Жанр: Электронное издание
Ulits-10
...первый раз! И она, юная, потрясенная, шарахается, не
очень упорно защищая свою девичью честь. Она давно знала о технических
ухищрениях дядюшки и относилась к этому с уважением - так-то, по-простому, любой
дурак может. Если быть честной, ей нравился Евгений Николаевич - запах его
дорогих одеколонов, чистота, красота и богатство его дома, и подарки его
нравились. И как он обставлял всякий раз как будто случайную любовь. С мужем
Сережей все было куда как менее интересно. А в этот раз Евгений Николаевич был
вообще - прима, и Ленка догадалась что подшили ему какую-то штуковину, которая
была, по всему видать, безотказная.
Евгений Николаевич оценил новинку не так однозначно, как партнерша, - сам
процесс шел отлично, но завершающая фаза смазанная - вроде как электрический
утюг выключили, он и остывает. За долгие годы общения со специалистами, да и по
складу характера, он не искал ничего таинственного в этом обыкновенном и
приятном деле, заботился о качественных показателях, но собирался назавтра
доложить Ивану Мурадовичу о своих ощущениях и наблюдениях. В общем, оргазму не
хватало остроты.
Уезжала Ленка дневным поездом, он ее слегка мариновал с подарком.
Конвертик он ей приготовил, но не отдавал... Позавтракали, сыграли партию в
шахматы - это было странное ее достоинство, очень прилично для дамы играла в
шахматы. Она слегка нервничала, пора уже было рот раскрыть и денег попросить, но
все не могла себя перемочь. Евгений Николаевич выиграл малоинтересную партию,
сложил фигуры в ячейки, белой кожей подбитые, и велел Ленке принести ему из
кабинета деревянную шкатулочку, которая стоит на письменном столе. Лена
принесла. Он велел раскрыть. Там лежал конверт. Он велел раскрыть - потому что
ему хотелось получить еще немного удовольствия, видя, как вспыхивает она едва ли
не до слез, стесняется, прикладывает руки к щекам, ахает и целует его в чисто
выбритый жидковатый подбородок. Она все это и проделала, как он ожидал. Это был
отличный спектакль, на двоих, отменно сыгранный и обоим участникам доставляющий
неизменное удовольствие при минимуме неожиданности.
Но на этот раз ждала Евгения Николаевича неожиданность: Леночка
пересчитала деньги - тысяча долларов там была, ни много ни мало, - положила их в
конверт, помолчала, опустив густоволосую, со старомодным, как любил Евгений
Николавевич, пучком голову, и, глядя в стол, тихо и деловито попросила Евгения
Николаевича одолжить ей еще десять тысяч на расширение площади квартиры...
Евгений Николаевич глазом не моргнул, потукал чистыми пальцами по
шахматному ящичку и сказал деловито:
- Этот вопрос мы сейчас решать не будем. Отложим на время...
Лене очень хотелось спросить, на какое время, но она всей душой понимала,
что вопрос этот будет нeправильным, и промолчала.
Перед дорогой попили чаю, Лена съела пирожное из вчерашних оставшихся,
Евгений Николаевич пирожного не стал. Потом к условленному времени приехал шофер
Костя и отвез Леночку на Ленинградский вокзал.
Евгений Николаевич позвонил Ивану Мурадовичу, отчитался о вчерашнем
мероприятии. Тот назначил ему на вторник- чтобы пришел в лабораторию кое-какие
анализы сдать. Потом Костя вернулся и отвез его к одному коллекционеру, Илье
Израилевичу, - тот был, как и Евгений Николаевич, не маньяк какой-то одной идеи,
а тоже собирал из разных областей: и гравюры у него были, и книги, и карты.
