Жанр: Электронное издание
Shatrovy
...реданности отныне е г о партии, как в клятве, — истовой,
самозабвенной, которая в то же время чуточку и позабавила Кедрова: «Матвей
Матвеич! Верьте мне. Ни под какими пытками не дрогну. Хотя бы иголки под
ногти стали загонять! — Тут дыхание у него зашлось, да и недостаточно,
видно, показалось ему такой клятвы, — помолчав, добавил: — Пускай хоть
даже в испанский сапог обуют!»
Кедров как бы в недоумении вскинул на него глаза: «Постой, постой:
что это еще за испанский сапог?!»
И, заалевшись от смущения, Костя объяснил ему, что испанский сапог —
это особое орудие пытки в застенках инквизиции: завинчивают босую ногу
несчастного в железное подобие обуви, и затем все сжимают и сжимают — до
тех пор, пока в этом «сапоге» не начнут раздавливаться кости стопы.
Кедров покачал тогда головой, с трудом скрыв, дабы не обидеть парня,
и невольную улыбку, и тоже невольную слезу отцовской растроганности этой
чистотой душевной. Слегка обнял его за плечи, привлек к своей груди и
сказал со вздохом: «Ох, Константин, Константин, друг ты мой!
Р у с с к и й сапог — он пострашнее испанского! Вот заберут в солдаты,
загонят тебя в казарму царскую — тогда узнаешь, каков он, этот русский
сапог, — сапог его высокоблагородий!»
И в ответ прозвучало юношеское, гордое: «А я и там не дрогну!»
Дуняша вскоре оставила их за самоваром одних, и Константин стал
отчитываться перед Кедровым в самом последнем задании — не столь уж и
редком в борьбе и в жизни подпольной организации, которое, однако, лично
для Кости Ермакова было совсем неожиданным и сопряжено было с чувством
стыда и душевной боли.
Кедров незадолго перед этой вот их беседой предложил Константину
выяснить — бесспорно, быстро и точно выяснить! — не является ли его
старший братец, Семен Ермаков, перешедший мастером на литейный завод
Башкина, секретным сотрудником охранки?
Костя сперва возроптал — бурно и жалобно:
— Матвей Матвеич! Ну не могу я этого! Все, что угодно: велите
взорвать кого-нибудь, бомбу кинуть, застрелить — сейчас же кинусь, ни
слова не скажу, взорву, застрелю, кого только велите!
У! Каким холодом-гневом обдало его в ответ на эти слова:
— Боюсь, друг мой, что ты к эсерам или анархистам тянул, а случайно
к нам постучался! Что ж! Не поздно еще исправить эту ошибку...
— Матвей Матвеич... — И замолчал, укоризненно, сквозь слезы, глянув
на Кедрова.
В ответ — деловое, жесткое:
— Почему не можешь?
— Вы же знаете, что он здесь, на мельнице, вытворял, за что
прогнан...
— Да. Знаю. Ну и что же?
— А то, что мерзит мне после того даже глядеть на него, а не то что
разговаривать. Я и здороваться с ним перестал.
— Понимаю. Только и всего? Дешево же стоят твои клятвы, которые я
недавно слышал от тебя! Тогда о чем нам...
В мучительном душевном борении Костя прервал его голосом раскаяния:
— Понял, понял я, Матвей Матвеич! Ничего не говорите мне больше...
Понял. Надо — сделаю!..
Так принял он задание — разведать, узнать доподлинно, без всякого
шума и как можно быстрее, справедливо ли возникшее у Кедрова подозрение,
что Кондратьич — провокатор.
А возникло это подозрение таким путем.
Как волостной писарь, Матвей Кедров всегда сам доставлял своих
новобранцев в призывное присутствие. И с первого же раза воинский
начальник изволил высказать, что вот калиновский, дескать, писарь, этот
не чета другим: непьющий, толковый, не суетлив, расторопен; видать, не
взяточник; хорошо грамотен. А главное: и списки, и люди у него в полном
порядке! И, даже обратившись к нему на «вы», он тогда же начальственно
похвалил Матвея: «Вы, Кедров, умеете обойтись с народом!»
