Жанр: Электронное издание
Barbary3
...— и не позднее завтрашнего утра я должен увидеть
тридцать подвод, нагруженных провиантом по моему перечню. Вы его получили?
Чиновники мялись...
— Квестор, ты получил перечень?
— Да-а...
— Завтра утром! Ясно!
— Но я не могу... — пробормотал чиновник.
— Почему? — наклонившись, свистящим шепотом спросил Максимин.
— Я не могу отгрузить тебе провиант, легат. Закон не разрешает мне
принимать такие расписки. Все армейские квоты уже выбраны! — Чиновник трусил, но
сознание собственной правоты придало ему уверенности. — Наместник Туллий...
Раздался треск — и несчастный, отброшенный страшным ударом, отлетел назад и
упал между шарахнувшихся "лучших людей" города. Тога его задралась. По штанам из
толстой серой шерсти расползлось темное пятно. Квестор был мертв.
— Мне плевать на квоты! — проревел Максимин. — Мои солдаты не будут
голодать! Утром! Завтра! Тридцать подвод! Или я сдеру с вас тряпки и выгоню на
данубийский лед!
Командующий развернулся и стремительно покинул комнату. Чтобы пройти в
двери, ему пришлось наклонить голову. Легионеры и свита (на лицах у них читалось
полное одобрение действий командующего) вышли следом. Задержался только
Черепанов.
— Он что, был сумасшедшим? — спросил принцепс, кивнув на труп.
— Это твой легат — сумасшедший... — пробормотал кто-то.
— У него приказ наместника, — сказал седовласый патриций, глава местного
совета. Геннадий пару раз был у него в гостях и относился к нему с уважением:
честный человек, философ-стоик . — Не отпускать армии зерно из городских
хранилищ без финансового обеспечения,
— У него был приказ наместника, — сказал Черепанов. — Что вы намерены
делать?
— Жаловаться наместнику. Пусть император узнает...
— Император знает, — сказал Черепанов, — как Максимин обошелся с вашим
судьей, который посягнул на армейские привилегии.
— Но это же другое...
— То же самое. Главная привилегия солдата — быть сытым. Совет: дайте
Максимину то, что он требует. Довольно одного мертвеца...
— О чем ты с ними толковал? — недовольно спросил Черепанова Гонорий Плавт.
— Уговаривал дать провиант.
— Куда они денутся! Фракиец всегда получает то, что хочет.
— Только методы его мне не очень нравятся, — проворчал Черепанов.
— Скажи спасибо, что не ты испробовал его кулака! — усмехнулся примипил. —
Да, он грубоват, зато всегда поддержит своих.
— Ну, если это называется — грубоват... — протянул Геннадий.
Плавт засмеялся.
— Ладно, — сказал он. — Говори, чего хотел. Ты же не любоваться, как
Максимин зерно выколачивает, в город прискакал?
— В отпуск хочу, — сказал Черепанов. — Недели на три. В Рим.
— Небось к патрицианке своей? — усмехнулся Плавт. — Ой, смотри! Фракиец с
ее папашей сейчас не в ладах.
— Это их интимные проблемы, — ответил Геннадий. — Меня не касается.
Отпустишь?
— Не уверен. Если Фракиец отпустит меня. В мой легион. Я узнаю...
Максимин Гонория не отпустил.
— Может быть, на мистерии... — понизив голос, пообещал Аптус. — Надейся,
лев...
— А что мне еще остается... — проворчал Черепанов.
Он очень скучал по Корнелии. И по Лехе. Но пришлось удовольствоваться
письмами. Из Рима они приходили намного чаще, опечатанные и пахнущие
благовониями. Письма от Коршунова пахли менее возвышенно, и запечатывать их не
требовалось. Читать по-русски здесь никто не умел. Дела у Лехи шли хорошо. Он
уже получил добро и от готов, и от герулов. Сейчас вел переговоры с сарматами.
Если получится, будет замечательно. Тяжелая конница очень нужна...
