Жанр: Электронное издание
Peteck01
...рый должен был объяснить ему, откуда я тут взялся. Не ожидая результатов
этих операций, я
повернулся и пошел прямо в направлении ворот. Через несколько шагов я снова
оглянулся и снова
улыбнулся, потом незаметно ускорил шаг. На ходу я ломал голову, когда он
двинется за мной. Пандус
поднимался мягко, я уже видел широкую, покрытую какой-то тканью ручку у замка,
узкую щель, из-за
которой шел слабый свет, золотистые, словно полированные планки. Тишина.
Стражник не двигался со
своего места на набережной. Наконец, я почувствовал под пальцами губчатое
покрытие ручки, толкнул
легко дверцу и поставил ногу на широкий, едва обозначенный порог. В тот же самый
момент, я увидел
перед собой знакомый шлем и услышал певучий голос, полный мягкого упрека.
- Ты опоздааал...
На этот раз я оказался не на высоте.
Я шарахнулся назад, как от удара, врезался плечом во фрамугу калитки, роняя
сверточек, который
все время стискивал подмышкой, и с размаху уселся на бетонной плите. По крайней
мере, хотя бы
раньше, чем я еще осознал, в чем дело, я смог спеть тоном чуть выше, чем
применяемый обычно:
- Извиняюсь...
Никто не ответил. Я подождал секунду и, не поднимая головы, начал
собираться. Не слишком
поспешно. Мне требовалось время... Оно мне требовалось более чем когда-либо. В
конце концов я мог
войти в город среди бела дня и позволить провести себя в какое-нибудь
центральное управление. Если я
поступил иначе, то это только потому, что мы не имели никакой гарантии, не хотят
ли Новые, не
считаясь с последствиями, поставить все на карту, как они однажды уже поступили.
Многое за то
говорило, что нужно узнать их немножко получше, прежде чем переходить к
действиям. Нельзя было
исключить и возможности сделать свое дело втихую, путем похищения Виандена. Если
он
действительно находился в этом городе, его жители не имели повода содержать его
как обычного
узника. Ему попросту некуда было убежать. Все эти выводы были связаны с
проникновением вглубь
стен. Перечеркнуть все эти возможности обычной оторопью и нападением было таким
идиотизмом, что
я едва не разразился истерическим смехом. Но внезапно я перестал бояться. Меня
охватила чистейшая
злость. Я встал, отряхнул с моих плеч флаги и решительно двинулся вперед. Я
прошел через калитку и
еще несколько метров быстрым шагом, то есть до места, на котором поперек моей
дороги выросла
фигура человека в цилиндрическом шлеме.
- Куда идешь?
- Извиииняаааюсь, -... повторил я. Он присмотрелся ко мне внимательней. Я
помолчал немного
в надежде, что он скажет что-либо, на что я смогу ответить, но ничего такого не
произошло. Мы стояли
друг против друга, и я видел, как его постепенно начинает тревожить неясное пока
подозрение.
- Доомоой, - рискнул я наконец, - я живу в Пеервооом Поорту...
Стражник отступил на шаг. Секунду он мерил меня взглядом, потом сказал:
- Ведь ты опооздааал...
В его голосе слышалось полное изумление.
Все указывало на то, что мне нужно его чем-то занять, что-то сделать,
вызвать такую ситуацию,
которая вынудит его говорить. Я был приготовлен давать ответы. Не завязывать
разговор. Это была
почва, на которой я смог споткнуться, даже не зная этого. Я ее боялся.
Машинально я потянулся к левому боку и обнаружил отсутствие своего узелка.