Что правда, то правда: обойтись с народом Матвей Кедров умел-таки!
С тех пор волостной писарь из Калиновки назначался как бы старшим из
писарей на все время воинского призыва. Он и дневал и ночевал в
управлении воинского начальника. Все списки шли через него.
А о том, что именно кедровского приема призывные, попадая на фронт,
в первую очередь и «оказывали акты прямого вооруженного неповиновения»,
все чаще и чаще отмечаемые в секретных донесениях контрразведки; о том,
что именно через его руки прошедшие «сибирячки» и учиняли большевистские
митинги, иной раз прямо среди фортов крепости; о том буквально
л и с т о п а д е большевистских прокламаций против царя и войны, который
засыпал окопы и тыл сибирских дивизий, — обо всем этом здешнее воинское
начальство и не подозревало!
Однажды работавшему вот так, временно в канцелярии воинского
начальника, писарю Кедрову пришлось принять для срочной отправки на фронт
сразу пятерых военнообязанных с чугунолитейного завода Башкина.
Так было заведено: как только администрация завода сообщала военному
начальству, что такой-то и такой-то военнообязанный слесарь, молотобоец,
доменщик «замечен» и, по-видимому, «неблагонадежен», его тотчас же
забирали с завода и отправляли на фронт.
Всех этих пятерых рабочих Матвей Кедров знал лично и помимо списков:
да еще бы не знать, когда все они были из его подпольной большевистской
группы на заводе Башкина.
Отсылаемые на фронт, впрочем, горю и унынию не предавались. Угрюмо
пошучивали:
— Посмотрим, где хуже, поглядим, пока зрячи: покуда глаза нам в
башкинском аду не выжгло!
— Вот именно! А до чего хитер, паразит! В газетке про него
пропечатали: городская, дескать, дума благодарность выразила владельцу
чугунолитейного завода господину Башкину — неукоснительно снабжает
лазарет госпожи Шатровой цветами из своих собственных теплиц.
Без-воз-мездно!.. Вот он какой у нас, хозяинушко. И не знали, какого
благодетеля лишаемся!
— Не горюй! Вот погоди, покалечат тебя на фронте — попадешь в
здешний, наш госпиталь, тогда и цветочков башкинских нанюхаешься.
— Ха! Нанюхаешься! — когда нюхать-то нечем стало: за пятнадцать лет
лёгки-то выгорели в литейной в его, проклятой!..
Отсылкой на фронт сразу пятерых из его большевистской группы Кедров
был сильно встревожен. Такого случая на чугунолитейном заводе Башкина за
всю войну у него еще не было.
Было ясно, что всех выдал провокатор. Сопоставляя события, ведя
через посредство старых рабочих-большевиков как бы тайное следствие,
Матвей Матвеич пришел к подозрению, что здесь замешан брат Кости — Семен
Кондратьич Ермаков. Отсылка пятерых на фронт произошла близко того
времени, когда Кондратьич, уволенный Шатровым, поступил мастером на завод
Башкина. На заводе про него стало вскоре слышно, что Ермаков «поругивает
царя», собирает у себя кой-кого из рабочих... Выпивают...
Быструю, тайную и окончательную разведку можно было произвести лучше
всего через брата Кондратьича — через Костю Ермакова.
Такое решение и принял Кедров. Так вот и возникло «особое задание»,
в котором теперь, на мельнице у Шатровых, отчитывался перед Матвеем
Матвеевичем Константин.
Выполняя поручения хозяина по ремонту частей турбины, вальцев или
чего-либо другого, Константин Ермаков нередко бывал на чугунолитейном
заводе. Сам Башкин хорошо знал его, как доверенного у Арсения Тихоновича
Шатрова, и принимал соответственно. Однажды даже спросил, виделся ли он
со старшим братом? «Нет». — «А что так?» — «Да так, Петр Аркадьевич,
Отвыкли друг от друга...» — «Ну, ну! И все же, я думаю, тебе не будет
неприятно узнать, что он у меня на хорошем счету? Я им доволен: мастер
преотличный!»