Обещание Аптуса не реализовалось: февральские митраистские мистерии, так же
как и декабрьские, Геннадий отпраздновал не в Риме, а здесь, в Мезии. К своим
обязанностям примипил Одиннадцатого так и не приступил. Потому что пошел на
повышение: в префекты Восьмого. А место примипила Одиннадцатого Клавдиева занял
Черепанов: Геннадий уверенно шел вверх по карьерной лестнице. Интересно, куда
она его заведет? Не свалиться бы...
Глава вторая
ВОЙНА, ВЛАСТЬ И ПОЛИТИКА
Девятнадцатое марта девятьсот восемьдесят восьмого года от основания Рима.
Окрестности города Могонтиака
Повелитель Великой Римской империи Марк Аврелий Александр Север "Великий
Персидский" прибыл в лагерь западной армии вместе со своей матерыосоправительницей
Юлией Авитой Мамеей, официально титулуемой Августой и "Матерью
Императора, Солдат, Сената и Страны". С ними пришел громадный обоз и два
сирийских легиона, Шестой Железный и Шестнадцатый Флавиев Крепкий. Вместе с теми
войсками, что уже собрались под Могонтиаком, получалась почти сорокатысячная
армия. Такими силами можно было не только запугать, но и сокрушить межплеменной
союз алеманнов. Так считал Черепанов, чей легион (правда, без легата, который по
общественным делам задержался в столице) также расположился у стен Могонтиака.
Так считал префект Восьмого легиона Плавт. Так считал командующий западной
армией Максимин.
Император считал иначе. Окинув ничего не выражающим взглядом наведенную
понтонную переправу и занятый легионерами плацдарм по ту сторону реки, Александр
Север в сопровождении когорты преторианцев вошел в Могонтиак и провел там ночь.
Командующему Максимину, рассчитывавшему на немедленную аудиенцию, пришлось
отказаться от надежды увидеть императора. Ему сообщили, что Август утомлен
дорогой и видеть его не желает.
Прошло два дня. Император переселился из города в лагерь, устроенный
сирийцами. Максимина он по-прежнему видеть не желал. Зато по построенному
Фракийцем мосту на ту сторону переправился отряд в двести всадников. Отряд
возглавлял недавно назначенный легатом консуляр Гай Пактумей Магн, дядюшка
хорошо известного Черепанову латиклавия Одиннадцатого легиона Петрония Магна.
Два дня войско бездействовало в ожидании. На третий день Максимин
возобновил обычные занятия. На пятый слухи о том, что консуляр Магн отправлен
послом к алеманнскому царю, подтвердились полностью. Магн вернулся, и с ним
явились представители алеманнского союза. Император, вот уже пять дней
отказывавший в аудиенции своему командующему, принял их незамедлительно.
На следующий день послы отбыли. По слухам, мощь римской армии произвела на
них впечатление. Но еще большее впечатление произвело золото, которое, как
выяснилось, привез с собой император. Именно с его помощью потомок воинственного
Септимия Севера собирался "воевать" с алеманнами.
Максимин не выходил из своей палатки. Он был в ярости. Войско волновалось.
Черепановские легионеры не были исключением, но пока кое-как их удавалось
удерживать в повиновении. Наконец, на седьмой день до императора дошло, что он
играет с огнем. Ведь даже его сирийцам не нравилось, что римское золото утекает
к варварам. Это было глупо: имея готовую к войне армию, откупаться от врага...
Но Александр Север был верен себе. Чувствуя, чем может обернуться его политика,
он решил откупиться и от собственных солдат: каждому легионеру было выплачена
премия в размере трехмесячного жалования. Офицеры получили полугодовое.
— Он спятил! — сказал Сервий Феррат.
Они собрались в командирской палатке Гонория Плавта впятером: сам Аптус,
Деменций Зима, Маний Митрил Скорпион, которого Максимин еще в январе поставил во
главе Седьмого Клавдиева легиона, Сервий Феррат, фактически командовавший Первым
Фракийским, и Черепанов. Пятеро старших офицеров, которым реально повиновались
четыре "западных" легиона.
— Он — идиот! Они сожрали подачку, но пройдет максимум неделя — и все
начнется сызнова!
— Точно так! — поддержал примипила Феррата Деменций Зима. — Кто-нибудь
задумается, какой куш может отломиться алеманнам, скажет приятелю, тот —
следующему... Недели не пройдет — и эта премия покажется им ничтожной.