Я обернулся,
возвратился к воротам и наклонился, поднимая пропажу. Я слышал, что человек в
шлеме поспешил за
мной, но умышленно не обратил на это внимания. Я выпрямился и пробовал блузу,
которая
развернулась во время падения, придавая ей первоначальные очертания, я сложил
рукава и взялся за
воротник, когда услышал что-то похожее на подавленный вздох или стон. Я глянул в
сторону
стражника и онемел. Он стоял с вытянутой вперед головой и всматривался в мою
чешуеобразную блузу
широко открытыми глазами. Плечи у него опали. Он обмяк, словно из его тела
убрали все кости. Его
губы шевельнулись, из них снова выплыло не то рыдание, не то какое-то отчаянное
зевание. Не было
сомнений, что он взволнован до глубины души, и что в такое состояние его привел
вид костюма,
взятого у человека, который ночью пересекал щетинистые степи этой планеты.
Я вернулся к прерванному занятию, поместил рулончик подмышкой и решительно
перешагнул
порог ворот. Он отскочил с места как сдутый, освобождая мне проход. Когда я
миновал его, тут же у
моего уха раздался рыдающий, полный страха голос:
- Прошу ваас прооостить...
Следовательно, я - уже вы, промелькнуло у меня в голове. Это хорошо. Даже,
возможно, чуточку
слишком хорошо. Мой "резервный" костюм становился таким образом бесполезным. Как
предусмотренный для особо привелигированных, он должен был обращать на себя
большое внимание,
чем мне хотелось бы.
Но реакция стражника доказывала кое-что большее. Она давало более
выразительную оценку
организации общественной жизни Новых, чем это могли бы сделать все жители
другого города вместе
взятые, представителей которых мы застали в станции на Второй. Я подумал о
Фросе. Тот нашел бы
здесь доводы для довольства. Не было и тени сомнения, что время в городе Новых
означает нечто, что
общество первой волны эмиграции не принимало во внимание в своих
исследовательских планах.
Эта мысль пришла не во время. Я шарахнулся от нее и ускорил шаг. Я даже не
посмотрел в
сторону молчащего, скорчившегося стражника, который делал все, что мог, чтобы
раствориться в тени.
И для которого мое поведение, по всей видимости, стало, наконец, понятным и
нормальным.
Стена, отгораживающая город от набережной, оказалась наружной стеной
приземистого
кишкообразного строения, окружающего всю обитаемую часть острова, а во всяком
случае достаточно
длинного, чтобы оно вместило все возможные средства обороны, от
радиопеленгаторов до излучателей
дальнего действия. По крайней мере, именно такое назначение строений пришло мне
в голову, когда я
выходил из слабо освещенного закоулка, замкнутого воротами, на обширную,
усеянную лампами
площадь. Прямо, впереди виднелась плотная стена перьевых деревьев,
расступающихся, чтобы
пропустить относительно узкую дорогу, ведущую к центру города.
Я перешел площадь наискосок и вошел в тень, падающую от деревьев, которые
чуть не мели
кронами покрытые улицы. Отзвук моих шагов сразу зазвучал иначе. Я глянул под
ноги и заметил, что
бетон уступил место эластичной ленте, покрытой тонким слоем чего-то
шереховатого. Она была
шириной каких-нибудь три метра и обрамлена с двух сторон выпуклой белой планкой.
Я сообразил, что
иду по выключенному в это время движущемуся тротуару.
Дорога начала подниматься сначала полого, потом все более круто,
направляясь к вершине
ближайшего холма. И дальше аллея и лес, или скорее парк, в котором из гущи
деревьев изредка
пробивался слабый свет фонаря, были словно вымершие. Тишину не нарушал ни
малейший шум, хотя
бы далекий отзвук уличного движения. Словно через долгое время после закрытия
туристского сезона я
вошел в область хорошо сохранившихся руин.
Слева между деревьев выбежала другая неподвижная лента, поблескивая белыми
планками и
присоединилась к моей. Через несколько десятков метров парк кончился на каком-то
узком
перекрестке. Из мрака выступали повторяющиеся бесконечно округлые, приплюснутые
крыши домов.
Они сбегали со склонов, взбираясь на следующие холмы, исчезали за их вершинами,
везде одинаковые,
неуклюжие, словно притоптанные. Под каждой размещались одна-две низкие лампы,
из-за чего они
производили впечатление подсвеченных изнутри. Каждая имела и кучу собственных
страусовых
деревьев.