Константин промолчал.
Случайно братья-таки встретились в литейном цехе.
Костя стоял, ужасаясь: да как же это люди, с дыханием, с живой
кровью, могут выдерживать этот ад?!
Когда огромным стальным жезлом прошибали лётку огнеупорной глины в
домне, клокочущей адским варевом чугуна, и расплавленный чугун вдруг
вырывался оттуда струею неимоверной толщи, и струя эта, слепящая глаз,
раскаленная до белизны молока, разбрасывающая огромные бенгальские искры,
кидалась, растекалась по земляным протокам и желобкам, заполняя земляные
опоки, а полуголые, в черном, лоснящемся поту, изможденные, жилистые
люди, вместо того чтобы спасаться от нестерпимого, обжигающего легкие
угарного жара, напротив, начинали спокойно железными лопатами направлять
куда-то страшные потоки этой огнепышущей лавы, — тогда у Константина сами
собою смыкались веки. Он с ужасом подумал: «И все, и все это вынужден
выносить человек за какой-то рублишко в день — выносить одиннадцать часов
в сутки!.. Так вот она, проклятая эта «прибавочная стоимость», во всей
своей страшной наготе!»
На заводе господина Башкина, в этом именно цехе, бытовала особая
болезнь: высыхал глаз, сохло от непереносимого жару глазное яблоко. И
человек слепнул...
Вот когда, во всей своей ужасающей правде, вспомнились Константину
слова кедровских листовок: «Кровью и смертным потом своих рабочих
утучняется капиталист-эксплуататор, и нечего искать от него защиты у
начальства да у царя: вся свора — заодно!..»
— А ты чего глаза зажмурил, Константин?! Видишь, что старший брат
идет, и хочешь вид показать, что не видишь?!
Так, врасплох, захватил Костю в литейном цехе однажды старший
Кондратьич. Ответа не получил и, ругнувшись, пробежал дальше.
...И вот оказалось, что ради святого дела партии, ради народа надо
пойти на все, надо преодолеть свое омерзение, первому навестить Семена,
войти к нему в доверие.
Константин и тонко и скоро выполнил поручение Кедрова, и теперь уже
никаких сомнений не оставалось, что Семен Ермаков — доносчик-«стукач»
заводской администрации, а сверх того и сотрудник охранки.
Доверие его к младшему, пришедшему с «покаянкой» брату простерлось
до такой степени, что однажды, под хмельком и за чаркою, Семен предложил
и Косте перейти на завод Башкина, совмещая явную должность с такою же,
как его, Семена, и заверил брата, что даст ему рекомендацию и в охранное
отделение:
— На первое время сотнягу добавочных я тебе гарантирую. Да еще —
наградные. Ну, это уж смотря по удаче и по заслуге. А ты у нас парень
башковитый!..
Костя слушал, не перебивая. И тогда, посчитав молчание за согласие,
Кондратьич открылся перед ним в тайном и хищном вожделении:
— Жерлицу, жерлицу хочу, брательник, поставить на самого главного.
Чуешь? А о насадке, о наживке... ну, о приманке, попросту сказать, — об
этом давай, брата, вместе помозгуем!..
Налегши пьяными объятиями на плечи младшего брата, «старшак» и
тормошил его, и хрипло, глотая слюнки, бормотал ему на ухо:
— Да ты вникни, Костя, ты вникни: если мы его выследим да изловим,
ну тогда ротмистр мой... ш-ш!.. фамилию его я даже тебе, брату родному,
не имею права сказать... если, говорю, главного изловим, то ротмистр
сказал, что прямо озолотит: требуй, что хочешь!.. Чуешь?!
