Жанр: Электронное издание
glusam1
...итывал, что Игорь прихватит Сергея с собой, но что он рванет к Александру
Павловичу, я был уверен. Н-ну... на девяносто процентов. И когда, Игорь, вы с
Сергеем ринулись именно туда, у меня отлегло от души. Дальнейшее мне было
совершенно ясно. Кореньков на взводе, нужен один толчок, чтобы пружину с
боевого взвода сдернуть. Так и случилось. То потрясение, которое испытал наш
уважаемый Александр Павлович, оказалось последним камнем, стронувшим лавину.
Процесс стал необратимым, вы просто не могли не выйти на книгу. Когда вы
устремились к цыганам, я, грешным делом, возликовал, подумал: вот он, верный
след!.. Но потом стал проверять - нет, не то. Не скрою, это озадачило меня.
Начал проверять окрестности — и вот тогда-то впервые заметил домик сторожа,
находящийся прямо на линии...-
Но тут одно непредвиденное обстоятельство. Эти мои гоблины перестарались,
и я не успел за ними уследить. Открыли стрельбу. Ну и сами подставились. Двоих
Игорь ухлопал. А двое других...
— Слетели с моста под поезд, — мрачно закончил Палыч. В глазах его блеснул
непонятный огонек.
— Совершенно так, — нисколько не удивился оборотень. — И больше уже не
мешали нам. А я занялся домиком сторожа... и мне не составило труда выяснить
биографию почтенного Федора Матвеевича... Я уверен был, что я на верном пути,
но, честное слово, я был восхищен тем, как распорядился своим наследством Карп
Сидорович. Настоящий профи! Была бы шляпа у меня — снял бы в знак восхищения!..
И, великолепный артист, он сделал рукой над головой своей роскошный жест.
— ...Вот так. Нажим на двух фронтах принес плоды. Смолянинов впрягся как
буйвол, у вас же дело пошло так, что я только руками разводил: не ждал такого
яркого эффекта. Как вы вышли на Федора Матвеевича! Вы, Александр Павлович, и
сами не знаете ваших способностей — вот разве что Лев Евгеньевич понимает, что
это значит... Но и это оказался не последний для меня сюрприз! Я, конечно,
внимательно следил за тем, что вы делаете... книгу-то я ожидал увидеть, но
печать... да-да, вот этот самый диск — а это не что иное, как легендарный
перстень Соломона! Ну, тут я едва дара речи не лишился. Чтоб еще и он!.. Его
даже тогда, в Риме, считали навсегда потерянным, а он — вот, целехонек,
пожалуйста. И тут, конечно, меня разобрало мучительное любопытство: раз есть
перстень — значит где-то рядом, в двух шагах, должен быть и камень. Камень
Соломона! Я еще раз выверил все по карте, уточнил. Все сходится! Ошибка
исключена. Тогда я подождал, когда вы убудете, и отправился туда, к вам.
Потолковал с вашим исполняющим обязанности... хотя мог бы и не толковать. Все
стало ясно. Я понял, что камень в бане. Вот, собственно, и все. Вы здесь. Я
тоже.
ГЛАВА 19
— А Смолянинов? — сквозь зубы процедил Палыч.
— Смолянинов?.. — переспросил оборотень так, словно не мог вспомнить, о
ком речь. Припомнил: — Ах да... Ну, этому не повезло. С ним то же сталось, что
и с Белкиным. Потерял голову. Не от любви, правда, — и подмигнул развязно. —
Хотя, может, и от любви. К власти.
Он сузил глаза. Рот его сомкнулся жестко.
— Любовь не сделалась взаимной. И не должна была. Не тот калибр. Власть
выбирает лишь достойных. Тех, на ком остановился взор судьбы.
Умолк. Остановил взор на Палыче, словно и был судьбой. Однако ответил ему
Огарков. С усмешкой:
— На нас, по-видимому, он стоит и стоит...
— Да! — выкрикнул вдруг тот, да так, что все вздрогнули. — Только так!
Смотрите же!
