Жанр: Электронное издание
Ulits-10
...посещающих приемы,
рауты, благотворительные концерты и, прости Господи, университеты...
И цитаты, как потом она стала догадываться, занимали огромное место в этих
разговорах. Как будто, кроме обычного русского, они владели еще каким-то языком,
упрятанным внутри общеупотребимого. Маша так и не научилась распознавать,
откуда, из каких книг они берутся, но по интонации разговаривающих научилась по
крайней мере чувствовать присутствие ссылки, цитаты, намека...
Когда кто-нибудь приходил, Маша садилась в угол и слушала. Участвовать в
этих разговорах она совсем не умела, но выходила на кухню поставить чайник и
приносила чашки на овальный стол, а когда гости уходили, мыла эти хрупкие чашки,
боясь кокнуть. Она была почти бессловесной фигурой, к ней никто и не обращался,
разве что бывшая аспирантка Женя, самая из всех симпатичная, задавала ей время
от времени какие-то странные вопросы - читала ли она Батюшкова, например... А его
и в школе-то не проходили...
Самым любимым временем стали вечерние часы, когда Маша, уже после десяти,
приходила к Анне Вениаминовне - на третий месяц знакомства ей были доверены
ключи от квартиры, - садилась на раскладной странный стул, из которого можно
было образовать лесенку, а хозяйка сидела в своем строгом, не располагающем к
шалостям кресле с прямой спинкой и жесткими подлокотниками, съедала смехотворный
ужин - кремарку кефира, и после таинственной паузы начинала читать Маше стихи, и
обычно Анна Вениаминовна начинала так:
- А вот это стихотворение Сергея Михайловича Городецкого очень любил
Валерий Яковлевич Брюсов. Это из первого его сборника. Кажется, седьмого года...
Анна Вениаминовна читала великолепно, не по-актерски, с выражением, а попрофессорски,
с пониманием:
Не воздух, а золото,
Жидкое золото
Пролито в мир.
Скован без молота -
Жидкого золота
Не движется мир.
- А свои почитайте, - просила Маша, и профессорша прикрывала бумажистые,
как у черепахи, веки и произносила медленно, величаво звучные слова, и Маша
усиленно старалась их запомнить...
Поступать в гуманитарный институт родители не разрешили, да и у самой Маши
не было уверенности, что сдаст. Все лето она занималась усердно математикой и
физикой, почти каждый вечер ходила к Анне Вениаминовне, и та тоже к ней
привязалась, беспокоилась, когда начались экзамены. Но все прошло благополучно,
Машу приняли, и родители был и довольны. Обещали подарить ей путевку заграницу,
почему-то речь шла о Венгрии. Там какие-то знакомые были у матери с советских
времен. Но Маша ехать отказалась - Анна Вениаминовна плохо себя чувствовала,
стали отекать ее тонкие, белые, как молочное мороженое, ноги - это из-за жары,
которая ударила под конец лета...
Маша не поехала в Венгрию. В середине августа, после тяжелого сердечного
приступа, Анну Вениаминовну уложили в больницу, и Маша успела съездить туда три
раза, а когда приехала в четвертый раз, Анны Вениаминовны в палате не
обнаружила, и постель ее стояла без белья, и тумбочка разоренная- Маше сказали,
что бабушка ее ночью умерла...
Маша собрала из тумбочки какую-то женскую и лекарственную мелочь - и не
подумала, зачем она это делает, кому теперь нужен початый кусок детского мыла,
простой одеколон, бумажные салфетки и валокордин... С благоговением взяла и три
обернутых в газету стихотворных сборничка - сверху лежал ветхий сборник Блока
"За гранью прошлых лет", издательства Гржебина, двадцатого года... Над серенькой
штрихованной строкой с именем поэта было написано карандашом, бегучим и
спотыкающимся почерком Анны Вениаминовны "С Богом новый карандаш тобой
подаренный"... И можно было легко представить себе, что это сам Блок подарил ей
этот самый карандаш. Хотя по времени не получалось, она была рождения
двенадцатого года, и в двадцатом ей было всего восемь лет...
