоину, навстречу своим тусклым,
раздутым теням, колышущимся на стене.
- Все нормально, - сообщил музыкант, еще водя дулом автомата из
стороны в сторону. Здесь было тише, и песка на полу почти не оказалось. В
комнату втиснулись остальные.
- На лестницу, - сказал пилот. - Порядок движения прежний.
Они вышли на лестницу. Напряжение стало спадать: отдых неожиданно
оказался совсем близким.
- Крысиных следов не видно, - проговорил шофер.
Тонкий слой песка покрывал ступени, смягчая звук шагов. В выбитых
окнах завывал ветер, где-то билась неведомо как уцелевшая форточка.
- Интересно все-таки, мутанты это или пришельцы? - спросил друг
музыканта, обращаясь к инженеру. - Что по этому поводу говорит наука? -
Автомат он нес в левой руке, держа за ремень, а правую ладонь, оберегая
плечо, подложил под лямку вещмешка.
- Разговорчики, - не оборачиваясь, бросил шедший на полпролета выше
пилот.
- Как он мне надоел, - шепнул, наклонившись к уху музыканта, его
друг. - Буонапарт...
- А ты представь, как мы ему надоели, - так же шепотом ответил
музыкант. - Едим как мужчины, а проку меньше, чем от женщин...
- Прок, прок... Какой теперь вообще может быть прок? Протянуть
подольше в этом аду?
Музыкант молча пожал плечами.
- А зачем?
- Чтобы спокойно было на душе, - помолчав, ответил музыкант. Он
задыхался на долгом подъеме, сердце уже не выдерживало.
- Чтобы спокойно было на душе, надо оставаться собой. И когда берешь,
и когда даешь. Не насиловать ни других, ни себя. Не обманывать принесением
большего или меньшего количества пользы... проку, как ты говоришь... чем
это естественно. Оставаться собой - максимум, что человек вообще может.
- И максимум, и минимум, - вставил все слышавший инженер. - Смотря по
человеку.
- "Не измени себе, - ответил друг музыканта, - тогда ты и другим
вовеки не изменишь..." Старик Шекспир в этих делах разбирался лучше нас
всех, вместе взятых.
- Разговорчики, - повторил пилот. - Наш этаж. Налево.
Они влетели в квартиру, готовясь встретить засаду, ощетинясь стволами
автоматов. В окна, прикрытые грязными стеклами, жутко заглядывала
раздувшаяся, словно утопленник, луна. Мебель вполне сохранилась; на
большом рояле в узкой хрустальной вазе стоял иссохший, запыленный букет.
- Крысиных следов не видно, - опять сказал шофер.
- Отдых, - произнес пилот долгожданное слово и первым содрал
респиратор с лица и хлестнул грязной марлей по колену. На брюках остался
рыжий след, облако пыли взвилось в черный, спокойный воздух.
- Хорошо без ветра, - сказала мать, - будто домой пришли, - она
вздохнула. - Как хочется дом-то иметь!
- Потерпите еще несколько дней, - мягко проговорил пилот и ободряюще
тронул женщину за локоть.
- Ты нам сыграешь? - спросила дочь.
- Если этот "Стейнвей" сохранился так хорошо, как кажется... -
ответил музыкант, стараясь говорить спокойно. Он взгляда не мог отвести от
рояля. Сердце его отчаянно билось в радостном ожидании.
- Можно будет сыграть в четыре руки, - предложил друг музыканта.
- Потом, потом, - сказал пилот. - Сначала еда. Отдых.
Они все очень хотели есть. А еще больше - пить. На зубах скрипел
песок.
- Правда, что они не трогают носителей культуры? - спросил друг
музыканта, жуя ломоть консервированного мяса.
- Теперь все - носители культуры, - пробормотал музыкант и тут же
почувствовал щекой испытующий взгляд пилота.
- Да, конечно, - поспешно согласился друг музыканта, - я имею в
виду... действительно... ну, вот, хотя бы такого, как он, - он указал на
музыканта.
- Не знаю, - ответил пилот угрюмо.
- Кажется, правда, - с набитым ртом сообщил инженер, слизывая с
пальцев маленькие крошки мяса. - Они вообще ведут себя очень, очень
странно. Та группа... погибшая... мне рассказывали, - он наконец сделал
глоток, и речь его стала внятной. - Сам я не знаю, я в них только стрелял.
И не без успеха.
- Мы в курсе, - уронил пилот.
- Опять хвастаться начал? - губы инженера растянулись в добродушной
широкой улыбке, тусклый жирный блеск прокатился по ним. Инженер коснулся
губ языком, потом вытер ладонью. - И не заметил даже... Я хотел только
сказать, - ладонь он вытер о рукав другой руки, - что та группа с ними
много встречалась в первые дни.
- Г-гадость!.. - вырвалось у шофера.
- Погодите, - прервала мать, внимательно слушавшая инженера, - дайте
ему рассказать.
- Да что тут рассказывать, - ответил тот, отвинчивая колпачок помятой
...Поділитися у соцмережах