— Он обернулся, вскинул руки — и, повинуясь их движению, зашевелился,
закипел весь мир.
— Смотрите же! — прокричал он пронзительно и страшно.
Там, где только что был тихий, залитый светом склон холма, пространство
разверзлось, и странные, исполинские фигуры поперли оттуда вверх; призрачные,
как дым, они с чудовищной стремительностью обретали, заслоняя небо, плоть — и
вот армада сверхъестественных существ, ужасная и покорная, ждет приказа.
— Вот она, власть, — молвил оборотень, повернувшись к ним. — Это все ваше.
— Голос взлетел до неба. — Вы — хозяева вселенной! Вот они, смотрите! — все,
вся сила Соломонова, вся его рать — ифриты, джинны, золотые львы и сам
непобедимый Асмодей — вот они, ваши слуги и рабы — приказывайте им!..
И глухой шум пронесся по толпе чудовищ.
— Это они нам присягу дают, — не растерялся Огарков, пошутил.
— Присяга,.значит... — нехорошо оскалясь, пробормотал Палыч. —
Торжественно, значит, обещаю и клянусь... — и вдруг заорал свирепо: — Нет,
мужики, вы слыхали? Какого Лазаря пропел тут нам этот акын?!.
«Акын» побледнел. А Палыч бесстрашно, как Сократ перед ареопагом, взметнул
руку.
— Самая страшная ложь — полуправда, мужики! Все, что вы слышали сейчас!..
Слыхали?! Ложь! Все ложь! Гамлет хренов! Вранье!..
Эту филиппику Палыч проорал сердито, надувая жилы на шее, перекрикивая шум
— потому что монстры взроп-тали громче, грозно пришли в движение. Задрожала под
ногами земля.
Оппонент Коренькова натужно засмеялся. И монстры притихли.
— Александр Павлович, вы умный человек. И ничего не поняли?.. Значит, я
плохой оратор. Ну хорошо, я повторю... .
— Да нет, не стоит.
Палыч сглотнул, обернулся изумленно.
Игорь подмигнул ему, неторопливо вышел вперед.
— Что... — только и пробормотал Палыч. — Игорь, что...
— Да очень просто, — сказал Игорь. — Я ведь один на этом свете. Да и во
всех... светах, белых и не очень. — Он улыбнулся. — Так что сделать это должен
я.
— Игорь... Игорь! — отчаянно крикнул вслед Палыч. Но Игорь Артемьев уже
шагал вниз, крупным шагом, он почти бежал.
И оборотень понял. Он изменился в лице. Да не только в лице — изменился
весь!
— Игорь!!! — успел взвыть он.
И крылья запоздало плеснули за его спиной, страшно исказился лик,
провалились глаза, сверкнули клыки во рту...
Поздно, поздно!
Палыч выхватил ТТ, вскинул его, пальнул в небо. Выстрел здесь грохнул с
раскатом, как-то особенно радостно.
Оборотень взвыл так, что у мужиков уши скрутились — так, наверное, орет
попавшийся в капкан упырь.
И это все, все тоже было поздно! Игорь швырнул пистолет в толпу тварей — и
сильным прыжком сам ринулся в нее, в самую эту гущу — и пропал в ней.
— Бог мой! — выдохнул кто-то.
А что стало вслед за тем...
Вся орда монстров дрогнула, и дрогнуло небо над ней. И твердь земли
разверзлась. Миг — и она поглотила всех.
А оборотень, тот взвихрился черным дымом... и вдруг его всосало в прорву,
точно пылесосом.
И все.
Как будто ничего и не случалось. Небо царило над безмятежным ласковым
миром, сосны тихонько шептали наверху про что-то свое, людям неведомое. И люди
стояли и смотрели молча.
Только Игоря Артемьева больше не было среди них.
— Ну что... — наконец промолвил кто-то над ухом Палыча, и он медленно,
словно воздух стал тягучим, повернулся... напряг память и догадался, что слова
эти произнес Федор Матвеевич.