Отдельным предметом собирательства были старинные приборы - всяческие
астролябии, подзорные трубы и телескопы. Не брезговал он и музыкальными
шкатулками, И теперь к нему попала преотличная, судя по описанию, музыкальная
шкатулка восемнадцатого века, с часами, а на часах имеется вроде бы знак
немецкого часовщика Петера Кицинга. И Илья Израилевич просил приятеля взглянуть
на эту марку, точно ли Кицинг. А Евгению Николаевичу это тоже было
небезинтересно - по старой и первейшей своей привязанности... И он отложил
неприятные размышления о завещании на другой день, решивши в этот вечер
насладиться профессиональным общением, а может, и кой-какой негоциацией. Илья
Израилевич славился по Москве способностью всех перепить, а также необыкновенной
азартностью: если ему чего приглянется, он всех конкурентов ценой перешибал,
иногда и весьма несуразно. А у Евгения Николаевича было одно русское бумажное
издание, весьма редкое, как раз того рода, который Илья Израилевич особенно
ценил. До позднего вечера просидел Евгений Николаевич у приятеля. Начал с
дружеского подношения - маленькую книжечку Лисицкого, дореволюционную, из
первых, тираж 200 экземпляров. Илья Израилевич даже забеспокоился несколькоподарок
был превышающий незначительный повод встречи... Выпивали. Илья Израилевич
показывал свои диковинки. Евгений Николаевич долго рассматривал шкатулку. Она не
очень ему показалась. Громоздкая, грубоватая. Механика, правда, безукоризненная,
и часовая, и собственно музыкальная часть. Подтвердил ее происхождение. Этот
Илья Израилевич начинал от мастеровых, был механик отменный и собственноручно
всю эту механику отладил, на ход поставил. Евгений Николаевич, может, более
всего это и ценил - сам он имел глаз, понимание, а вот руками никогда ни к чему
не прикасался, кроме авторучки. Ко всему прочему дом был еврейский, шумный,
время от времени в комнату к Илье Израилевичу врывалась какая-нибудь
растрепанная девица, одна из его многочисленных дочерей и племянниц, или
младенец. Он всем давал - кому денег, кому телефонный номер из записной книжки,
мальчонке лет шести вынул из ящика стола большой красно-синий карандаш советских
времен... Евгений Николаевич оглядывал стеллажи, шкафы и завалы книг на всех
стульях, расставленные на столах приборы и инструменты и размышлял о том, какая
же судьба ожидает коллекцию Ильи Израилевича... Лохматые девки эти передерутся,
все пойдет по рукам: и футуристы, и коллекция двадцатых годов. А ведь как
хорошо, когда все можно передать в хорошие руки, и в одни.
В ту ночь Евгений Николаевич плохо спал, и сон снился какой-то дрянной - с
покойной женой ссорился из-за каких-то билетов. Только не удалось вспомнить, то
ли он хотел ехать, а она возражала, то ли наоборот, она требовала немедленно
уезжать, а он никуда не хотел. А потом набежала стая разнокалиберных собак,
великое множество, и все, включая Эмму, исчезло. Он проснулся, потом снова
заснул, встал позже обыкновенного, долго лежал в постели, вяло обдумывал события
двух минувших дней. Ленке решил денег на квартиру не давать. Машку - не
прописывать. А всех прочих своих наследников поочередно пригласить на
собеседование, посмотреть, кто чем дышит.
Главная же забота Евгения Николаевича была коллекция, потому что наличных
денег было у него немного, он дома больше трех тысяч не держал, настоящих же
денег стоила коллекция, причем самая ценная часть ее была еше в шестидесятом
году замурована в сейфе, в стене спальни, и сделано все было так, что ничем не
простучишь. И три ремонта с тех пор прошли по стенам, никаких следов... Открыть
мог только тот, кому Евгений Николаевич сам покажет. Ключи от сейфа он давно уже
передал Валерию Михайловичу, но не показал, где сейф. Никому не показал. А надо
бы...
Но это - в последнюю очередь. Для начала Евгений Николаевич решил
побеседовать с каждым из наследников в отдельности, прощупать, кто чем дышит, а
там уж и определить, кто наиболее достойный. В списке родственников значилось
двенадцать человек.