Когда бы знал он, Кондратьич, с каким напряжением трудно скрываемой
брезгливости сносит его слова младший; когда бы знал он, что за этого
«главного» младший, не колеблясь, отдаст всю юную кровь свою — каплю за
каплей!..
Он скоро стал одним из надежнейших связных и разведчиков партии. Под
руководством самого Кедрова прошел он многосложную,
напряженно-изнурительную технологию подпольной работы. Овладел искусством
быстрой шифровки и расшифровки. Научился брать на память, без всяких
записей, множество лиц, фамилий, адресов, кличек. Видеть — не гладя.
Слышать — не слушая. Запоминать, схватывать сразу впервые увиденную
обстановку и всех наличных людей — словно бы мгновенным снимком!
Удивляясь и радуясь, Кедров находил его природно способным к работе
профессионального революционера.
Правда, многое дала Константину его служба на большой мельнице, его
непрерывное, изо дня в день общение с народом — с помольцами из разных
деревень, с помочанами на плотинных работах. Тут всех надо было знать по
именам и лицам. В народе любили это. Иначе — обида.
Кстати сказать, Кедров решительно запретил Косте уходить от Шатрова.
— Но, Матвей Матвеич, мне теперь слишком даже тяжело служить у них.
Нету у меня к нему, Арсению Тихоновичу, прежнего отношения. Мутит меня,
когда я вижу, как мужичок-помолец шапчонку перед ним сдергивает, а он, в
своей панаме соломенной, чуточку-чуточку только кивнет ему: «Ну, ну, что
тебе?» — «Арсений Тихонович, я — до вашей милости!»
Нет, разрешения на уход не было! Еще раз напомнил он Косте, что
своим каждодневным, нескончаемым коловращением народа, из множества
волостей, и днем и ночью, шатровские мельницы, особенно — главная,
представляют собою бесподобные, незаменимые очаги большевистской работы в
массах.
И Константин смирился. Значит, так надо! А это — т а к н а д о, и в
особенности прозвучавшее из уст Кедрова, стало теперь для Кости святым и
непререкаемым законом.
Как-то наедине он в таких словах, смущаясь и рдея, выразил свою
любовь и к Кедрову, и к тому, чьи предначертания и гений направляли волю
и жизнь самого Кедрова:
— Матвей Матвеич!.. Вот я вас узнал, смотрю — и думаю: если вы —
такой, так какой же он должен быть?!
С неутолимою жаждою слушал он рассказы Матвея Матвеевича о его
встречах с Владимиром Ильичем. Исходил в неистовом гневе, узнавая, как
меньшевики и корифеи II Интернационала, предавшие рабочий класс, ставшие
подручными всесветного империализма у рукоятей и приводов исполинской
мясорубки войны, преследуют и травят Ленина за границей, всячески
препятствуют его работе, клевещут на него, доводя порою Владимира Ильича
до болезни. «Ух, я бы их!..»
Любил рассказы Кедрова о первых днях партии. О том, как Владимир
Ильич даже из тюрем, даже из глухой глубины сибирской ссылки руководил
борьбой рабочего класса, выковывая партию, создавая свои гениальные
труды.
Слушая рассказ Кедрова о том, как Владимир Ильич вырвался однажды
тайно, зимою, в декабрьскую сибирскую стужу, к ним в Минусинск и устроил
там, невзирая на все опасности и препоны, настоящую большевистскую
конференцию, Костя воскликнул, пылая гневом и презрением против царских
властей:
— Дурачье!.. Злобное, бесстыдное дурачье! До чего же их злоба
ослепила! И чего они этим хотели добиться? Да разве может кто
С о л н ц е в сугробах погасить!
Ч А С Т Ь Ч Е Т В Е Р Т А Я
... — И все же я так скажу, господа: ну, к чему уж такое идолобесие
вокруг него, вокруг этого господина Керенского?!