Собравшиеся одобрительно закивали. Все они знали: в бездействующей армии
слухи распространяются мгновенно и так же мгновенно обрастают фантастическими
подробностями…
— Если армия собрана, она должна воевать! — изрек Феррат. — Чем он думает,
этот мамочкин недоносок? И чем думает сама мамаша? Мои люди и так на пределе.
Еще чуть-чуть — и они порвут обоих в куски. Вместе с сирийцами!
— Ну это вряд ли, — заметил рассудительный Маний Митрил. — Если твои
взбунтуются, азиаты им накидают. Шестой Железный и Шестнадцатый Флавиев —
отличные легионы. Сплошь ветераны парфянской войны...
— А я не уверен, — сказал Аптус. — Если Первый Фракийский поднимется, мои
тоже встанут. И не факт, что сирийцы будут драться. Как ты верно заметил, Маний,
они — ветераны парфянской войны, в которой наш маменькин сынок полностью
опозорился! "Великий Персидский" ублюдок! — Го-норий сплюнул на земляной пол.
— Бунта допустить нельзя! — твердо произнес Маний Митрил. — Если качнется
бунт, мы потеряем вожжи и вместо своих легионов получим неуправляемую толпу, с
которой даже Максимин не совладает. И что тогда?
— Кстати! — вспомнил Зима. — А что наш Фракиец?
— Бесится, — ответил Феррат. — Заходил к нему сегодня — он меня чуть не
пришиб. Что-то будет...
— Я вам скажу, что будет! — внезапно произнес Черепанов, который до этого
не проронил ни слова. — Император у нас пацифист, но голова у него в норме.
Трое префектов и один примипил развернулись к нему с нескрываемым
интересом.
— К чему ты клонишь, Череп? — спросил Плавт.
— Все к тому же. Вы недооцениваете противника.
— Алеманны... — начал было Феррат, но Геннадий прервал его:
— При чем тут алеманны! Я говорю о Мамее и ее сыне. В первую очередь о
Мамее, которой хватило хитрости вывести своего сынка в Августы. Будем называть
вещи своими именами: наши настоящие враги не варвары, а эти двое. Не варвары
угрожают империи, а такие вот трусоватые политики на троне. Вы все родились
римскими гражданами, и вам кажется, что все в империи — ваше, а все, что
снаружи, — чужое. Но чужое есть не только снаружи, оно — и внутри. Это черви,
которые подтачивают дерево. Я уже видел однажды, как падает такое дерево. Как
рассыпается на куски государство, подточенное изнутри ничтожными правителями.
Слабый император сейчас страшнее для Рима, чем персы, алеманны и все варвары,
вместе взятые. Слабый император думает не о том, как победить врагов империи. Он
думает о том, как удержать власть. И его враг — не алеманны. От алеманнов он
откупится. Его враг — наш Фракиец!
— Что ты говоришь, Череп! — воскликнул Аптус — Максимин никогда не
пойдет...
— Зато Мамея пойдет! — перебил друга Черепанов. — И ее сын! Я вам скажу,
что будет. Александр не распускает армию, потому что рассчитывает припугнуть
алеманнов и уменьшить сумму откупных. Еще я думаю, что он постарается натравить
алеманнов на франков, но не думаю, что это у него получится. Но одно я могу
предсказать точно, братья мои, — Черепанов поднял руку в традиционном
митраистском жесте клятвы, — Фракийцу больше нами не командовать. Его уберут от
границы. Направят куда-нибудь под Капую обучать новобранцев.
— Ты что-то знаешь? — спросил Маний Митрил.
— Да. В Сенате уже обсуждается кандидатура его преемника.
— Откуда сведения? — быстро спросил Аптус.
— От наместника Туллия...
— А-а-а... — презрительно протянул Гонорий.
— ...И консуляра Антонина Антония Гордиана. Я очень надеюсь, братья, что
мои слова останутся внутри стен этой палатки. И их не услышит никто, кроме вас.
Никто! — подчеркнул он.
— Ну ясное дело, — проворчал Феррат. — Максимин тебе голову оторвет за то,
что якшаешься с сенатской сволочью.