Это растянувшееся на три месяца мероприятие доставило Евгению Николаевичу,
против ожидания, огромное удовольствие, начиная с первого визита, когда он
пригласил своих племянниц - розовую и голубую - прийти не вместе, а по
отдельности. Как он понял, поссорились они по этой причине сразу же, как только
начали обсуждение, кто же из них идет второй. Почему-то каждой из сестер
хотелось пропустить другую впереди себя... Кажется, это была их первая ссора за
всю жизнь. Но ставка оказалась слишком высока: ясно было, что речь шла о большом
наследстве - одна из сестер была многодетная, считала, что и наследство от
дядюшки справедливо делить не на них двоих, а на шесть частей, учитывая ее
дочерей. Бездетная же уверена была, что по справедливости - на двоих, поскольку
не должна она страдать от своей бездетности - она и так всю жизнь своим
племянницам помогала и подарками, и деньгами, случалось.
Евгений Николаевич дал им время немного поспорить, а потом пригласил
бездетную, в розовом. И она пришла, полная обиды на сестру, на магазинное
начальство, на общую несправедливость жизни. Евгений Николаевич слушал ее
внимательно, он делал это профессионально, и вопросы задавал короткие, точные.
И, как ей показалось, очень сочувственные. Во всяком случае ушла она в состоянии
удовлетворения, и особенно удачно удалось ей ввернуть уже в дверях, как
беспокоится она за своих племянниц, потому что одна только девочка толковая,
учится, а другие три шальные, беспутные, и прока от них ждать не приходится -
стакана воды не подадут. Не то что она, их тетушка, которая, если что надо, в
любой момент тут как тут, и поможет, и присмотрит по-родственному...
В голубом пришла через неделю. Она молчала, на дядюшкины вопросы отвечала
скупо, на жизнь не жаловалась. Говорила - все хорошо, девочки хорошие, и кто
учится - хорошо учится, а кто работает - хорошо работает. А под конец
разрыдалась, потому что ее чуткой душе открылось, что сестра дорогая обошла ее
на кривой козе, и ничего она от дядюшки не получит, а все сестре достанется. И
тогда Евгений Николаевич утешил ее, по голове погладил, вытер платком, как она
сама вытирала своим воспитанникам, ее обидные слезы, и плакать не велел. И даже
спросил, какие у нее нужды особые. И она, все горше плача, от сердца поведала
ему, как трудно растить без мужа, и как горько ей было брошенной, в тридцать лет
с четырьмя одной оставаться, и спасибо ему, что он, дядя родной, ей вроде как
алименты давал за исчезнувшего мужа, пока девочки в школу ходили... И тогда он
подарил ей сто долларов, и велел идти и не плакать, а старшую, которая
бухгалтерские курсы закончила, обещал на хорошую работу пристроить, если она,
конечно, не полная дура - как ты, Валентина, всю жизнь была... И ушла Валентина в
голубом обнадеженная. Наследство девчачье, казалось, она отбила...
Двоюродному брату Славе велел приходить без жены, для семейного разговора.
Но жена его одного не пустила. Евгений Николаевич озлился, но виду не подал.
Напоил чаем, поговорил о погоде. Жена Славина и так и сяк, все пыталась навести
его на то, зачем он их пригласил: про трудности жизни, про одинокую старость, и
кто ему помогает, и хорошо ли услужают... А Евгений Николаевич - все о погоде.
Слава-то знал его отлично, всю жизнь побаивался, сидел молча и даже немного
радовался такому повороту событий: говорил он Райке, чтоб дома сидела, а она
потащилась. Пусть теперь знает, как себя вести надо. До пятидесяти лет дожила,
ума не нажила. Одна жадность глупая. Но все ж таки ему ее жалко было, когда она
расплакалась прямо на лестнице у Евгения Николаевича, сдержаться не смогла... Уж
так ей хотелось дачу Евгения Николаевича заполучить. Родни-то у него настоящей
все равно нет. Кто ему Машка-то? Никто! Покойной жены внучка от другого мужа! А
Славин отец Владимир брат родной Николаю Кутикову... Может, прав был Слава, лучше
бы дома ей остаться. Потому она и плакала, что сама все испортила. Слава же,
черт ехидный, фальшиво ее утешал, а сам радовался - не нужна ему была ни дача,
ни машина, вообще ничего -он любил только телевизор смотреть, на диване лежа,
придурок, ей-богу...