Я миновал перекресток и, шагая все время прямо, добрался до вершины
подъема. И слева, и
справа тянулись теперь шпалеры низких живых изгородей, сплетенных из стеблей той
самой травы, что
росла на незаселенных землях, только вроде бы постройнее. Все также царила
абсолютная мертвая
тишина. Дома производили впечатление как будто их жители уже несколько часов
были погружены в
глубочайший сон. Я поглядел на часы. Девятый час местного времени. Девятый час
вечера. Хоть бы изза
какой-нибудь травянистой оградки дошел лай пса, что ли. Я машинально
усмехнулся. Такие мысли
посещают человека, когда он проходит ночью через старые, много лет уже покинутые
земные деревни.
Насколько я знаю, ни первая, ни вторая эмигрантские экспедиции не имели на борту
никаких зверей. О
собаках и разговоров не было. Я никогда и не думал, что их отсутствие может
оказаться чем-то важным.
Аллея, по которой я шел, сбегала в довольно узкую долину и перед следующим
холмом
сворачивала вглубь острова. Большую часть ее поверхности занимали теперь
движущиеся тротуары, к
которым все время присоединялись новые. Наконец, когда дорога оказалась между
крутых склонов, они
разбежались влево и вправо уступчивыми тропками, обозначенными на нескольких
равных уровнях. Раз
и второй они пересекли шоссе подвешенные на толстых приземистых столбах,
напоминающих местные
деревья. По мере того, как я приближался к центру острова, виадуков становилось
все больше. Все это
производило впечатление, словно коммуникационные артерии города
приспосабливались плавным
образом для пешеходного движения. На свободной от тротуаров ленточке дороги, не
знаю, поместились
бы друг рядом с другом две машины, похожие на ту, которая дожидалась теперь
лучших времен в русле
ручья.
За очередной дугой дорога переходила в широкий бульвар, вдоль которого
тянулись ярко
освещенные строения. Они отличались от тех, на холмах, были больше, а во всяком
случае -
обширнее. Склоны внезапно обрывались, открывая панораму центра. Цилиндрические
здания вились
вдоль выгнутых улиц, сплетались друг с другом и расступались, охватывая овальные
площади,
украшенные какими-то скульптурами или памятками. Еще несколько минут я шел в
прежнем
направлении, потом свернул в более широкую, чем другие, поперечную улицу с
полосой низко
подстриженной травы. Тогда и донесся до меня первый звук, который и удалось мне
уловить в этом
городе с той минуты, когда таким необычным образом я прошел через его ворота.
Один из тротуаров,
взбирающийся к ближайшей эстакаде, был в движении. То есть кто-то им
пользовался.
Я отвык от хождения и имел право, если бы кто-то спросил. Я вступил на
катящийся тротуар и
вздохнул с облегчением. Проехал метров двадцать и подумал о Моте. Отзвуки,
который издавали
бегущие под плитой ролики, становился временами едва слышным, тем не менее улицы
и далее были
как вымершие, а строения, которые я миновал, напоминали скорее контору, чем
жилые дома.
- Порядок! - отозвался я шепотом. Выражение - "отозвался" не передаст верно
существо дела.
Скорее замычал себе поднос. И кто-нибудь, кто меня случайно подслушал, мог
подумать, что какой-то
перезрелый франт, возвращаясь с удачного свидания, напевает себе под нос. Если
они, ясное дело,
ходили на свидания. Картина города в девятом часу вечера на второй месяц весны
позволяла в этом
сомневаться.
- Следи за теми, двумя, - напевал я дальше. - Они важны. То, что было
надето на них, служит
опознавательным знаком и открывает тут все двери. Помнишь, я упоминал тогда о
полигоне? Может,
они возвращались с какой-нибудь инспекции? В городе я еще никого не видел.
Подхожу к центру. Не
могу говорить громко, так как вокруг абсолютно тихо. Кончаю. Это город смерти...
