Жанр: Электронное издание
Ulits-10
...ела на себя и сама себе говорила: куда же
тебя, дорогая, занесло?
В этот момент, изящно покачиваясьи слегка вращаясь около каждой дверной
ручки, вошла Люда... Она была совершенно пьяна. Ринулась в кабинку, поблевала,
пописала. Вышла. "Пипи-дам" ей тут же сунула в руку стакан. Люда прополоскала
свой зубастый рот, прыснула в него из дезодоранта. Села на козетку. Увидела Женю
- любезность вдруг сошла с лица, как косметика... Закурила, скривилась и
обратилась вдруг к Жене на языке уличной девки:
- А чего ты, собственно, здесь делаешь? Кто за тебя платит? Чего тебе
вообще надо?
Как это бывает с пьяными, у нее, видимо, произошел слом, и Женя отвечала
ей ласково:
- Да я сценарий пишу, Людок, про русских девушек в Цюрихе. А ты здесь -
главная героиня: все про тебя говорят - Люда из Москвы...
- А ты как, ручкой пишешь или на диктофон? - спросила Люда с новой
интонацией.
- Ну, есть у меня диктофон... - призналась Женя, - но с тобой мне просто
интересно поговорить. Так, по-человечески...
И тут Люда превратилась вдруг в совершенную фурию. Попыталась встать, но
плюхнулась на козетку:
- Ах ты сука казенная, заложить всех хочешь? Дома по пятам ходили, и здесь
достали... Да я тебе пасть порву... - и делает она плечиками такое движение, как
фильмовый актер, который урку играет...
И тут на Женю накатил какой-то истерический хохот.
- Людок, сестричка моя! - завопила она сквозь смех. - За кого ты меня-то
принимаешь? Ты что, сбрендила? Может, ты думаешь, я в своей жизни говна не
кушала?
Женя обняла Люду за плечи, и та уронила голову ей на плечо и начала
рыдать. Сквозь рыдания прорывался знакомый текст, но выраженный ярче, чем это
делали ее менее одаренные коллеги.
- А ты за три рубля не сосала у трех вокзалов? А на хор тебя не ставили? А
в подъезде ты не давала? Да, я Люда из Москвы! Королева, ебена мать! Только я не
Люда и не из Москвы! Я Зоя из Тулы! И профессоров у нас в родне не было.
Прислугой в профессорском доме у евреев - да, работала! Внучку их на кружок в
Дом ученых водила... А у меня - шахтеры все. Папаша, отчим. И мама моя до сих пор
на шахте работает. Диспетчером. И пьяница отчим, сейчас сидит, хотя, наверное,
помер уже. Изнасиловал меня, когда мне одиннадцать лет было... Да, я школу с
золотой медалью! ... И в институт я поступила! Но как меня в "Национале" милиция
загребла, так и выпиздили из института... Хорошо, не посадили, всем отделением
отхарили и отпустили... Да я бы, может, сама бы профессором стала, если бы не
приходилось мне с первого курса п... зарабатывать. Мне языки даются - как не фиг
делать... Я ухом все ловлю, без учебника... - она высунула длинный розовый язык,
покрутила высокоорганизованным орудием профессионала.
Дальше рассказ шел по полной программе: жених, смерть накануне свадьбы,
злой гений...
Текли пьяные слезы, жидкие сопли... Она икала, размазывала водостойкую тушь
по впалым щекам.
- Людочка, не плачь, - гладила ее Женя по плечу. - Ты все равно здесь
самая удачливая. Тебе все девчонки завидуют. У тебя и бизнес, и Альдо-муж...
- Писатель ты гребаный, - еше горше заплакала она. - Ну что же ты ни хера
не понимаешь, инженер человеческих душ! Ну да, женился он! Я на него пашу как
папа Карло, я сегодня под тремя клиентами полежала. Четыреста франков - all
included... Один был араб лет шестидесяти, двустволка и гадина. Второй немец из
Баварии, жадный до умопомрачения. Я себе воды минеральной в стакан налила, а он
спрашивает: кто платит за эту воду... Атретий - она захохотала - лапочка! Молодой
япошка, ну совсем без хера. Но какой вежливый... А про тысячу баксов - забудь.