И она спустила на него собак, как положено, высказала ему все о его
ничтожности. А он, человек мягкий, вдруг - и как на него наехало! - отвесил ей
затрещину. Первый раз в жизни. Она взвыла и ревела до самого дома...
Брат Эммы Григорьевны был, конечно, ни при чем. Однако, когда Эмма умерла
пять лет тому назад, он из своей Германии вроде бы как принюхивался, не светит
ли ему. Эмма еще во время болезни разделила семейные фотографии на две пачки,
несмотря на слабость и сильные боли, которые ее последние месяцы донимали,
оформила в два альбома, один - Люське с Машкой, второй - брату. Он его и
получил. Смотреть же на этого Семена-писателя было Евгению Николаевичу
неприятно. Он был очень похож лицом на Эмму - брови, глаза, даже улыбка уголками
рта вверх... И он - жив, а ее нет. Евгении Николаевич был тогда вне себя - никакие
мог с Эммочкиной смертью смириться, - он ее выбрал из многих женщин, только одну
такую за всю жизнь и встретил, с которой и жить - радоваться, и стареть, и
болеть... И ведь как умна была - свободу давала, не ревновала по мелочовке. И вот
теперь этот Семен Григорьевич приехал в Москву публиковать свои никчемные книги,
сидит здесь уже три месяца, а что ему? Немецкая пенсия идет. И притащился к
Евгению Николаевичу на восьмидесятилетие, и по телефону звонит. И вообще хочет
общаться изо всех сил. Может, и ему чего-то надо? Позвал его Евгении Николаевич
просто так, прощупать... Разговор же получился интереснейший. Оказывается, на
дармовых немецких хлебах стал писатель исследовать проблему еврейского
имущества, прихваченного фашистами. Заодно всплывали всякие интересные истории и
не фашистские, а советские. И на десятой минуте разговора догадался Евгений
Николаевич, что этот самый брат имеет к нему интерес возвышенный - хотел про
Нюрнбергский процесс порасспросить...
Евгений Николаевич рукой махнул:
- Да какое там мое участие, мальчишкой на побегушках... Вышинскому стакан
чаю подносил...
Разбежался! Нашел информатора. И сам грамотный: захочу, сам такое напишу,
что вы все закачаетесь. Только не буду этого делать. А тебе, брат Семен
Григорьевич, фотографию дарю: узнаешь? Точно! Геринг на первом плане, а позади
него кто? Не узнаешь? Я, само собой! Правильно!
Однако приятно - еврейские проблемы его волнуют, а наследство - нет.
Бывают же такие идейные евреи. Эммочка попрактичней была! А вот Люська много не
получила. Не заслужила.
Потом приехала двоюродная сестра из Киева. Он ей позвонил - она сразу и
прикатила. Хотя, между прочим, с днем рождения не поздравила. Ну ладно. Приехала
с дочкой. Оказалось, процветают! У дочки муж коммерсант, торгует компьютерами.
Там, на Украине, у них своя проблема - русских не любят. Но дочка за хохлом,
поставляет он компьютеры по всем их правительственным организациям, торгует
направо-налево, то в Англию, то еше куда-то разъезжает. Сначала обе они по
привычке все пыль в глаза пускали, это в первый день. Но, видимо, ночью они
между собой переговорили, оценили Евгения Николаевича одинокое положение,
которое он им обрисовал скудными словами, также и очевидное его богатство -
отдельное впечатление произвели замки на дверях. Сестра воров боялась, и замки у
нее в Киеве были оборудованы наилучшие. У Женечки были куда как позатейливей.
Словом, на другой день разговор уже пошел другой - бабы больше не хвастали.