Весь день просидела Маша на квартире Анны Вениаминовны. Звонили,
спрашивали, приезжали. К вечеру собралось человек десять: племянник с женой,
заведующая кафедрой, где Анна Вениаминовна когда-то служила, знакомые и
незнакомые женщины, и двое бородатых мужчин. Заведующая кафедрой вела себя как
главное лицо, но распоряжалась всем порядком Женя, потому что она дала деньги на
похороны. Большие деньги, триста долларов. Все закрутилось без Маши, и сладилось
само собой, но ключ от квартиры у нее никто не спросил, она его и не отдавала.
Потом прошли похороны, с отпеванием в церкви - тут как раз набежало несказанно
много народу, человек двести, - и девятый день отмечали в квартире Анны
Вениаминовны.
Пожилой племянник, который собирался переезжать в унаследованную им
квартиру, держался в стороне: его не знали друзья и ученики Анны Вениаминовны, и
он их не знал. Маша догадалась с грустью, что не было у Анны Вениаминовны
никакой семейной жизни, кроме преподавания литературы. Еще Маша вдруг увидела,
что печальное и пыльное жилье после смерти Анны Вениаминовны вдруг стало
совершенно нищенским. Наверное оттого, что занавеси, всегда задраенные, кто-то
открыл, и в косом августовском свете стала видна ничем не прикрытая бедность. И
стол был бедным, и племянник...
А ведь пока Анна Вениаминовна была жива, эта ветхая квартира была
роскошной, - недоумевала Маша.
Еще целый месяц, до самого въезда племянника, Маша иногда приходила в
квартиру, садилась на свой стул-лесенку, доставала с полки наугад какую-нибудь
из обернутых газетой книг и читала. Надо сказать, что за время их знакомства, в
масштабах человеческой жизни совсем короткого, Маша научилась читать стихи.
Понимать их еще не научилась, но читать и слушать - да... Вся эта библиотека шла
на кафедру - это было распоряжение профессорши. Но у Маши была тетрадь - стихи
самой Анны Вениаминовны, сохраненные и записанные Машей со слуха... Она тоже знала
их наизусть.
Маша уже ходила на занятия в автодорожный институт, но все никак не могла
прийти в себя. Встреча с Анной Вениаминовной, как теперь догадывалась Маша,
стала главной точкой отсчета ее, Машиной, биографии, и после ее смерти никогда
уже не будет у нее такого удивительного старшего друга... Вечером сорокового она
пришла в квартиру Анны Вениаминовны и решила, что сегодня отдаст наконец ключи.
Народу было человек двадцать. Племянник соорудил из двух досок лавки, и народ
кое-как расселся. И все говорили про Анну Вениаминовну очень хорошо, так что
Маша несколько раз немного всплакнула. Она выпила много вина и побагровела своим
и без того красным лицом. Она все ждала, кто же наконец скажет, каким
замечательным поэтом была сама Анна Вениаминовна, но никто этого не говорил. И
тогда она, пересиливая свою застенчивость и скованность, исключительно во имя
восстановления посмертной справедливости, достала влажными руками из нового
студенческого рюкзака свою рукодельную тетрадку и, покраснев так, что и без того
красное лицо приобрело даже синеватый оттенок, сказала:
- Вот здесь у меня целая тетрадь стихов, написанных самой Анной
Вениаминовной. Она их никогда не публиковала. А когда я спросила почему, она
сказала только одно: "А-а, это все незначительное". Но, по-моему, стихи очень
значительные. Отличные даже, хоть она их и никогда не публиковала.