Мечта всех здешних идиоток. Такие деньги, может, только Наоми Кемпбелл дают...
Женя выволокла Люду из туалета. Розовый Альдо посмотрел на Люду недобрым
глазом - и Женя поверила всему, что Люда только что о себе рассказала...
А еще через день Женя уехала. С Мишелем у нее был заключен договор на
написание сценария. Такая сучья жизнь. Такая убогая ложь. А правда - еще более
убогая. Но Мишелю хотелось сказки. Городского романса. Мелодрамы для бедных.
Воплощения мечты всех девочек мира - простодушных, алчных, глупеньких, добрых,
жестоких, обманутых...
Женя получила тысячу баксов аванса. Ту самую сумму, которую все они
мечтали получить за ночь...
Вернулась домой. Дома было все по правде, очень трудно и напряженно. Женя
ходила на работу и писала сценарий. В Москве эта история выглядела все нелепей и
ненужней.
А через полтора месяца позвонил Лео, сказал, что Мишель умер от
передозировки героина. И случилось это на следующий день после похорон его жены
Эсперансы, которая умерла в клинике от СПИДа. Лео плакал. И Женя тоже плакала.
Наконец-то весь этот бред закончился, и все получило свои объяснения, в том
числе и цвет глаз: голубой, когда зрачок сжимается в иголочку, и черный, когда
он расширяется и занимает всю радужку - в зависимости от дозы...
* Рассказы
* Второе лицо
Пирожковая тарелочка, верхняя в стопе, соскользнула и, чмокнув о спинку
стула, мягко упала на ковер двумя почти равными половинками. Машура огорченно
охнула. Евгений Николаевич, стоявший в дверях столовой, хмыкнул не без
злорадства. Сервиз был гарднеровский, в псевдокитайском стиле, подписной, но
Евгений Николаевич давно уже не жалел своего имущества, а разбитая тарелочка
даже утверждала правоту его давней мысли: наследники его были в высшей степени
никчемными. Даже Машура, внучка его покойной жены Эммы Григорьевны, самая
симпатичная из всех, выросшая на его глазах из толстоморденького младенца в
красивую девицу, была бестолкова. Прямых наследников, собственно говоря, не было
- все второго, третьего порядка, седьмая вода на киселе. И все - ждали...
Стол-сороконожку Евгений Николаевич раздвинул сам, закрепил медные крючки.
Женщины - и Машура, и домработница Екатерина Алексеевна, и Леночка, приехавшая
из Петербурга полуродственница, часто навещавшая его после смерти Эммы, со
столом справиться не умели. Эмма, из всех женщин его жизни, единственная была и
с головой, и с руками. Она и стол могла раздвинуть без мужской помощи, и
хрустать мыла так, как ни одна кухарка не умела... А про прием гостей, организацию
любого дела - и говорить нечего. Равной ей не было...
Машура накрыла холеную столешницу простеганной фланелью, потом пленкой, а
поверх положила парадную скатерть - все, как делала ее покойная бабушка. Только
посуда у Эммы никогда не билась. Машура нервничала. Евгений Николаевич знал
почему. Нитка жемчуга была тому причиной. Бабушкин жемчуг - на Ленкиной высокой
шее...
Евгений Николаевич вздохнул - жена умерла пять лет тому назад, жестоко
нарушив его жизненные планы. Ей и шестидесяти еще не было, выглядела
великолепно. Элизабет Тейлор, на треть уменьшенная. Евгений Николаевич крупных
женшин не любил. Сам был не особо рослым и ценил соразмерность. На что ему
дылда? Прекраснейшая женщина была Эмма Григорьевна, ни в чем мужа не обманула,
кроме одного: ушла раньше его. А ведь на шестнадцать лет была моложе.
Семидесятилетие свое он справлял в "Праге". Заказала Эмма банкетный зал на
пятьдесят человек. Он этого и не касался, ей все можно было доверить. Стол,
сервировка - отменные, без малейшего промаха. Справа от него сидела она, жена, в
вечернем платье цвета "перванш" с гладкой, под орех крашеной головкой, а справа
Галя, секретарша, в красном, золотоволосая. Две королевы, ничего не скажешь. И
обеих он пощипывал вподстольи, под жесткой скатертью, то за ягодицу, то за
ляжку, и обе сидели довольные, важные. И выдрал он их обеих в тот же вечер -
заранее запланировал и меры некоторые принял. Галочку - в буфетной, при
содействии знакомого официанта Алексея Васильевича, на ключик их запершего на
десять минут. А Эммочку дома, по-супружески...