Напротив, все сочувствовали Евгению Николаевичу. Сестра пригласила его на лето
приехать к ним на дачу - зять два года тому назад купил дом в Ялте, вилла
настоящая! Живи там хоть все лето. Море рядом. Прислуга круглый год. Пара
семейная, потомки петербургских аристократов, с революции застряли в Ялте.
Третье поколение уже - забавные такие. Салфетки к завтраку она сворачивает то
домиком, то птичкой. Бабушка ее научила. Словом, Женя, как надумаешь, приезжай,
всегда рады. И муж мой - влезает племянница - с такими связями, что если что
надо, вопросов нет. И врачи самые лучшие у нас, в Киеве, и питание самое
натуральное... Всегда рады...
Отвез их шофер Костя в аэропорт. С тех пор сестра звонит каждую неделю по
сю пору, о здоровье осведомляется. Мебель ей, видите ли, понравилась. Похвалила.
Дольше всех не шел Саша Козлик - три раза откладывал. Звонил, извинялся.
Наконец пришел. Лет ему около сорока. Тощий, курносый, жидкие волосенки. Под
глазами - круги, в глазах - страсть... Страсть редкая - собачья.
А ведь алкаш, догадался про него проницательный Евгений Николаевич. И
ошибся. Во всяком случае, если и был он алкаш, то завязавший. От водки-коньяка
отказался, пил чай. Выпил чашек шесть, крепкого, с сахаром. Но при этом едваедва
один бутерброд дожевал, без всякого интереса ел. Говорил же - не
остановишь. Про собак. Про дикие, нечеловеческие страдания бездомных, брошенных
и одичавших животных, про раны, нанесенные им жестокими людьми, и что самое
страшное - детьми. Говорил о трагической бессловесности всего тварного мира, о
пропасти непонимания между людьми и животными.
Евгений Николаевич сделал не одну попытку перевести стрелку на его личную
жизнь, на какую-нибудь тему, к собакам отношения не имеющую. Но из этого ничего
не вышло. Он говорил о своих псинах, шавках, о дворнягах и породистых, шариках,
Джеках, альмах... о собачьем бешенстве и авитаминозе, о течках и гонах, об истории
собачьего племени, о древнейших охотничьих собаках и о древних декоративных. Но
главное, что его мучило, что составляло смысл, цель и призвание его жизни, было
создание приюта для бездомных собак. Он давно уже обивал пороги всех столичных
организаций, в подробностях рассказал Евгению Николаевичу о всех письмах во все
инстанции, которые написал за свою жизнь. Евгению Николаевичу давно уже стало
ясно, что имеет дело с безопасным сумасшедшим. Он слушал его почти два часа.
Речь Козлика была вполне связной, и логика в ней присутствовала, только весь он,
вместе со своими собаками, как будто с Луны свалился. Наконец он достал
распадающийся надвое бумажник, вынул из него любительскую фотографию и предъявил
Евгению Николаевичу:
- Топа, моя первая собака, девятнадцать лет со мной прожила. Умнейшее
существо, благороднейшее... От диабета умерла.
Мутная собачья морда с острыми ушами улыбалась с потертой фотографии.
Хватит, пожалуй, решил Евгений Николаевич и закончил визит элегантнейшим
способом:
- Саша, там Екатерина Алексеевна полную сумку продуктов собрала для твоих
питомцев.
Козлик с голодным блеском в глазах схватил два больших пакета,
поблагодарил и умчался, оставив после себя крепкий псиный дух...
Убирая чашки в буфет волнистой березы, Евгений Николаевич улыбался и качал
головой: наследнички ему попались, хоть не помирай... Впрочем, помирать он и не
собирался.
Машура приходила к нему по меньшей мере раз в неделю. С ней приятно было
поболтать о том о сем. Иногда она могла и какое-нибудь хозяйственное поручение
выполнить. Но обыкновенно Евгений Николаевич ее не загружал, предпочитал наемный
труд- была Екатерина Алексеевна, вполне еще крепкая старуха, шофер Костя, да и
Валерий Михайлович, преданнейший друг и ассистент, всегда готов был удружить.