И он кивнул в ответ. И сказал:
— Вот и все.
— Можно идти?.. — осведомился Лев Евгеньевич.
Палыч пожал плечами равнодушно:
— Можно идти, можно не идти.
— В таком случае лучше идти, — вымолвил Огарков. — Пойдемте-ка, в самом
деле. По-моему, мы здесь загостились. Достаточно сюрпризов.
Федор Матвеевич только головой качал и приговаривал:
— Ну, дела... ну и дела... — не в силах больше ничего сказать.
— Пойдемте, пойдемте, — настойчивее повторил Огарков.
Пошли. Вскарабкались на вершину холма, где почивал Кузьмич, перевалившись
на правый бок и поджав ноги, как младенец в люльке.
Федор Матвеевич так и охнул, увидев его.
— Ох, мать моя! Вот ведь еще чудо-то. Я про него и думать позабыл... Нет,
ну надо же, ничего этого пьяницу не берет! Ну почему так?!
— Судьба — странная дама, — назидательно сказал Лев Евгеньевич. — Вы
слышали, что говорил наш незадачливый лектор?.. Останавливает она свой взор на
ком-то — и шабаш!
— Но почему на этаком-то хлюсте!
— А вот эти пути нам, Федор Матвеевич, неисповедимы... Давайте-ка, друзья,
лучше мотать отсюда удочки. Новый мир новым миром, но в своем, старом, я
чувствую себя, ей-богу, как-то увереннее.
Обратный путь через сиреневые врата показался короче и бодрее первого
пути. Мгновение, и они в бане, и все свое у них с собой, и шкатулка, и книга, и
перстень Соломона, и вездесущий Кузьмич тут же приземлился на полке.
— Тьфу ты, шут гороховый! — плюнул с негодованием Логинов.
— Да бросьте вы! — досадливо сморщился Лев Евгеньевич. — Отнеситесь к
этому философски... Но, однако, давайте-ка на воздух поскорее!
Он растворил дверь и поспешил на крыльцо.
Палыч, помедля чуток, шагнул следом.
— Хорошо-то как... — блаженно тянул Огарков, усаживаясь на крыльце.
Хорошо, слов нет. Утренний ветерок, утренние облака, сбившиеся на востоке.
Тишина. Город спит еще, последние минуты перед пробуждением. Заря уже горит
вовсю, и солнце вот-вот покажет ясный лик...
Только тут до Льва Евгеньевича дошло. Он вздрогнул и обомлел.
— Позвольте... — пробормотал он, стараясь верить глазам своим. — Какая
заря?.. Какое, к черту, пробуждение?! Который, собственно, час вообще! Вы
что-нибудь понимаете, Александр Палыч?
— Да что ж тут не понять. — Палыч уселся рядом. — Теория относительности.
Старик Альберт был не дурак, мыслил здраво. Закурим?
— Конечно... — Огарков сообразил, но все же слишком ярким было
впечатление. — Да... А кстати, что у вас на часах?
Палыч глянул на циферблат:
— Все как по маслу. Пять часов двадцать восемь минут.
Лев Евгеньевич покивал:
— Логично, логично. Размеры там больше, а события бегут шибче. Логично...
— Давайте помолчим, — тихонько попросил Палыч.
Они молча закурили и молча же сидели, дымили, пока не появился Федор
Матвеевич. Сел рядом с Палычем. Кашлянул.
— Слушайте, ребятки... Я, наверное, старый дурак, столько лет прожил, а
понимать толком не научился ничего. Объясните мне, ради Бога, что все это было!
Палыч незаметно вздохнул. Объяснять не хотелось. Все только что виденное
стояло перед глазами. Но и отказать Федору Матвеевичу он не мог.
— Ну, понимаете, Федор Матвеевич... Он не успел и рта открыть, а я уж
знал, какой байкой он нас попотчует. Хотя слушал его я внимательно, даже по
возможности старался искать оправдательные моменты в этой речи. И ничего! Ну
хоть ты тресни. Все лукавство и обман, от начала до конца, причем искусно
замаскированное под истину и добро. И эти дешевые рассуждения о моральных
терзаниях, тревожащие тень Достоевского. Я не философ, конечно. Вот Лев
Евгеньевич...