Восьмидесятилетие же было обставлено по-домашнему, стол накрыт на
шестнадцать персон - пара нужных людей и родственники. Третьего порядка,
усмехался про себя Евгений Николаевич. Он любил раз в год собирать этих
племянниц, племянников, внучатных всяких. Эммочкиной родни десяток набиралось.
Овощи и фрукты. Один был даже сухофрукт, вернее сказать, орешек - Женя-Арахис,
подруга покойной жены, учительница музыки с растопыренными пальцами. Хитрая как
муха. После Эммочкиной смерти он подарил ей кольцо с большим желтым бриллиантом
с тремя угольками и трещиной, даже не помнил, как оно в дом попало. В память о
подруге. И подарок этот сбил ее с толку: прежде она мечтала выдать замуж свою
престарелую дочь, а теперь забрала себе в голову пристроиться на Эммочкино
место. Пятый год ходит в гости с арахисовым тортиком и прозрачными намеками. А
Евгений Николаевич, смеху ради, делает вид, что вот-вот догадается и предложение
ей сделает... Старая дура трепетала, кокетничала, делала многозначительные паузы,
a он, провожая ее, подавал ей в прихожей Эммочкино пальто, которое она все
донашивала, а перед самой дверью слегка прижимал к себе ее узкую, покосившуюся в
басовую сторону клавиатуры спину. Так что уходила она каждый раз обнадеженная.
Она тоже была в числе приглашенных. Вынужденно. Потому что зови - не зови, все
равно притащится.
Аппетит к жизни у Евгения Николаевича, всегда преотличнейший, с годами не
выветривался, только вкус поменялся. Его теперь тянуло на миниатюру. Даже в
пище. Теперь вместо обыкновенной яичницы, которую, невзирая на холестериновую
панику, по-прежнему съедал за завтраком, жарил себе два перепелиных яйца и
пристрастился к еде, ранее неведомой - ко всякому младенческому овощу, к
моркови, горошку, фасоли, но все "бэби", самое что ни на ecть "бэби". Даже
капусту ел игрушечную - брюссельскую. Врачи предостерегали от молодого мяса,
советовали зрелое, а он выбирал телятину, ягненка, поросенка молочного. Это была
его собственная теория, по крайней мере, та часть теории, которой он охотно
делился с окружающими - на старости лет полезно все юное, растущее. Тот
патриарх, что согревал свое старое тело о молодую плоть, - не дурак же он был.
От маленьких радостей надо получать большое удовольствие - учил он своих
племянников, и чувствовал он себя прекрасно. Даже сердечная болезнь, найденная у
него вскоре после войны, мало его беспокоила. Теперь сердечные болезни были у
всех кругом, сердца оперировали, меняли сосуды, вставляли стимуляторы, и он
полагал, что все это у него в запасе: дед прожил до ста лет, и отец тоже был
отменного здоровья, но погиб от пули... В отличие от пожилых людей, вечно сетующих
на ухудшение времен, он острейшим образом ощущал именно улучшение времени, с
особой чуткостью гедониста улавливал общее умножение всяческих удовольствий и
радостей, которые мог себе позволить человек на исходе двадцатого века - таких
удобств, комфорта и роскоши, о которых прежде нельзя было и помыслить. И услуг
самых фантастических...
Вот, например, друг его Иван - по паспорту Абдурахман - Мурадович - не то
парс, не то перс, похож на индуса, родом откуда-то из Средней Азии.
Хирургическая его специализация была самая интимная, по мужской части, и слава
его в медицинских кругах большая, но приглушенная - никто из его пациентов не
трубил особенно о лечении. Евгений Николаевич, как человек дерзкий, испробовал
на себе все методики: лет двадцать тому назад сделал ему Иван Мурадович
некоторую полезную машинку. Уникальную. Она очень способствовала. Потом, следуя
времени, сделал небольшую операцию - опять угодил. И, конечно, препараты. Была
одна такая инъекция: вколол один кубик мутной жидкости - и два часа скачешь как
тридцатилетний. Словом, все новые технологии опробывал на себе Евгений
Николаевич. Последнее, недавнее вмешательство было совсем радикальное, толькотолько
разработанное. Операция нешуточная, в два приема делали. Тонкая механика.