— Как знать, — заметил Маний. — Геннадий ведь не ради карьеры с
сенаторами общается. И не зря он своим внешним покровителем двуликого Януса
избрал. Кстати, лев, коли уж речь о Янусе зашла... Люди видеть должны, что ты
ему служишь. И иным богам тоже. Когда ты последний раз в храм заходил? Когда
жертву приносил хоть Марсу, хоть Юпитеру?
— Делать мне больше нечего, как по храмам ходить, — буркнул Черепанов. —
На нас с Деменцием целый легион висит...
— Деменций-то в храмы ходит, а ты нет, — строго произнес Скорпион. — Люди
уж на тебя коситься начинают... Так недолго и догадаться, кому ты истинно
служишь,..
"Да мне и Митра ваш — по барабану", — подумал Геннадий, а вслух сказал:
— Давай о богах сейчас не будем, Маний. Давай о деле. Думаешь, Фракиец мои
контакты с сенаторами не одобрит?
— Да кто его знает, — проворчал Скорпион. — Фракиец не дурак. Знает, что
ты ему верен. Но нынче подозрителен стал...
— Станешь подозрителен, когда тебя сместить хотят! — вступился за
Максимина Аптус. — Скажи, Череп, а в преемники его кто метит, не знаешь?
— Мне говорили, самый вероятный — консуляр Магн.
Плавт издал такой звук, будто выпустил газы. Лица остальных вытянулись.
— Тогда нам конец, — выразил общее мнение Митрил.
— Что будем делать? — спросил Деменций Зима. Пятеро военачальников
переглянулись.
— Сдается мне, мы думаем об одном и том же, — предположил Маний
Митрил по прозвищу Скорпион.
Четверо остальных кивнули, подтверждая.
— У нас есть братья среди сирийцев? — спросил Черепанов.
— Наверняка, — уверенно ответил перс Маний Митрил, стоявший в митраистской
иерархии ступенью выше остальных, львов.
— Может быть...
— Нет, — отрезал Митрил. — Это наше дело.
— Ты хочешь сделать это лично? — спросил Аптус.
Митрил покачал головой.
— Мы слишком известны, — сказал он. — Нужны исполнители.
— Я никому не стану поручать такое, — сразу отказался Феррат. — Все, кому
я доверяю, присягали Августу, Лишить их покровительства богов... Такое надо
делать самим. Или мы рискуем кончить, как кончил Макрин. Я согласен с Железным,
— сказал Деменций Зима.
— Я бы взялся, — произнес Аптус. — Но у меня нет никого, кому я мог бы
поручить такое. Разве вот Черепу...
Это была шутка, но Геннадий кивнул.
— Я возьмусь, — сказал он.
— Ты сам?! — воскликнули в один голос Зима и Плавт.
— Не лично. У меня есть люди, которым я могу это доверить и которые не
испугаются богов империи. Но мне понадобится помощь...
— Все, что в наших силах, — сказал Митрил. — Говори, Геннадий.
— Позже, — покачал головой Черепанов. — Такое дело следует сначала
обдумать. И подготовить как следует. К сожалению, у нас мало времени.
— Значит, не будем его терять, — произнес Маний Митрил. — До встречи,
братья...
— Знаешь, что меня тревожит, Геннадий... — сказал Деменций Зима, когда они
вместе возвращались в расположение своего легиона.
— Что?
— Максимин.
— Думаешь, он откажется?
— Нет. Я думаю, как бы наш Фракиец не стал еще более жестоким повелителем,
чем Каракалл...
— М-м-м... Очень может быть, — пробормотал Черепанов, к этому времени
достаточно изучивший римскую историю. — Но еще десяток лет правления такого
императора, как Александр, — и эта провинция станет варварской. Разве у нас есть
выбор?
— То-то и оно, — пробормотал префект. — И все-таки мне страшно. В жилах
Александра хотя бы течет кровь великих Августов, а в жилах Максимина — кровь
фракийского пастуха.
— Зато он сам поднялся на вершину, — заметил Черепанов.
— Сам. Но понравится ли гению Рима, если ему придется нашептывать в ухо
безродного пастуха?