— Да и я ведь не философ. — Лев Евгеньевич аккуратно пригасил окурок о
землю. — А вот с точки зрения психолога речь его была выстроена вполне
грамотно. Все теневые моменты затушеваны, все позитивные — выпячены на первый
план. Интонация доверительная, модуляции голоса товарищеские, полуинтимные...
Рисунок образа — «парень с нашего двора». Хороший парень, само собой. Удачный
образ вообще, хорошо бьет на понимание и снисходительность, такому легче
прощать всякие грешки. Но Александра Павловича не проведешь!..
Александр Павлович презрительно сплюнул на дорожку.
— То-то и оно, что затушевано. За дураков нас держал, что ли? Его, видишь
ли, он хотел воспеть, Ему дать отчет... А сам — на одного ему плевать, на
другого плевать! Кстати, заметьте, что про Жорку, журналиста этого, .и словом
не обмолвился. Затушевал! А ведь они угробили его. А киллеров этих он просто
смахнул, как мусор. Туда им и дорога, правда, но ведь сам факт!.. Но нас он,
видишь ли, оберегал, следил за нами... Оберегал, да. Зачем? Да затем, что
только так, через кого-то он мог вновь по-ласть сюда. Мы или Смолянинов — какая
разница! А самому ему сюда попасть — шиш! Будя, решили, напопа-дался. Ну а он
вновь за свое. Какая цель?.. Да цель простая, проще некуда. Власть! Власть надо
всем. Всех подчинить, втоптать и воцариться самому. Чуть-чуть не дотянул он до
того, будучи Симоном... и на этот раз действовал осторожнее. И в этот раз почти
достиг своей мечты вонючей, но... и если бы не Игорь.
— Да, Игорь... — Федор Матвеевич вздохнул. — Слушай, Саша. — Он почесал в
затылке. — А предположим, мы бы клюнули на удочку. Согласились бы на его слова!
Хотим, мол, владеть миром вместе с вами. Что бы тогда?
— А-а! Вот только того ему и надо было! Наше согласие — последний ключ,
после которого: «Сезам, откройся». Лишь бы мы сказали «да» — и вмиг все эти
монстры высвободились бы. Он не мог освободить, не мог вновь завладеть ими без
согласия тех, кто первыми вошел сюда. Понимаешь? И согласись мы — все! Он —
хозяин мира. И, конечно, тут же схрумкал бы всех нас, выплюнул и забыл. У него
стало бы много новых забот. Утверждать власть! Геката, мать твою! Богиня
мрака!.. А сам он, не иначе, — бог сумерек...
— Саша... — Федор Матвеевич оглядел соседа с изумлением. — Но как ты успел
все это понять?!
— Ну, уж такой дар послал Господь — понимать. Но это все пустяки, Федор
Матвеевич! Я ведь самого главного-то понять не успел! Ну, скажем, отказались бы
мы этак гордо, стали в позу, засверкали глазенками — что дальше?.. А то, что
ему это было по большому счету до лампочки. Не согласились? Ну и хрен с ними!
Не много потерял бы. Просто времени немного потерял. Пошукал средь людишек —
долго бы искать не пришлось. Нашелся бы желающий. Ну и результат тот же:
монстры его, а желающему повластвовать — башку долой, и все дело. А я, дурак,
этого тогда понять не успел, только потом, когда уже вернулись, уже из бани на
крыльцо я вышел — и дошло! А Игорь — он там это понял. Понимаете?! То есть
думал-то он еще раньше — я же вижу, задумчивый он какой-то сделался, негромкий.