И Маша стала читать, начиная с первого, где жестoкая трава, пахучая и
седая, а потом про золотого птицелова в загробной роше, а потом еще и еще... Она
не поднимала глаз, но когда читала самое замечательное из всех стихотворение,
которые начинались словами: "Имя твое - птица в руке, имя твое - льдинка на
языке...", она почувствовала что-то неладное... Остановилась и огляделась. Кто-то
беззвучно смеялся. Кто-то в недоумении перешептывался с соседом. И вообще была
самая настоящая неловкость, и пауза была такой длинной. Тогда самая из всех
симпатичная Женя встала с бокалом вина:
- У меня есть тост. Здесь сегодня не так много народу собралось, но мы
знаем, как Анна Вениаминовна умела притягивать к себе людей. Я хочу выпить за
всех тех, кого она одарила богатством своей души, за самых старых ее друзей и за
самых молодых... И чтобы мы никогда не забывали того важного, что она нам всем
дала...
Все задвигались, стали слегка спорить, чокаться или не чокаться, и кое-кто
еще переговаривался с недоумением или даже с раздраждением, и Маша чувствовала,
что заминка неприятная не прошла, но Женя все говорила и говорила, пока не
поменялась тема разговора и не перешли на воспоминания давних лет...
Племянник Анны Вениаминовны плохо себя чувствовал, он извинился и ушел,
договорившись с Машей, что она вымоет посуду после гостей, оставит ключи на
столе и захлопнет дверь.
Гости разошлись, только Женя и Маша остались прибрать посуду. Сначала они
вынесли всю рюмки и чашки в кухню и сложили на кухонном столе. Потом Женя села,
закурила сигарету. Маша тоже покуривала, но не при взрослых. Но тут она тоже
закурила. Ей хотелось что-то спросить у Жени, но все не могла сообразить, как
задать вопрос. Женя задала вопрос сама:
- Машенька, а почему вы решили, что это стихи Анны Вениаминовны?
- Она сама это говорила, - ответила Маша, уже понимая, что сейчас все
прояснится.
- Вы в этом уверены?
- Ну конечно, - Маша принесла свою сумку, достала было тетрадь, а потом
вдруг сообразила, что стихи-то все записаны ее рукой, и теперь Женя ей может не
поверить, что стихи действительно сочинила Анна Вениаминовна.
- Я только записала их. Она мне много раз их читала. Это все в молодости
она писала... - начала оправдываться Маша, уже прижимая тетрадь к груди. Но Женя
протянула руку, и Маша отдала ей синюю тетрадь, на которой написано было черным
толстым фломастером "Стихи Анны Вениаминовны".
Женя молча просматривала тетрадь и слегка улыбалась, как будто давним
приятным воспоминаниям.
- Но ведь хорошие же стихи... - в отчаянии прошептала Маша. - Ведь не плохие
же стихи...
Женя отложила тетрадь, закрыла ее и сказала:
- "Вот эта синяя тетрадь с моими детскими стихами..."
- Да в чем дело-то? - не выдержала Маша и опять покраснела до того
сложного красно-синего цвета, которым никто, кроме нее, не умел краснеть.
- Видите ли, Машенька, - начала Женя, - первое стихотворение в этой
тетради написано Максимилианом Волошиным, последнее - Мариной Цветаевой. И
остальные тоже принадлежат разным более или менее известным поэтам. Так что это
какое-то недоразумение. И Анна Вениаминовна не могла этого не знать. Вы что-то
неправильно поняли из того, что она вам говорила...
- Честное слово, нет, - вспыхнула Маша, - Я все правильно поняла. Она мне
сама говорила... давала понять... что ее это стихи.
И только тут Маша поняла, какой же она идиоткой выглядела перед всем этим
образованнейшим народом, когда сунулась с чтением стихов... Она кинулась в ванную
комнату и зарыдала. Женя пыталась ее утешить, но Маша заперлась на задвижку и
долго не выходила.
Женя вымыла всю посуду, потом постучала в дверь ванной комнаты, и Маша
вышла с распухшим, как у утопленника, лицом, и Женя обняла ее за плечи:
- Не надо так огорчаться. Я и сама не понимаю, зачем она это сделала.
Знаешь, Анна Вениаминовна была очень непростой человек, с большими амбициями и в
каком-то смысле несостоявшийся... Понимаешь?