Последнее предложение я выплюнул из себя под влиянием порыва. Только когда
я услышал свой
собственный рыдающий шепот я дал себе отчет в том, что сказал. Слишком рано для
оценок. Если
таковые вообще потребуются. Несмотря на это я чувствовал что сказал не правду.
Новых, как их
называют существа, населяющие вместо с ними этот мир, прибывает. Город наверняка
развивается. Но
нет в нем и капли характера. Нет той искры, которая рождает озарения!
Я задумался. Тротуар как раз описывал пологую дугу, впадал в какой-то
воздушный пассаж,
покрытый прозрачной крышей, сделанной словно бы из одного куска стекла. Передо
мной
передвигались невысокие витрины магазинов или выставочных залов, скорее
пустовавшие: место
товара и оборудования занимали цветные таблицы с надписями. Через каждые
несколько метров стояли
пузатые ящики автоматов с подсвеченными табло.
Пассаж открывался внезапно. Я въехал на обширную площадь, оплетенную
тротуарами,
подвешенные на трех, а местами даже на четырех уровнях. Эстакада окружила
фронтом какого-то
толстого выпуклого строения в нижней части показывавшего цветное нутро, полное
светящихся таблиц,
потом приземлилась на улице.
Я сошел с бегущей ленты и задержался на краю свободного пространства.
Ширина площади наверняка превышала пятьдесят метров. Справа ее ограничивала
стена высокого
здания, украшенного светящимися картинками. На противоположной стороне она
исчезала в
перспективе, образуя что-то вроде центральной магистрали. Уже до того, несмотря
на размах, с
которым планировалась застройка этого места, я получил впечатление, что,
забираясь в пассаж,
оставляю центр города. Я решил дойти до ближайшего перекрестка и вернуться туда,
откуда приехал. Я
прошел десять шагов и внезапно увидел перед собой людей. Я остановился как
вкопанный.
Мужчины! Трое мужчин в каких-то не то плащах, не то пелеринах, широких,
развевающихся,
спускающихся складками до колен. Их волосы темнели на фоне освещенных витрин,
как погашенные
лампы. Они были уже близко. Шли величественно, можно сказать, передвигались. Ни
один из них не
посмотрел в мою сторону. Их головы плыли ровно, неподвижно, как лодки на
спокойной воде.
Они как раз миновали меня. Я не приглядывался, но получил впечатление, что
они смотрели
прямо перед собой, а скорее, нет, не смотрели, что их глаза, устремленные в
перспективу площади,
были равнодушны ко всему, что могло делаться в поле зрения. Они прошли мимо
меня, не производя ни
малейшего шума. В голове у меня промчалось, что они являются патрулем какойнибудь
службы, а три
пелерины - это просто мундиры. Но нет! Почти сразу, на некотором расстоянии, на
другом уровне я
увидел движущуюся по тротуару фигуру женщины и ниже, на противоположной стороне
площади,
направляющуюся в мою сторону пару. У всех были одинаковые костюмы. Их движения
были
идентичны. Те же самые невидящие глаза, мертвые лица, тихие ровные шаги.
Даже женщина и мужчина, пересекающие в эту минуту плиту площади, казалось,
не знали о
присутствии друг друга. Они шли на расстоянии метра друг от друга и не удостоили
спутника ни
единым взглядом.
Я двинулся вперед. Миновал угловое строение и свернул в идущую наискось,
довольно широкую
улицу, проходящую более-менее параллельно к тому пассажу, который я пересек
минуту назад. Вдоль
освещенных витрин тянулись тут всего лишь два тротуара. На высших уровнях их не
было вообще, зато
людей все время прибывало. Словно, я, наконец-то, попал в то единственное место,
где жизнь не гасла
вместе с солнцем. Если, однако, решаясь на подпольное проникновение в город, я
не исключал
возможности завязать какие-то, по-видимости, обычные разговоры, то теперь с этой
возможностью я
мог попрощаться окончательно. Даже в местах, где проходило мимо друг друга
несколько людей, не
раздавалось ни единого слова. И ни одно лицо не повернулось в мою сторону. Я не
заметил, чтобы ктонибудь
хотя бы раз взглянул на человека, идущего рядом с ними. Мысль, что можно
зацепить какую-то
из этих идущих мумий, была явной нелепостью.