Видать, грузил себя морально. Как-то он заговорил со мной об этом, но я
отмахнулся. И он умолк. Замкнулся. А сам, видать, все думал. И ход мыслей, как
я понимаю, был таков: согрешили, мол, мы в чем-то, и повис на нас этот грех,
тянется за нами черным туманом и смерть сеет... Вот, кстати, Васькина бабка-то
и орала да ручонками сучила — она этот туман мигом просекла. Ну а дальше Игорек
наш, похоже, так и рассуждал: если не снять грех, все будет сеяться смерть
вокруг нас. И должен прийти миг, когда должно станет искупить его. И, слова
никому не говоря, про себя решил: как придет этот миг, так и искуплю. И
искупил! Собою. А я-то, дурак!.. Вот только теперь дошло.
И Палыч горько покачал головой, вздохнул.
— Дай сигарету, Лев Евгеньевич, еще закурю. Лев Евгеньевич кивнул, достал
свое «Мальборо». Федор Матвеевич тоже вытащил пачку «Астры».
— Вон оно, значит, что... — раскатал он сигарету в сильных пальцах. —
Выходит, блажен, кто душу положит за други своя... Так, выходит?
— Именно так, — серьезно сказал Палыч. — Лучше не скажешь. Именно это он и
понял. Один шаг — и все наполеоновские планы рухнули.
— И он нас спас, — понял Федор Матвеевич.
— Да не только нас! Всех, весь мир! Представляешь, что было бы, если
этот... царь сумерек дорвался бы до монстров? Наполеоновские планы... Куда
Наполеону!
— Да-а... — Федор Матвеевич покачал головой. — Слушай, а эти... львы да
звери, они что, в самом деле Соломоновы? И книга эта, печать?
— Очень может быть. Даже наверняка так. Я же говорю: ложь в оболочке
правды! Но ведь дело в том, как их использовать: в добро или во зло. Ну а как
бы он это сделал — ясно.
— Н-да... — снова поразился простодушный Федор Матвеевич. — Так он что
же... ну этот, из сумерек... он служил кому-то? Или сам по себе?
Палыч кивнул, нещадно затягиваясь. Выдохнул целый столб дыма и подтвердил:
— Служил. Служил, Лев Евгеньевич?
— Да, — кивнул и тот.
— M-м... — Федор Матвеевич шибко потер голову. — А... кому? — спросил
осторожно.
— А вот об этом лучше уж и не говорить. — Палыч усмехнулся.
— Ладно! — тут же согласился Федор Матвеевич. — Говорить не будем.
Сзади послышалась непонятная возня.
— Что это? — все встрепенулись, глядя друг на друга. В предбаннике страшно
грохнулось что-то железное.
— Фу ты, — облегченно выдохнул Федор Матвеевич. — Это ведро...
Дверь распахнулась, и предстал Кузьмич.
— Нате, — с презрением сказал Федор Матвеевич. — Явление.
— Феномен, — перевел на греческий Огарков и подмигнул.
— Зд-драсть... — вымолвил Кузьмин, изо всех сил стараясь держаться прямо.
— За время вашего отсутствия... никаких происшествий...
— Садись, — сказал ему Палыч. — Садись, страж вечности... Федор Матвеевич,
опохмелите чем-нибудь этого мыслителя.
— Не возражаю. — Кузьмич нетвердо опустился на ступеньки.
— Шиш ему с маслом, — пообещал Логинов. Огарков засмеялся:
— Будет вам, Федор Матвеевич! Помните: блажен, кто душу положит... А здесь
и душу-то не надо класть. Я тоже, кстати, с удовольствием приложусь. Хотя мне
еще и домой ехать... да пустяки, выветрится. Вы как, Александр Палыч? RQ не
снизится?.. Ну и прекрасно. Давайте, друзья!
— Давайте. — Кореньков погасил окурок. — Самое то чуть-чуть расслабиться.
Перевести дух.
— Почему только перевести? — Лев Евгеньевич многозначительно прищурился.
— Да потому что так это не кончится.
— Да ну?! — поразился Логинов.
— Я чувствую, — объяснил Палыч. — Между прочим, книга-то так и не
соединилась?.. То-то и оно. Так что все только начинается!..
Поділитися у соцмережах