- Да я не об этом плачу...Она была первым интеллигентным человеком, которого
я в жизни встретила... Она мне открыла такой мир... и кинула... просто кинула...
Никогда, никогда Маша не бросит свой институт и не поменяет автодорожной
профессии на гуманитарную. И никогда бедная Маша не поймет, почему эта
высокообразованная дама так жестоко над ней подшутила. Не поймет этого и
заведующая кафедрой, и племянник, и все другие гости сорокового дня. Они все
останутся в полной уверенности, что эта инженерская девочка с грубым лицом и
полными ногами - совершеннейшая идиотка, которая превратно поняла Анну
Вениаминовну и приписала ей такое, что и в голову не могло бы прийти
интеллигентной профессорше...
Женя шла к метро через тот самый парк, где когда-то познакомилась
пострадавшая девочка Маша с выдающейся дамой, пятьдесят лет преподававшей
русскую поэзию, и пыталась понять, почему она это сдалала. Может быть, Анне
Вениаминовне захотелось хоть единожды в жизни ощутить то, что переживает и
великий поэт, и самый ничтожный графоман, когда читает свои стихи перед публикой
и ощущает ответные эмоции в податливых и простодушных сердцах? И этого никто
теперь не узнает.
* 5. Счастливый случай
В самом начале девяностых годов прошлого столетия, конец которого был
отмечен с непристойной и трудно объяснимой помпой, многие люди интеллигентского
сословия переживали большие трудности, связанные с крахом трех больших китов,
или слонов, или "трех источников - трех составных частей" кое-как организованной
жизни. Догматика дала такую трещину, что сама Божественная Троица закачалась. И
многие люди начали тонуть. Кое-кто и потонул, зато некоторые научились плавать,
а были и такие, кто в пошатнувшемся мире сориентировался и пошел в большое
плавание.
Женя предала академическую науку, плюнула на монографию, на незащищенную
докторскую диссертацию и перешла на телевидение. Сначала она успешно работала в
учебной программе, через год оказалось, что учебные программы по иностранным
языкам она печет как блины, и она начала писать уже для другой редакции сценарии
документальных фильмов - не хуже других. А может, и получше. Завелись знакомые
на всех этажах. А когда она сделала прекрасный документальный фильм про
грузинского режиссера, с которым была хорошо знакома в молодые годы, то получила
совсем уж блестящее предложение. Деликатного свойства. И не по официальному
каналу, а так, через знакомых. Строго говоря, чтобы такую работу получить, надо
было еще и приплатить. Но сценаристы, которые и приплатили бы, языков тех не
знали. А для этой работы нужен был непременно один из трех европейских -
немецкий, французский или, на худой конец, английский. Немецкий у Жени был
превосходный, да и английский какой-никакой.
Заказ был из Швейцарии, и режиссер, собиравшийся снимать фильм этого
деликатного свойства, был натурально швейцарец. Для написания сценария ему нужна
была сценаристка, владеющая каким-нибудь доступным ему языком, умеющая легко
вступать в контакты и непременно русская. Деликатность дела в том заключалась,
что фильм задуман был о русских проститутках в Швейцарии.
Этот самый швейцарский режиссер по имени Мишель, в силу непробиваемой
швейцарской наивности, написал официальное письмо на телевидение, где начальство
сначала заволновалось, потом забегало, потом посоветовалось - и отказало.
Наивному швейцарцу объяснили более опытные товарищи, что так дела не делаются, и
он нашел через посольство каких-то культурных знакомых, те, в свою очередь,
прочесали по своим знакомым, и все сошлось на Жене. Он прилетел в Москву вместе
со своим продюсером, пригласил Женю в "Метрополь", где остановился, и там, за
длинным ланчем, они все и обсудили на швейцарском языке, который в данном случае
был немецким...