На прошлой неделе у него была инструкторша, из лаборатории Ивана Мурадовича, и
все сработало замечательно. Но теперь - другое дело: пригласив питерскую
Леночку, он собирался сегодня же применить впервые новинку сексуальной науки без
инструкторши, на живом материале.
Лицом Ленка была не ахти, но шея - как у хорошей лошади, длинная, с
изгибом, за то и жемчуг получила. Но вся фигура отменная, гитара семиструнная:
задница как самовар, выпуклая, талия осиная, груди же основательные, в разные
стороны торчат двумя кульками... Сам же Евгений Николаевич был в молодые годы
красавец - с актером Кадочниковым одно лицо. Теперь-то не помнит никто, а раньше
девки на улице за ним бегали, автографов просили. Он давал: "Кадочников" писал
большими твердыми буквами на чем попало. И приключения даже случались на этой
почве...
В числе приглашенных не родственников был еще Валера, Валерий Михайлович,
молодой друг хозяина дома. Молодость его друзей исчислялась в шкале
относительной, Валерию Михайловичу было за сорок. Был он отчасти друг, отчасти
воспитанник, а отчасти и пожизненный должник. За длинную жизнь Евгения
Николаевича накопилось у него много и должников, и недоброжелателей, и врагов, и
завистников. Профессия у него была такая - прокурор. Смолоду он был человеком
свиты, но мелким, в самом хвосте. Как окончил свое юридическое образование в
конце сорок первого года, так и направили его в соответствующие органы. Работал
в Министерстве, но недолго, перевели в СМЕРШ, опять на должность незначительную,
скорее писчую. Первый сильный карьерный шаг произошел, когда его привлекли к
участию в Нюрнбергском процессе как самого малого чиновника, и тогда открылась
перед ним великая перспектива, почти уму не внятная, ошеломляющая. Другой бы
попался на этом. Но не Евгений Николаевич. Он крепко задумался - и остановился.
Не то что его личный опыт, а как будто каждая клетка мозга и крови вопила -
остановись! И он отступил на шаг, пропустил впереди себя одного умницу, потому
что вроде как обнаружилась сердечная болезнь - кстати. И стал он вторым лицом.
Как мудро это было! Все первые лица, все до единого, сгорели синим пламенем, кто
на чем, по большей части и ни на чем, а он, со своей второй ролью, отсиделся, и
пронесло.
- Все чудом, чудом все, - рассказывал Евгений Николаевич другу Валере об
увлекательнейших событиях его молодости. - Не раз, не два, и не сосчитаю,
сколько - проснусь среди ночи, и вдруг как огнем озарит: или в больницу залечь,
или сделать опережающее движение, или даже - демобилизоваться. И такое было...
В юриспруденции Валерий ничего не понимал, зато в антикварном деле имел
чутье необыкновенное. Помог ему Евгений Николаевич, молодому дураку, из одного
дела выпутаться. Валерий со своей стороны немало консультировал старшего
товарища в тонких и интересных предприятиях, которые и составляли главный
интерес жизни бывшего прокурора. Это собирательство, случайно начавшееся у
Евгения Николаевича в давние военные, а особенно в послевоенные времена,
сделалось с годами настоящей профессией, прокурорская же работа превратилась в
почтенную завесу, но не вполне декоративную: чем далее, тем более вкладывал
прокурор неконвертируемых советских денег в конвертируемые ценности.
Место Евгения Николаевича было во главе стола, а за остальными пятнадцатью
кувертами, в павловских полукреслах и на гостином диване со скалочками сидели,
своими неразумными задницами не ощущая художества безукоризенной мебели,
безмозглые претенденты на его имущество - видимое и невидимое, то есть то,
которое укрыто было в двух тайных стенных сейфах, движимое, которое они начнут
делить еще до похорон, и недвижимое, то есть эту самую квартиру и дачу не ахти
какую, но на гектарном генеральском участке в двадцати километрах от Москвы, на
берегу реки... Наследнички, ни в чем ни уха ни рыла... Ненавидел же он их всех! Но
не так просто, не каждого в отдельности - Машуру так даже и любил, и внучатного
племянничка, Сашу Козлова, по прозвищу Серенький Козлик, жалел, всю жизнь ему
помогал, образование дал. Но ведь убогий человек, ни в чем понятия не имеет.