— Разве у него есть выбор? — усмехнулся Черепанов. — Не думаю, что он
захочет остаться бездомным Гением Рима.
Соправительница Мамея принимала сына в своем шатре. Его собственный был, по
мнению соправительницы, слишком убог. Ее же шатер был даже изнутри выстелен
пурпурной тканью, под цвет императорским одеяниям сына. Но сама Августа была
одета по-домашнему, в просторную тунику из далматского шелка .
— Мало разослать их по провинциям, — говорила сыну Мамея. — Это бунтари,
вечные бунтари. Я хочу, чтобы ты распустил эти легионы. Распусти их — и пусть
верные нам легаты сформируют их снова. Сделай это, пока боги к нам благосклонны,
и прекрати транжирить золото. Я же говорила тебе: раздача ничего не даст.
— Они бы взбунтовались! — возразил ее сын. — Как это было в Месопотамии.
Там их утихомирил Максимин. А сейчас?
— Тогда было другое. Ты помнишь, какие тогда были знамения? И гадатели в
один голос пророчили беды. А сейчас? Даже твой любимый астролог Тразибул,
который вечно предсказывает неведомые опасности, на этот раз высказался
определенно.
— Ну да! — фыркнул император. — Нагадал мне смерть от меча!
— Вот именно! — воскликнула его мать. — Меч — символ войны, но
ведь мы не собираемся воевать! Это твой Максимин, дай ему волю, тут же начал бы
войну. А мы собираемся расформировать все эти проклятые легионы!
В голосе соправительницы прорезались визгливые нотки.
— Не кричи так, — поморщился ее сын. — Охрана услышит.
— Пускай слышит, — отмахнулась Мамея. — Все равно ничего не поймут. Эти
здоровенные галлы-преторианцы даже латыни не знают!
Между собой мать и сын всегда говорили на том диалекте греческого, которым
пользовались на их родном востоке, так что в ее словах был резон. Вот только из
шести гвардейцев, охранявших в эту ночь шатер Мамеи, четверо были галлами, один
— германцем из франков, а последний — как раз сирийцем, так что фраза о
расформировании легионов была ему вполне понятна.
В КОТОРОЙ ГРЯЗНЫМИ МЕТОДАМИ — ХИТРОСТЬЮ, ПОДЛОСТЬЮ И ОБМАНОМ (КАК ЭТО
ОБЫЧНО И БЫВАЕТ) — ТВОРИТСЯ ИСТОРИЯ
Ночь с девятнадцатого на двадцатое марта девятьсот восемьдесят восьмого
года от основания Рима. Окрестности города Могонтиака. Лагерь Одиннадцатого
легиона
— Вы вправе отказаться, — произнес Черепанов, — И сейчас я буду говорить не
как ваш командир, а как... хм-м... ваш родич. Приказать не могу. Дело это крайне
опасное. И тайное. Если об этом узнают, ни мне, ни вам головы не сносить.
— Говори прямо, примипил, нечего нас интриговать, — усмехнулся Скулди, —
Чего надо?
— Прямо, говоришь? — Черепанов тоже усмехнулся, оглядел всех четверых —
Агилмунда, Ахвизру, Скулди и его родича Берегеда, молодого, но крайне
перспективного разведчика. — Можно и прямо: я хочу, чтобы вы тайно проникли в
сирийский лагерь и убили императора Александра и его мать. Я достаточно прямо
говорю, Скулди?
Герул-кентурион крякнул. У Берегеда даже глаза округлились. А вот готы
никакого удивления не выказали. Нервы у них были из титановой проволоки.
— Действительно, рискованное дело, — сказал Ахвизра. Глаза его азартно
блестели. — Многие здесь хотели бы смерти императору...
— Многие здесь кричали о том, что хотят другого императора, — уточнил
Агилмунд. — Но никто не кричал, что хочет его убить.
— Агилмунд верно говорит, — присоединился Скулди. — Смерти хотят многие.
Почему ты говоришь, что именно нам придется его убить?