Надо сказать, что Женя мало чего знала о жизни проституток российских, и
еще менее - о представительницах этой oпасной профессии за рубежом. Мишель же
оказался подлинным поэтом, воспеваюшим блядей, шлюх и проституток всех стран и
народов. Впечатление создавалось, что всех их он с самого юного возраста
возлюбил как клиент. Да он этого и не скрывал.
- С женщинами другого круга у меня никогда ничего хорошего не получается,
- пожаловался Мишель.
- Да ты не пробовал, - подал реплику молчаливый продюссер с блестящей
розовой лысиной, аккуратно выкроенной посреди густых бурых волос.
- Пробовал, Луи, пробовал, и ты это прекрасно знаешь! - отмахнулся Мишель.
Он был так увлечен темой, что разговор все не поворачивался на собственно
рабочие проблемы, которые Женя должна была решать.
- Русские девушки - самые лучшие! - объявил он Жене. - Эта славянская
мягкость, тихая женственность. Пепельные волосы - таких нет ни у скандинавок -
они просто бесцветны, ни у блондинистых англосаксонок. Беда в том, что никто из
русских языка хорошо не знает, а чтобы документальный фильм получился, надо их
заставить говорить. Судьба, нюансы, все такое... А мне они рассказывают свои
истории как-то шаблонно. Но какие девочки! Каждая - бриллиант! Ты понимаешь, что
мне от тебя надо?
Он щелкал пальцами, прицеловывал воздух губами, даже ушами немного двигал.
Вообще же он был необыкновенно симпатичен, да и неподдельный рабочий энтузиазм
сильно его украшал.
Жене и раньше приходилось работать с иностранцами, и сложился некоторый
стереотип официального англичанина, любезного француза и простоватого немца.
Этот швейцарец был довольно французистым, синеглазым, со смугло-розовым цветом
лица горнолыжника. И похож был на Ален Делона. От него исходила веселая и
немного бестолковая энергия.
- Пока не понимаю, - мягко заметила Женя, - но вообще-то я понятливая.
- Я покажу тебе свои фильмы, и ты поймешь, что мне надо. Луи, договорись
на "Мосфильме" насчет зала и покажи Жене нашу продукцию.
Он уже снял, как выяснилось, несколько фильмов о проститутках. Первый - о
девочках африканского происхождения, потом о китаянках, которые древнейшую
профессию совмещали с акробатикой, а недавно прожил полгода в Японии, где его
постигла профессиональная неудача - фильм о гейшах удался, но под конец
разразился большой скандал, и японцы конфисковали пленку.
- Объясняю, что мне нужно: историю каждой девушки. Реальную историю. Мне
они этого не говорят. У меня с ними свои отношению, и всего они мне не
расскажут. У девочек свои принципы. Мне нужно: первое - реальная история, а
второе - надо раскрутить их, есть ли у них сутенер. Это мне очень важно. На чем
все построено - только на деньгах или на привязанности какой-то. И - личная
жизнь. Это самое для меня интересное -личная жизнь проститутки...
Итак, Женя подрядилась исследовать личную жизнь русской проститутки в ее
отхожем промысле. Решено было это исследование приурочить к началу мая,
празднику трудящихся, когда для всех праздник, а для проституток самая трудовая
вахта. Это у нас. А у них? Еще Женя брала неделю в счет отпуска. Визу
швейцарскую обещали сделать за два дня.
Дома Женя объявила о своей поездке только в тот день, когда пришли билеты.
Муж только крякнул, узнавши о цели заграничной командировки. Зато сыновья
веселились от души: предостерегали от опасностей, давали полезные советы на все
случаи жизни, острили довольно смело. Женя радовалась, что отношения ее с детьми
так мало походили на ее собственные отношения с родителями, при которых даже
слово "проститутка" произнести было невозможно.