Ветеринар! Собачьим приютом заведует! Всю жизнь по соседям и по знакомым кости
собирает! Раз в неделю приезжает к Евгению Николаевичу за мясными объедками -
Екатерина Алексеевна в пакет собирает. Вот и теперь сидит за столом и, наверное,
прикидывает, сколько объедков своим собачкам унесет... Покойной сестры две пожилые
дочери, одна в розовом, другая в голубом - дуры комолые, одна в хозмаге всю
жизнь проработала, по три рубля крала, вторая, смешно сказать, воспитательницей
в детском саду тридцать лет работает... И своих четверых девок наплодила, одна
другой уродливей, но похожие, различить нельзя... Наследницы!
Но своих детей не было... Пораньше бы свела его жизнь с Иваном Мурадовичем,
сделал бы он ему плевую операцию в молодые еще годы, и рожали бы от него бабы...
А из всех чужих детей любил он одну - Люську, Эммочкину дочь. Но она,
стерва, с характером, уехала в Израиль - скандально, против семьи пошла. Евгению
Николаевичутогда работу пришлось менять из-за этого шального отъезда. Впрочем, к
лучшему повернулось... А часики анкерные, английской работы, мастера Грэхама,
Люська все же взяла, вывезла, квартиру купила в Тель-Авиве, а сколько еще от тех
часов осталось - этого Евгений Николаевич не знал. По аукционам последнего
времени цена тем Грэхамовским часикам от трехсот тысяч начинается... Тогда же
Евгений Николаевич понял, что есть большое достоинство в миниатюрных предметах -
с точки зрения вывоза. Если с его коллекцией толково распорядиться - не один
миллион потянет... А Люська ухаживать за матерью не приехала, как Эммочка ее
звала. На похороны зато приехала - наследство получать! Наследница! Вот уж кто
ничего не получит, так это Люська... Сколько раз потом пыталась подмылиться, и
сама, и через Машуру. Нет так нет. Машка, девочка маленькая, за бабушкой
ухаживала, она больше заслужила... Но тоже - вспомнить противно - лучшее Эммино
кольцо через две недели в метро потеряла, вместе с перчаткой...
Грызла его мысль о завещании. Очень грызла. И так прикидывал, и эдак. Одно
время завещания писал - то на Машуру, то, обозлившись на нее, на Валеру, то на
всех делил, то одному кому-нибудь все отписывал. Да и законы-то - что не так, в
казну пойдет. И этот вариант Евгений Николаевич тоже рассматривал: висит,
скажем, неплохой Поленов или любимый сине-розовый Кустодиев, а под ним надпись:
"Дар Русскому музею от Е. Н, Кирикова". Нет, не греет...
Так и получается, что помирать ему невозможно из-за нерешенности этого
вопроса, следовательно, главное дело - здоровье поддерживать, покуда решение не
явится. Да, собственно, торопиться было некуда. Жаловаться - не на что. Если
какие неполадки возникали в механизме, он, как хороший хозяин, тут же устранял.
Урология и все, что около лежит, - Иван Мурадович обслуживает наилучшим образом.
В позапрошлом году прооперировал косточку на ноге. До того - зубы
металлокерамические, самые лучшие поставил. Даже слишком хорошие, могли бы чуток
пожелтее, понатуральнее быть. Массажист Саша ходит три раза в неделю, уже лет
двадцать. Наверное, уже две машины на его деньги купил... Не жалко. Ничего не
жалко. Эммочкина наука - она его научила денег на себя не жалеть. Тратить. До
нее он только одно знал - котлы. Часы-часики, тикалки наручные, каминные,
каретные, кабинетные... Эммочка глаза открыла, всему научила... Глаз! Вкус! Чутье!