Отец Василий медленно обвел красивыми бычьими глазами всех,
собеседующих сегодня, в этот августовский, знойный день, в гостиной
Шатровых, и замолчал: знал он, что непременный должен воспоследовать
чей-либо ответ на столь «заостренное» его замечание!
А пока, в ожидании такового, он слегка отвернул василькового цвета
рясу, достал из кармана заправленных в сапоги шаровар золотую маленькую
табакерку и принялся священнодействовать. Именно! Ибо у отца Василия это
было не простое, как бывает у иных прочих, втягивание в разъятые жадно
ноздри мелкомолотого, золотистого зелья, с последующим блаженным
ожиданием нестерпимо-сладостного, душераздирающего чиха, — нет, у отца
Василия суть была совсем не в этом: суть была, скорее, в приготовлениях к
нюханию.
Теперь отец Василий, пожалуй, и не вдруг бы вспомнил, с чего это у
него началось. А началось это еще в семинарии. И с чего ведь! С безвестной
пьески из времен Екатерины II — пьески, показанной в их городке какой-то
заезжей труппой. Актер, игравший кого-то из ближних вельмож императрицы,
да, кажется, чуть ли не самого Потемкина, именно таким манером изволил
нюхать табак. И семинарист-выпускник Василий Паренский, долговязый
выросток-бедняк, вечно полуголодный, в старой блузе с давно окоротевшими
рукавами, жадно всматривался в неторопливые, сановитые движения
блистающих, выхоленных рук со сверкающим перстнем, всматривался и
запоминал: вот, сперва поиграв золотой табакеркой, слегка повращав ее меж
перстов, вельможа раскрывал ее легким нажатием, захватывал щепоть и,
небрежно-повелительным жестом передав подержать кому-либо из
раболепствующей свиты, выставлял перед собой левую руку с оттопыренным
большим пальцем, то есть так, чтобы сделалась впадинка меж пальцевых
сухожилий, и в нее-то, в эту впадинку «соколка», высыпал ухваченную
понюшку. И тогда только, из нее уже, втягивал. А иногда и нет: отставлял,
осыпая золотистым порошком грудь бархатного голубого кафтана и
ослепительно-белое жабо. Беседуя и повелевая...
С тех пор, тайно и накрепко, образ этот как бы вперился в душу
бедняги-семинариста! Конечно, явною несуразностью было бы, если б тогда
же начал он подражать увиденному. Но и молодому священнику, только что
свой приход получившему, приличествовало ли сие? Да и отец-благочинный,
пожалуй, осудил бы, а то и прямо бы воспретил. И лишь через много лет,
достигнув благоденствия житейского, почета и сановитости, отец Василий,
вопреки недовольству своей Лидии, стал понюхивать табачное зелье. Правда,
потакал он этому своему пристрастию довольно редко и только в избранном
обществе. А из простых прихожан мало кто и знал о таковой слабости своего
пастыря. Да и в обществе отец Василий зачастую даже и не доносил до
ноздрей: неторопливо раскрыв табакерку, насыпав в ямочку «соколка», он,
бывало, медлил и медлил, собеседуя, пока наконец табак не просыпался.
Чихали другие.
Так было и сейчас.
Передав — подержать — табакерку Володе, отец Василий стряхнул
щелчком золотистый прах с шелковой рясы и продолжал витийствовать, меча
перуны своего выспреннего красноречия на голову Александра Федоровича
Керенского, успевшего к тем временам сменить свой тощий адвокатский
портфельчик сразу, оптом, на три министерских, необъятных: и председателя
совета министров, и военного министра, и министра морского.
...Чихнул стремительно вошедший Шатров.
Он был только что с плотин. Гости были все свои, и потому он вошел в
гостиную запросто: в красной, мужицки-длинной рубахе, с простой, черным
крестиком, вышивкой по зарукавью и по кромке подола, в серых летних
шароварах, заправленных в рабочие сапоги; жарко дышащий, не остывший еще
от схватки с Тоболом, с золотинкою соломинки, запутавшейся в крупных и
высоких его кудрях.