Машура занималась журналистикой, второй год как закончила университет и
страшно была увлечена всем на свете - то писала про какого-то шамана, то ехала в
полуживой научный городок военного направления и делала репортаж о великом
прошлом и скорбном настоящем его жителей, а то вдруг ее послали в командировку
на остров Бали, от какой-то туристической фирмы, чтоб она написала, как там
славно отдыхать... И Машура рассказывала обо всем деду, а он слушал ее с
удовольствием и понимал, что права она была, добиваясь этой никчемной профессии,
а он, Евгений Николаевич, был не прав, заявляя, что глупей занятия не придумать.
Дело оказалось как раз по ней. Хорошая, очень хорошая девчонка. Сильно не
нравилось ему в Машке сейчас только одно - муж ее Антон, из-за которого
отношения их разлаживались. Евгению Николаевичу картина ясна была с первой
минуты его жениховства: бочком, бочком - и прямо к кормушке, сиротка
провинциальная, все из Машки тянет, а она, дурочка, не понимает. И Антон этот
вологодский отравлял Евгению Николаевичу жизнь - потому что, пока она за ним
замужем, не мог он на нее оставлять наследство. Не хотел. И все...
И разговор с приемной своей внучкой повел Евгений Николаевич очень
жесткий, так и сказал начистоту: старое свое завещание отменяю - пока ты с
Антоном не разведешься, ни на что не рассчитывай.
И тут Евгений Николаевич получил от Машки такой отлуп, какого в жизни не
имел - маленькая эта жучка посмотрела на него Эммочкиными серо-зелеными глазами,
подняла левую бровь, как бабушка, бывало, делала, и сказала ему спокойненько:
- Дед, а не сошел ли ты с ума? Уж не думаешь ли ты, что я из-за твоего
старого дивана разведусь с любимым человеком? Из-за ложечек серебряных? Да?
И она захохотала звонко и совершенно естественно, и это было так
оскорбительно, так обидно Евгению Николаевичу - никто так его не унижал. Он
сдержался, пожал плечами:
- Тебе решать.
Она вскочила, подергала его за уши, ткнула кулачком в живот, но теперь у
него не было охоты к шуткам.
- Ты подумай, как бы тебе не прогадать, - хмуро пригрозил он ей и сразу же
почувствовал, что не то сказал.
- Ага, ночей спать не буду, буду взвешивать, как бы не прогадать, -
фыркнула засранка.
В результате не спал теперь он, Евгений Николаевич. Бессонница пошла на
пользу - в ночной душной тишине он принял не одно решение, а несколько. Первое -
с завещанием нашел остроумное решение. Потом - с дачей: перестроить. А может,
снести старую целиком и отстроить заново, по всем теперешним правилам, в три
уровня, с сауной, гаражом. Участок - гектар, можно и пруд вырыть. И жить круглый
год на даче. Квартиру - продать. Она вообще устарела. Сталинский дом, высотка,
по прежним меркам превосходный, по теперешним - говно. Окна маленькие, все на
проспект, шум и вонь с утра до ночи, лифты допотопные, подземного гаража нет...
Все. Избавляться. Был бы помоложе, можно бы отделку модерную сделать и сдавать.
Да на что они нужны, эти две тысячи? Если уж квартиру в городе иметь, то
небольшую, элитную, в центре. Коллекцию часов - продать! Через Сотбис или через
Кристи, это надо обдумать. Деньги - в хороший банк. Поручить продажу Валерию
Михайловичу - на процент. И что там Машка про Бали писала? Да, попробовать все
по-новому. Зимой, в слякоть, в грязь, в московскую темень - в Бали, к чертовой
матери, мало ли островов Канарских и прочих, гостиниц пятизведочных, молоденьких
блядей? Десять лет у меня в запасе есть. Дед Кириков до девяноста пяти дотянул.
Или до девяноста восьми? А завещание - напишу. И Машуре предъявлю, чтоб знала.
Таким путем.