Передо мной теперь виднелось здание, освещенное лучше других. Время от
времени кто-нибудь
проходил мимо больших светящихся табло и исчезал в глубоких, воронкообразных
воротах. Я подошел
и задержался возле одной из застекленных витрин, представлявшей гигантских
размеров афишу.
Она была сделана из какого-то мягкого тонкого материала, напоминающего
серый китайский
шелк и задрапированного нерегулярными складками. Всю его плоскость наполняли
цветные круги,
находящиеся в неустанном движении. Они заходили друг на друга, расступались,
показывая
серебристый, как бы фосфоресцирующий фон, то снова смешивались, производя
впечатление, что
обмениваются цветами. Цвета были пастельными, слабыми. Внизу афиши виднелись
какие-то знаки и
разбросанные буквы, кружащиеся в том же самом медленном движении, что и цветные
пятна выше. Я
вглядывался в них некоторое время, прежде, чем мне удалось прочитать одно слово
"концерт".
Я заглянул вглубь ворот. Они образовывали что-то вроде закоулка между
крыльями строения. По
середине виднелось небольшое свободное пространство, словно арена с чем-то
напоминающим
старомодные солнечные часы, стрелку которой венчала одна лампочка, колющая глаза
ярким
оранжевым светом. Арену окружали широкие кресла, установленные в три ряда. Лишь
в некоторых
торчали неподвижные силуэты людей.
Я огляделся. Ни в окрестностях рекламной витрины, ни в округлом фоне я не
заметил никакой
стойки или окошечка, напоминающего кассу. Я выпрямился и, смотря прямо перед
собой, вошел
вовнутрь. Миновал коридор и вышел на площадку над прозрачной крышей. Воздух был
здесь такой же
свежий, как и на улице, в нем висел какой-то непонятный запах.
Я не сумел бы его определить, ни даже полностью подтвердить с уверенностью
его присутствие,
но осознал, что он возбуждает во мне нетерпение. Однако, для них он наверняка
был тонким и
успокаивающим.
Я миновал несколько кресел и расположился приблизительно напротив выхода в
последнем ряду.
Спинка откинулась далеко назад. Но когда я захотел сменить позу, послушно
последовала за моей
спиной. Подлокотники соседнего кресла находились не ближе, чем в пятидесяти
сантиметрах. Между
рядами оставался просвет, достаточный, что бы можно было пройти вперед, не глядя
под ноги.
Я скрестил на груди руки и ожидал. Не знаю, как долго. С улицы каждую
минуту кто-то входил,
преимущественно мужчины по-одиночке, но места передо мною все время оставались
свободными.
Внезапно свет пригас. На площадку упала розовая подсветка. Лампа, на верхушке
прута, торчащего из
установленной по середине ринга конструкций запылала ярким блеском, потом начала
мигать.
Движение в фойе прекратилось. Круги света вокруг совсем потемнели, осталась
только та оранжевая
лампа, вспышки которой становились все чаще, все более навязчивыми. Внезапно
отозвалась одна,
поначалу едва слышимая струна скрипки. Звук ее нарастал, раздавался вокруг, а
одновременно как бы
приходил из дальней дали, из пространства, со всех направлений сразу.
Он проникал в мельчайшие нервные волокна: которые, казалось, принимали его
частоту и
отвечали резонансом, означающим безумие. Оранжевые вспышки превратились во
взрывающиеся под
веками заряды. Акустический фон, на котором пульсировал уже не свет, а звезда,
ритмично
взрывающееся солнце, обессиливал, в нем был ужас и не дающее определить себе
одиночество, но не
было силы. Едва я это подумал, как почувствовал прикосновение чьей-то руки на
плече.