И зноем и рекою веяло от него.
Чихнув от табачной пыли, рассеянной отцом Василием в воздухе,
Арсений Тихонович рассмеялся, вынул платок, отер усы и весело,
по-озорному вскричал:
— Ах ты, долгогривый черт!.. Он, видите ли, табачок изволит нюхать,
а другие — чихай за него! Ну, погоди ж ты!
Он протянул руку к пышной, лоснящимися волнами ниспадающей на плечи
гриве отца Василия, как бы запуская в нее руку:
— Эх, должно быть, и частенько, Лида, таскаешь ты его за волосы,
благоверного твоего! Больно хороша у него шевелюра!
Он кинул взгляд на племянницу жены. Красавица попадья — глаза с
поволокой, роток с позевотой! — только усмехнулась лениво в ответ на его
слова. Вся в томной изнеге от зноя, дышащего в распахнутые окна гостиной,
Лидия сидела, полуоткинувшись, растегнув у белоснежного, полного горла
перламутровую пуговицу чесучовой кофты, слегка склонив набок
светло-пышноволосую голову, с рассыпающимися из-под всех гребенок и
заколок волосами цвета спелой пшеницы.
Неохотница до слов, она все ж таки, помолчав, изронила словечко:
— Он меня слушается.
Все рассмеялись.
А отец Василий, «львообразно» тряхнув гривою, протяжным басом
пророкотал:
— Да-а!.. У меня власы, аки у Авессалома, сына Давидова: когда он
стриг голову, повествует Библия, а он стриг ее, сказано, каждый год,
потому что она отягощала его, то волоса головы его весили двести сиклей
по весу царскому!.. Да-с, — повторил, — не как-нибудь, а по весу
царскому!
Усмехаясь, обвел глазами гостиную.
Анатолий Витальевич Кошанский, с привычной своей манерой стареющего
красавца шляхтича, моргнув длинным и вислым усом, спросил, приостановясь
против отца Василия:
— Это что ж еще за царский особый вес? Интересуюсь как юрист.
— Сиречь — полный, безупречный.
— Ага, понимаю: без обвеса.
— Истинно.
И, ощутив прилив благодушнейшего настроения, батя продолжал с
шутливым бахвальством:
— А посему, по причине сего благолепного пышновласия, еже и доныне
чтится в народе, сказано о сем Авессаломе: «от подошвы ног его до верха
головы его не было у него недостатка!»
Шатров только головой покачал:
— Ишь ты ведь, как вознесся батя!.. А впрочем, ничего не скажешь:
красивый у тебя поп, Лидия, статный, видный. Не ревнуешь?
Попадья молча, с легкой ямочкой улыбки на тугой щеке, отрицательно
повела головой.
Неожиданно вступил в шутливый этот разговор Кедров.
Лукаво покусывая кончик золотистого жиденького уса, исчезающего в
такого же цвета, чуть-чуточной бородке, усмешливо покосился на отца
Василия, — сверкнули стекла сбрасываемых по привычке очков — и промолвил,
словно бы так, в полушутку, но словно бы и наблюдая, какое действие
произведут его слова:
— А однако, о т ч е, вы как будто соизволили утаить от нас кое-что о
судьбе этого самого Авессалома, сына Давидова? Я понимаю, конечно, поелику
сходство с этим библейским персонажем вы считаете, по-видимому,
довольно-таки лестным для себя... Но... все ж таки утаиваете нечто!
— Утаиваю?.. Отнюдь!.. А впрочем, что именно вы подразумеваете,
дрожайший Матвей Матвеевич? История Авессалома обширна...
И тотчас же смолк и покраснел почему-то. Кедрову показалось даже,
что легкая дрожь передернула под шелком васильковой рясы тучные плечи
отца Василия.
С полслова они поняли друг друга: о чем именно зашла речь.
— Вот, вот, я как раз это и подразумеваю: что довольно-таки дорого
обошлись Авессалому эти двести сиклей его шевелюры!