Самолет опоздал с вылетом на час, и поэтому Женя начала беспокоиться еще в
дороге: а ну как ее не дождутся? Встречающий продюссер Лео тоже опоздал - на
полтора часа. Именно потому, что опоздал самолет, как он объяснил Жене. Он
страшно торопился: ему надо было немедленно возвращаться обратно в аэропорт, где
теперь он должен был встречать свою жену-танцовщицу из Индии после полугодового
обучения на курсах индийских танцев. Но ее самолет тоже опаздывал, и опаздывал
даже против объявленного опоздания. По расписанию должен был приземлиться на два
часа раньше Жениного... Все это рождало в Жене недоумение: оплот европейской
надежности и консерватизма покачнулся - расписание не соблюдалось, а жены
приличных господ танцевали индийские танцы... Было уже довольно поздно, и, как
Женя ни крутила головой, из окна машины она ничего не рассмотрела. Первое, что
она увидела, был гном размером с небольшую собаку, стоявший в позе привратника
возле массивной двери, которая от соседства с гномом казалась совсем
великанской, Луи позвонил. Ждали несколько минут. Наконец, печеная старая дама с
новыми зубами в старых губах открыла тяжелую дверь - входите.
- Цюрих - сумасшедший город. Здесь в подземельях столько золота, что им
все здешние дороги замостить можно. А чашка чая стоит пять долларов. Поэтому мы
обычно снимаем нашим сотрудникам комнату в этом пансионе. Ты это оценишь уже
завтра... - сказал Луи и впихнул чемодан через порог. - Мишель появится позже, он
сегодня прилетает из Парижа и вечером собирался с тобой работать...
Женя даже не успела его переспросить: как, сегодня ночью?
Номер оказался маленький, чистенький, с большой кроватью, у изголовья
которой стояла чудовищная лампа опять-таки с гномом. Второго гнома она нашла в
туалете - там он притулился на полочке перед зеркалом, удваивая тем самым свою
прелесть.
Женя умылась, повесила в шкаф три костюма - один, самый лучший, был
заимствован у приятельницы. В номере еше обнаружилась крошечная кухонька, скорее
закуток с плитой и раковиной. Женя поставила чайник. Было почти одиннадцать,
никакого Мишеля не было, и она решила выпить чаю и немедленно лечь спать. Тут
зазвонил телефон. Она сняла трубку. Это был Мишель:
- Женя, спускайся. Сейчас поужинаем и поедем работать.
Он встретил ее внизу, кинулся целовать, как старый друг после длинной
разлуки. От него пахло не то духами, не то цветами. Богатством, догадалась Женя.
Его оживление и радость были искренними.
Усадил Женю в низкую машину и повез. Он изменился в чем-то существенном с
их последнего свидания в Москве, но Женя никак не могла уловить, в чем именно. В
маленьком ресторане все официанты здоровались с Мишелем как со старым знакомым,
а когда они сели за столик, подошел хозяин, и они поцеловались. Хозяин говорил
по-французски, Женя догадалась, что толковали они о какой-то еде. Когда хозяин
ушел, Мишель сказал:
- Хозяин парижанин. Живет в Цюрихе больше тридцати лет. И очень скучает...
Ненавижу Швейцарию. Это место, где вообще нет любви. Никакой и никогда. Страна
глухих и немых. Сама увидишь, - и глаза его блеснули черным зеркальным блеском.
Вот оно что! Глаза-то у него в Москве были голубые. A cтали черные... Но так
не бывает. Или я сошла с ума? Но ведь точно, точно были голубые... Ладно, я сейчас
не сама живу, а смотрю кино, решила Женя.
Женя съела салат из лесных грибов и утиной печенки. В нем было еще много
чего неузнаваемого. Вкус - неописуемый. Мишель заказал несколько блюд, но ни к
одному из них не притронулся. Заставил Женю заказать десерт, сказал, что здесь
делают нечто волшебное. Оно оказалось и впрямь волшебное, но совершенно
непонятно что...
- Тебе надо будет переодеться, - Мишель приподнял лацкан ее пиджака.
Костюм был итальянский, по Жениным понятиям, очень приличный, благородного
каштанового цвета. - Ты взяла вечерние платья?
Женя покачала голoвой:
- Ты же меня не предупредил...