И сон у Евгения Николаевича наладился. И настроение поднялось. И, кроме
всего прочего, произошло одно незначительное, но забавнейшее событие -
прогуливаясь в послеобеденный час по улице Чехова, Евгений Николаевич наступил
на потерянный женский шарфик и поднял его, чтобы повесить на ближайшую ручку
двери. Подняв, почувствовал рукой что-то мелко-острое - оказалась прицепившаяся
к шарфику серьга. Да не просто так - трехкаратный сапфир кобашон с бриллиантовым
пазком сверху. Смешно, ей-богу. Теперь, когда Евгений Николаевич решился
закончить со своим собирательством, коллекцию продать и забыть - такой маленький
соблазн, детский какой-то. Сначала подумал - закажу Машуре кольцо сапфировое. И
тут же плюнул в сердцах.
Дело задуманное было грандиозным Первое - опись коллекции. Те двенадцать
драгоценнейших номеров, что в сейфе, шли отдельным списком. Остальное сделали
вместе с Валерием. Дальше пошла работа с нотариусом. Сделали доверенность на
Валерия, с правом передоверия. Вся схема была Евгению Николаевичу давно
известная, он ею не раз пользовался - переправлял часики, продавал через
доверенных лиц. Но здесь суммы были слишком велики. Были у него и свои механизмы
контроля, такие ребятки, что босыми по снегу не ходили. Обутые-переобутые. И
сами кого хошь обуют. Валера был надежнейший, но, помимо того, у Евгения
Николаевича лет двадцать были на руках еще и бумаги кое-какие на Валерия
Михайловича. В сейфе лежали, там же, где припрятанные часы. Прокурор все-таки.
Два месяца полных ушло на бумажные дела. Пришлось подключать еще одного
банковского мальчика - он удивил Евгения Николаевича своим юным видом. Оказался
толковым и давал гарантии. Когда завещание было составлено, накануне прихода
нотариуса Евгении Николаевич вызвал Машуру. Прежде чем показать ей новое
завещание, сказал:
- До завтра еще можно переписать. Я ставлю вопрос так: разведись. Мне
надо, чтобы ты была разведена на момент получения недвижимости, когдая помру. Ты
понимаешь? А спать спи с кем хочешь, хоть с бывшим мужем. Это меня не касается
- Дед, я как раз хотела тебе сказать, что беременна. Так что о разводе
речи быть не может. И не подумаю. - и отодвинула бумагу, не читая.
- Ну и чудно - улыбнулся Евгений Николаевич. - Получишь от меня красивую
чашечку.
- Супрематическую, хорошо?
- Договорились, - кивнул Евгений Николаевич.
И у Люськи такой же непреклонный характер. И похожи на Эмму, и совсем
другие, черт их подери. Но будет по-моему, решил Евгений Николаевич.
Получилось однако по-третьему: и не так, и не так. Прошла ровно неделя
после разговора с Машурой, и все, что наметил, исполнил Евгений Николаевич: с
полной точностью завещание заверил, опись передал Валере и накануне своего
последнего дня передал ему ключ от замурованного сейфа, а точную инструкцию, где
стену разбирать передал в другие руки, банковскому мальчику. Знал Евгений
Николаевич, как дела делаются
Неранним утром, уже после рынка, пришла Екатерина Алексеевна с продуктовой
сумочкой, долго звонила в дверь, но Евгений Николаевич не открыл. Она ждала час
у двери, потом поехала, в полном недоумении, домой, оттуда звонила до самого
вечера, но и к телефону он не подходил. Около девяти вечера позвонила Маше,
сказала, что тревожится, не стучилось ли чего. Маша была раздражена,
разговаривала с Екатериной Алексеевной почти грубо, сказала, что сегодня ей
ехать не с руки, а поедет завтра утром. Однако устыдилась и поехала. У нее, у
единственной, были ключи от квартиры. Она приехала в половине одиннадцатого,
позвонила в дверь, ожидая, что дед откроет как ни в чем не бывало, и опять она
будет в дураках: притащилась усталая слушать его шантажные глупости. Но никто ей
не открыл, и она двумя хитроумными ключами попыталась открыть дверь, но две
...Закладка в соц.сетях