Отец Василий, безмолвствуя, не перебивал, а лишь время от времени
наклонял голову, как бы подтверждая правильность текста, который
произносил Кедров, подражая чтению в церкви:
— «Когда мул вбежал с ним под ветви большого дуба, Авессалом
запутался волосами своими в ветвях дуба и повис между небом и землей, а
мул, бывший под ним, убежал». Тут, как гласит стих девятый главы
восемнадцатой Второй книги Царств, настиг его Иоав и, если память мне не
изменяет: «взял в руки стрелы и вонзил их в сердце Авессалома, который
был еще жив на дубе...» Да, да, «и вонзе я в сердце Авессалому».
Попадья Лидия всплеснула ладошками, широко раскрыла большие синие
глаза:
— Боже мой, и зачем вы ужасы-то эти вспоминаете? И без того только
то и слышишь, только то и слышишь!
Отец Василий супружески отмахнулся от нее. Вернул утерянное на
мгновение свое обычное расположение духа, весело крякнул, прочищая голос,
и, обратясь к собеседнику сказал:
— Да не будет сие припоминание ваше провещательно! Однако изумлен
свыше меры: да уж не из духовного ли вы звания, Матвей Матвеевич?
Скрываете?
— Ну, что вы! Вы же знаете: потомственный пролетарий!
— Однако столь нечастое среди светских знание Библии, и, как могу
умозаключить, — церковнославянского... Откуда сие?
Кедров рассмеялся:
— Ну, это уж я столыпинским одиночным пенсионам обязан. Вам же
известно: нам, особо избранным, тем, кто подлежал строгому тюремному
заключению, подчас никакой другой литературы не дозволялось иметь, кроме
Библии: надо полагать, ввиду закоснения нашего «во гресех»! А мы
требовали Библию-полиглоту или же хотя бы русскую и французскую вместе.
Русскую и немецкую. И таким манером многие из нас, тюремных завсегдатаев,
достигали доброго знания иностранных языков. Из них же аз есмь!
— Так, так!
— Но и безотносительно к этому, сама книга... Прежде всего, как
источник исторический, и, наконец...
Но здесь отец Василий, с привычной в таких случаях для него
строгостью и даже обеими ладонями как бы отстраняя его слова, прервал
Кедрова:
— Полноте, полноте, Матвей Матвеевич! Скажите лучше: богодухновенная
книга. И не прекословьте!
Он вынул опять золотую свою табакерку и, совершая ритуальное свое
нюхание, помогавшее ему обдумывать предстоящие слова, сказал, и
пристально, и с какою-то пытливой тревогой всматриваясь в лицо Кедрова:
— А, однако, скажу я вам, достоуважаемый Матвей Матвеевич, трудно
человеку быть совопросником вашим. Трудно! Слышал я вас однажды на
митинге в цирке градском и, признаться, вчуже воскорбел душою за того —
помните? — эсера (отец Василий по-семинарски мягко произносил в этом
слове «се»)... и меньшевичка, после коих вы изволили взять слово: тяжко
им было, и тому и другому, быть совопросниками вашими... Восскорбел!
Потряс головою.
С напускной обидою в голосе накинулся на него шатровский
юрисконсульт:
— А что ж за меня не «восскорбели», отец Василий? Что ж так? А я
полагал, что наша партия — Народной свободы, членом коей имею честь быть,
и вам в какой-то степени не чужда... политическим вашим воззрениям. А
можно было и «восскорбеть»! Уж я ли, кажется, не многоопытен в словесном
фехтовании, однако и мне в тот раз, на этом памятном митинге в нашем
местном Колизее, такие пришлось получить удары от Матвей Матвеича, что
некоторые из ран и до сих пор... напоминают о себе!
Обернулся в сторону Кедрова и этаким соколом, все с тою же
барственной снисходительностью к собеседнику произнес:
— Но, ничего, милейший, мы еще скре
...Закладка в соц.сетях