Я медленно повернул голову и посмотрел назад.
- Извинииите... - дунул мне в ухо тишайший из возможных шепотов. Я
почувствовал на висках
холод и сориентировался, что кто-то, кто стоит позади, накладывает мне на голову
наушники. Я
поглядел чуть осознанней и увидел молодую девушку. Двигая пальцами, словно она
проводила
хирургическую операцию, она прикрепила к моим вискам легкий аппаратик, вынутый
из подлокотника
кресла. Только теперь я заметил, что все, находящиеся в зрительном зале, имеют
на головах плоские
наушники, соединенные наверху спиральной сеточкой.
Я хотел поблагодарить девушку извиняющимся жестом, но ее облик внезапно
размазался: вместо
лица, окруженного длинными, блестевшими в оранжевом свете волосами, я видел
перед собой
каррикатурально раскидистый, словно наблюдаемый с огромного расстояния, и
оказался в воздухе. Нет,
в пространстве. И не то, чтобы я там оказался. Я сам был этим пространством.
Не существовало места, о котором я мог бы сказать, что меня там нет, не
существовали планетные
системы и галактики, перестало существовать время. Какой-то миг я еще
чувствовал, что со временем
что-то не в порядке, что есть альтернатива, которая должна мне помочь
противостоять тому, что я
ощущал, я пробовал собрать мысли, но напрасно. Минуту я боролся - может быть
долю секунды,
может быть целые годы, это не имело теперь ни малейшего значения - и поддался
течению,
минующему все известные миры, которые я охватил уже самим собой, но за которым
существовало
иное представление о пространстве, словно бы могли существовать друг рядом с
другом две
бесконечности и словно сейчас именно и должно было произойти их соединение.
Я не слышал музыки, знал только, что музыка является единственным способом
выражения
состояния, в котором я оказался... От нее зависит, достигнет ли мое
существование цели, к которой
стремилось, хотя каждая попытка определения этой цели равнялась ее отрицанию. Я
одновременно
желал этого и чувствовал, что в пространстве, в котором я был, и которым я был,
есть целая вечность
звуков, что я могу ею распоряжаться, как мне только захочется. А так же, как бы
я ни назвал это
музыкальное пространство сейчас и в будущем, я не совершу ошибки, поскольку это
не каким-то
поводом является невозможным. И снова не было в этом ощущений силы, не было и
радости. Я
подумал звук и услышал его, не то, чтобы он зазвучал в этот момент, он
существовал бесконечно долго,
прежде, чем я его призвал, и будет существовать, когда я его уже отправлю,
выбирая новые голоса, как
трубы органов.
Мое состояние подверглось изменению. Я и дальше был вечностью, но теперь
выраженной в
плоскости. В плоскости - в обычном значении этого слова бесконечной... я
чувствовал эту
бесконечность подушечками пальцев, всеми органами чувств, но одновременно
отданную на милость
другой бесконечности, такой же плоской, как я, которая растянулась подо мной и
молниеносно
преобразилась в какую-то невообразимую и огромную силу.
И дальше я выбирал звуки, лепил медленную мелодию, но одновременно она
развивалась сама, я
действовал по наказу ее звучания, которое стремилось в точно определенном
направлении. Ни законы
гармонии, ни какие-либо другие не имели с этим ничего общего. Мое тело набрало
связности и начало
реагировать на окружение. Я был плоскостью, помещенной в каком-то безмерном
мире, зависимой от
его законов. Я мог бы сравнить себя с бесконечным, неслыханно легким слоем
какой-то ткани, более
летучей, чем паутина, но все же подчиненной законом физики. Суша подо мной
позеленела и на
мгновение ока она покрылась миллиардами больших цветов, расположенных по окраске
одноцветными
пятнами, словно бы правильными кругами.