Никаких таких вечерних платьев Женя и не держала. В московской жизни - к
чему? Мишель ласково обнял ее:
- Ты прелесть, Женя. Как же я вас, русских, люблю... Мы подберем тебе чтонибудь...
И они снова сели в машину, куда-то поехали. Женя ничего не спрашивала:
будь что будет.
Мишель привез ее в большую квартиру, уставленную африканскими скульптурами
и железяками странного вида.
- Как тебе? Я в Черногории открыл этого художника. Деревенский кузнец.
Совершенно сумасшедший. Ходит в одной и той же одежде, пока не порвется. А кует
свои чудеса только по ночам. На старой мельнице. Балканская жуть, да?
Сон продолжался, и нельзя сказать, что он был особенно приятным:
интересно, но тревожно. Мишель провел Женю в глубину квартиры, открыл дверь в
комнату без окон, с длинной зеркальной стеной, отодвинул часть стены - там на
плечиках висели платья, как в магазине.
"Гардеробная", - догадалась Женя.
- Эсперанса, моя жена, уже полгода в клинике. Это ее одежда. Мы у нее
возьмем, - он перебрал ласковым движением висящие тряпки, вытянул что-то синее.
- У нее восьмой размер, а у тебя, наверное, двенадцатый. Но Эсперанса очень
любила всякие балахоны... Вот, - он снял синее с вешалки, - от Балансияга.
Попробуй.
Женя сняла пиджак, юбку, это было нормально, он вел себя как профессионал,
смотрел на Женю заинтересованно, но по-дружески. Она нырнула в синий балахон,
считая, что пятнадцать лет разницы в возрасте допускают эту степень свободы...
- Отлично, - одобрил Мишель и посмотрел на часы. - Поехали...
И снова Женя ничего не спросила: ни про жену, ни про клинику он в Москве и
словом не обмолвился - только о проститутках... Она и не знала, что он женат. И
еше Женя подумала: неужели это я сегодня утром варила овсянку на своей Бутырской
улице?
- Здесь недалеко.
Они ехали минут десять. Потом остановились. Мишель потер переносицу:
- Я не помню, говорил ли я тебе... Понимаешь, в Швейцарии проституция
официально запрещена. Имеются ночные клубы, кабаре, бары, где работают девушки.
Есть заведения специализированные - стриптиз-клубы. Большинство проституток,
которые приезжают сюда на работу, приезжают с артистическими визами, как
артистки кабаре. Стриптиз. Понятно? Такие клубы обычно работают до трех. Девушка
может снять себе клиента "на потом". Это ее личное дело и налогом не облагается
- если не донесут. У русских положение самое тяжелое - большинство девочек
зависят от русской мафии. То есть мафия отбирает почти все, что девочки
зарабатывают. И вырваться от них практически невозможно. Мне хочется как-то им
помочь. Ситуация опасная, для них было бы гораздо лучше, если проституцию
легализовали...Чем более общество информировано, тем легче с этим работать. Ну,
сама разберешься. Здесь у меня есть знакомая русская, Тамар. Если она после
выступления свободна, поговоришь с ней...
Мишеля знали всюду - охранник на входе махнул ему рукой и что-то сказал
ему очень тихо. Мишель ответил, оба засмеялись. Жене показалось, что шутка была
на ее счет. Конечно, я здесь вроде тульского самовара - привезли...
Вошли в низкое полутемное помещение, уставленное столиками в круговую - в
центре нечто вроде манежа, с лесенкой, увитой гирляндами, спускающейся с
потолка. Музыка играла какая-то полувосточная, странная. Народу немного,
половина столиков пустовала. За некоторыми сидели девицы - без клиентов. Вроде
как общались между собой. Одна, азиатка, кивнула Мишелю, другая, чернокожая,
подошла к столику. Мишель спросил насчет русской Тамар. Та кивнула.
Тамар, как выяснилось, была занята с клиентом. Свое выступление она то
...Закладка в соц.сетях