— Почему он говорит это нам — как раз понятно, — вмешался быстро
соображавший Ахвизра. — Потому что во всем легионе только мы способны это
сделать! — В голосе гота прозвучало откровенное самодовольство. — Зачем это
тебе, примипил? Тебя попросил Фракиец?
Черепанов покачал головой:
— Если бы Максимин решил убить императора, он сделал бы это
собственноручно. Но он не станет. Вы не клялись в верности императору. Вы
присягали только Орлу легиона. Я позаботился об этом. А Максимин клялся Августу
в верности и останется верен клятве. Боги не любят тех, кто нарушает клятвы.
Трое варваров одобрительно кивнули, а Скулди, напротив, покачал головой:
— Ты но ответил мне, Гееннах.
Этим обращением он давал понять Черепанову, что говорит сейчас не как
младший кентурион со старшим, а как родич. Что, собственно, и предлагал
Черепанов.
— Зачем это мне... — медленно повторил Геннадий.
— И зачем это нам, — добавил практичный Агилмунд.
— Скажи мне, Агилмунд, ты хочешь воевать с алеманнами? — спросил Черепанов.
— Да. Война — это неплохо. Добыча, развлечение...
— Александр не будет воевать. Он даст алеманнам золото... которое могло бы
достаться вам.
— ...и еще шестидесяти тысячам. Если его разделить на всех — совсем мало
получится, — заметил Агилмунд. — Это общее дело. Зачем нам стараться для
шестидесяти тысяч римлян? Чужаков...
— А для своего родича ты готов постараться? — прищурился Черепанов.
— Ты — хороший вождь, Гееннах, — сказал Агилмунд. — Но все-таки ты нам — не
родич.
— А Аласейа?
— Аласейа — далеко...
— Да. Он далеко. И он, наверное, рассказывал тебе, что убил в Томах одного
тюремщика?
— Не он, Луций рассказывал. Он слишком мягкий, мой родич Аласейа. Я бы за
такое убил многих...
— Аласейа убил одного. Но в империи за такое убийство могут строго
наказать. И здесь не принято платить виру за убийство. Здесь за такое убийство
могут даже казнить. Поэтому я попросил Аласейю уехать, надеясь, что без него мне
удастся договориться с судьями. Но судьи упрямы, а верховный судья, скорее
всего, не станет на сторону Аласейи.
— Надо дать ему золота, — тут же сказал Агилмунд. — Кто он, верховный
судья? Много он возьмет?
— Боюсь, что у всех нас не найдется достаточно золота, Агилмунд. Верховный
судья здесь — император. И он очень не любит, когда убивают без суда и закона.
— Я так и думал, — заявил Скулди. — Скажи, Гееннах, если мы убьем
Александра, кто тогда станет императором?
— Я сделаю все, чтобы императором стал Максимин.
— Ха! — воскликнул Ахвизра. — Вот этот не станет наказывать Аласейю. Он
сам убивает без суда и закона!
— Август Максимин — это неплохо, — сказал Агилмунд. — Он храбр и любит
драться. И воины его любят. Я думаю, если Александр умрет, Максимин станет
императором. Но когда он станет императором, не захочет ли он наказать нас? За
то, что мы убили императора.
— Он не должен узнать, кто это сделал, — сказал Черепанов. — Завтра
Александра Севера и Мамею найдут мертвыми. И никто не узнает, кто их убил. Я
сообщу вам все пароли и дам каждому доспехи преторианцев из сирийской когорты —
десятников и субпрефекта. Никто не посмеет вас остановить. Даже если вам не
удастся остаться совсем незамеченными, свидетели скажут: Августов убили сирийцы.
А если вам не удастся...
— Удастся! — самоуверенно заявил Скулди. — Мы убьем их обоих. Но за смерть
Мамеи ты должен нам заплатить. Аласейа сказал: все, кого мы убили, предстанут
вместе с нами перед Вотаном, когда мы умрем, и в Валхалле мне придется
повозиться, чтобы заставить ее себе прислуживать. Справлюсь, но это нелегкая
работа. Поэтому в этом мире я должен получить за нее золотом.
— Получишь, — усмехнулся Черепанов. — Но отправить ее в Валхаллу вы
должны сегодня. Согласны?