Она была все ближе. Но этот не она поднималась ко мне. Плоскость, которой я
был,
заволновалась, я не чувствовал ветра, хотя в воздухе было движение и оно
возникало словно бы под
влиянием моей собственной тяжести, которая и была причиной того, что я опускался
все ниже и ниже,
еще паря над цветущим лугом, однако уже предчувствуя момент, в который я
столкнулся с его
поверхностью. Я пробовал обороняться при помощи звуков, но те зазвучали слабо.
Они и на долю
секунды не задержали моего падения. Луг был рядом. Я почти чувствовал боль,
которую причиняло мне
прикосновение цветов, пронзающих лепестками ткань той плоскости, которая была
мной, слишком
непрочной, чтобы что-либо могло задержать ее падению. Музыка начала пригасать и
внезапно я
осознал, что умираю. Это смерть. Чудаческая, происходящая словно бы вне времени,
но полностью
действительная и необратимая. Смерть.
Эта мысль встряхнула меня. Сверкнула, как искра, на долю секунды давая
сознанию контакт с
реальным миром. Этого хватило. Я лихорадочно потянулся к вискам и содрал с
головы ту аппаратуру,
которую поместила там девушка из персонала этого концертного зала, или как кто
хочет назвать то
место, куда люди приходят красиво умирать.
Мне было достаточно. Даже показалось, что я уже понимаю все. Что не
требуется мне ничего
больше, чтобы избавиться от иллюзий. Я пойду теперь туда, где дело решится,
может быть, жестоко, но
быстро. Я должен был сделать это сразу.
Я встал. Я уже не заботился о сохранении видимости. Впрочем, в тот же самый
момент спектакль
окончился. Все вставали с мест. Сделалось тесно. Я поглядел на часы. С минуты,
когда я перешагнул
порог этого закоулка и уселся в кресло, миновало точно шесть минут, ни секунды
больше.
Я взял себя в руки. Не сейчас! Я не могу рискнуть реакцией этого умершего
собрания на шок,
каким было бы обнаружение среди них чужака. И при том настолько чужого...
Я посмотрел на лица людей, покидающих зрительный зал. Они были также
неподвижны как и
прежде. Казалось, ничто не способно их оживить. Невольно я пожал плечами.
Фантоматика! Что то, что
на Земле делать запрещено. Поначалу это был закон, изданный для защиты реального
мира. Быстро
однако это стало делом этики. А также эстетики... В бегстве от действительности,
ублаготворении
искусственным способом любых инстинктов, программированных желаний, вымышленных
эмоциональных состояний есть в сущности что-то отвратительное.
Я вышел на улицу. Люди расходились, немые, ступая беззвучно на мягких
подошвах, исчезали в
боковых улицах, как привидения.
Я двинулся в сторону, с которой пришел.
В какой-то момент я задержался, словно остановленный какой-то мыслью.
- Смерть вне времени, - буркнул я вполголоса. - Чепуха!
Я пошел дальше. Вокруг меня снова сделалось пусто. Ни с того, ни с сего в
ушах у меня зазвучали
слова Дари: "речь идет о времени"... Я усмехнулся.
- Смерть! - сказал я громко. - Смерть.
И испугался. Хорошенькое дело!
- Порядок, Мота! - пробормотал я громче, чем следовало, - я похожу еще с
полчаса. Но не
рассчитывай, что это что-нибудь даст.
Я прошел еще несколько метров, потом высмотрел в изломе стен нечто вроде
приступки, уселся
на ней. Достал из-под свисающей с меня ткани кусок концентрата и отгрыз
порядочный кус. Жуя, с
набитым ртом, я еще пробормотал:
- Наведи прицелы на один из этих минаретов. А лучше всего - на два! Потом
отдохни. Но через
полчаса проснись и уже не засыпай. Ты мне потребуешься!
9.
Парнишке могло быть года четыре. Коротко подстриженные черные волосы падали
ему на лоб,
образуя растрепанный сейчас чуб. Он был одет в такую же пелерину, как и
взрослые,
...Поділитися у соцмережах