— Ну да, — за всех ответил Агилмунд. — Такие Дела лучше не откладывать.
— И золото лучше получить сегодня, — тут же добавил Скулди. — Сколько,
Гееннах?
— Не беспокойся, герул, — сказал Черепанов, — В обиде не будешь.
Что Черепанову всегда нравилось в коршуновских головорезах — абсолютная
уверенность в собственных силах. Вот он сейчас отправил их, четверых, на
операцию, цель которой — завалить главу крупнейшего государства, находящегося в
укрепленном охраняемом лагере двух преданных легионов, под личной охраной
отлично подготовленной преторианской когорты... И ни один из них, даже
педантичный Агилмунд, ни на миг не усомнился, что акция может окончиться
провалом. А вот сам Черепанов такой абсолютной уверенности не испытывал. Ну да,
Геннадий выдал им "облегченную" (без кирас, поножей и тому подобного железа)
преторианскую форму, добытую, уж неизвестно как, Аптусом, и сообщил пароли,
выведанные Манием Митрилом. Но то, что операция такого масштаба разрабатывалась
неполные сутки и реализовывалась четверкой, в сущности, случайных людей, плохо
укладывалось в черепановском сознании. Ведь противостоять четверке германцев
будут не салабоны, а тоже крутые парни. Понимают ли они это? Вспомнилось, как
они с Плавтом удрали от вандалов. Неужели бойцы рыжебородого рикса Дидогала были
хуже готов? Вряд ли. Да и Аптус, конечно, лучший из лучших, но ведь и
преторианская гвардия набирается тоже из лучших...
Словом, неспокойно было примипилу Геннадию. И на душе, и в мыслях.
Провалится операция — беда. А зарежут коршуновские "спецназы" императора... тоже
нехорошо как-то. Дело в том, что нравился Черепанову Марк Аврелий Александр
Север, повелитель Великой Римской империи. По-человечески нравился. И как
правитель — тоже: разумный... Одно его высказывание о том, что на
государственные должности нужно ставить тех, кто избегает их, а не тех, кто их
домогается, многого стоит . Не кровожадный, простой в быту и в обращении
(простой для императора, конечно), способный прислушиваться к чужому мнению... К
сожалению, в первую очередь — к мнению своей мамаши, которая вертит сыном как
хочет. Даже жену его, "собственноручно" выбранную, из Палатина изгнала, как
только та начала кое-какое влияние на мужа приобретать .
"Так надо, — убеждал себя Черепанов. — Если такова цена сохранения империи,
значит, надо ее заплатить. Мягкий, терпеливый, уравновешенный, ценящий
человеческую жизнь Александр ее погубит, а агрессивный, яростный, не терпящий
возражений Максимин — спасет".
Впрочем, от Черепанова уже ничего не зависело. Справятся коршуновские
варвары с задачей — быть Максимину императором. Не справятся... Все равно
Александру императором не быть. Легионы — на грани бунта, внешние враги
подступают, народ пищит от новых налогов... Александр добр, но империю не
сохранит. Максимин свиреп, но, черт возьми, страж границ и должен быть свирепым!
Эта мысль напомнила Черепанову о другом "страже", о его "внешнем
покровителе" боге Янусе .
И слова Скорпиона о том, что Геннадию следует более демонстративно почитать
своего бога.
Повинуясь скорее импульсу, чем разуму, Геннадий отправился к легионному
татуировщику, разбудил его и потребовал начертать на своем правом запястье
"ССС", а на левом — "LXV" . Что и было сделано,
Выйдя от татуировщика, Черепанов снял с пальца золотой перстень с
изображением Александра Севера, подаренный ему самим императором в знак особого
доверия, размахнулся и зашвырнул его в темноту.
Ночь с девятнадцатого на двадцатое марта девятьсот восемьдесят восьмого
года от основания Рима.
Окрестности города Могонтиака. Лагерь Шестого и Шестнадцатого легионов
— Проклятье... — прошептал Ахвизра, опуская нож. — Он же мертвый.
— И второй — тоже, — шепнул Агилмунд. Сирийский лагерь спал. Кроме охраны,
у ворот которой было достаточно пароля и фо
...Закладка в соц.сетях