Все, что в доме есть, - посуда, серебро, мебель, картины - высшей пробы. А
наследников толковых - нету, хотя народу - полный стол! И всем хочется. Даже
Екатерина Алексеевна, услужающая, и та претендует на строчку в завещании... Но она
хоть в чем-то разбирается: холодные закуски всегда прекрасно стряпает, и пироги
дрожжевые ей удаются, но горячее - хоть тресни! - всегда пересушивает... Впрочем,
гурманов среди них нет, народ непривередливый, мало кто и заметит, если
поросенок будет суховат - ишь, как по буфету ударяют. Только Иван Мурадович,
восточный человек, понимает, что на тарелке лежит. Ест он аристократическиотстраненно,
с выражением лица благосклонно безразличным, и рука его того же
оттенка, что слоновая кость черенка рыбной серебряной вилки... Впрочем, он и
одними голыми пальцами, без вилки и ножа, тоже ел таким образом, что в голову
приходила мысль об игре на музыкальном инструменте или о тех интимных операциях,
которыми он двадцать лет занимался... Лицо у Ивана Мурадовича было лишено
выражения, и уж во всяком случае никакого отношения к пище - восторженного,
оценивающего или жадного - на нем не написано. Угощение, собственно говоря, было
для мусульманина либо бесспорно несъедобным - вроде студня и поросенка, либо
подозрительно, например, пирожки с мясом и салат неизвестно с чем. И ел Иван
Мурадович очень с большим выбором и умеренно - белую рыбу, свежие огурцы,
баклажаны, зелень... Думал же он вовсе не о еде. а о старшем сыне Абдулле,
заканчивающем в Лондоне коммерческую школу, о том, что собирался лететь к нему в
эту субботу, но в пятницу предстояла операция над увядшим членом одного богатого
человека. И, пожалуй, улететь ему не удастся... Он презирал своих пациентов,
теряющих мужскую силу к пятидесяти. Дед его женился последний раз в семьдесят
восемь, и молодая родила ему еще трех детей, и последний был его отцом. И ни о
каком медицинском подспорье и не думали эти азиатские старики, сухие,
белобородые, с нестареющими своими кинжалами... Размышлял Иван Мурадович о
преимуществе мусульманского мира, о могучей витальной силе, давно иссякшей у
европейцев... А вот женщины русские были привлекательны, очень привлекательны...
Поглядывал на Машуру, с ее ангельски кошачьим личиком, на еще одну, в розовом,
увядшую, длиннолицую, но чем-то привлекательную... И он медленно орудовал рыбным
ножом...
Машура, Эммочкиного воспитания, тоже умела есть, а муж ее Антон - вахлак.
Рубает, как матрос. Если Машка с ним разведется, я ее сюда пропишу. Иначе - нет.
По теперешним законам, муж имеет право на ее собственность, если она получена в
то время, когда они состояли в браке. А может, Ленку питерскую пропишу. Скажу -
как родственницу, если разведешься. Нет, это как раз будет глупость. Она-то с
радостью разведется. Еще и притащится сюда со своей дочкой. Скушная материя...
Собственно говоря, завещание-то давно уже было написано. Только оно перестало
Евгения Николавевича удовлетворять. И зачем он голову ломает, в каких долях этим
придуркам добро разделить? Машура вон за полчаса разгрохала тарелку и два
бокала, причем один совсем хороший, старого русского стекла... Ну зачем ей посуда?
Гости кушали и славили хозяина - за ум, талант, умение жить, желали многих
лет жизни, а хозяин ругал себя, что устроил это скучное празднование вместо
того, чтобы взять путевку в Карловы Вары и отметить свое восьмидесятилетие там,
в компании какой-нибудь молодой бабешки, или Ленку питерскую с собой взять, или
еще одну, Ирину Ивановну, агентшу из турбюро, она ему намекнула, что поехала бы
с ним... Да мало ли...
Разошлись в первом часу. Екатерина Алексеевна была отпущена после подачи
горячего, Машура сносила чайную посуду на кухню, а Евгений Николаевич из
кабинета ожидал стеклянного звона, но, видно, она на сегодня программу свою уже
выполнила. Ленка мыла посуду, опоясавшись длинным полотенцем.
Евгений Николаевич испытавал некоторое нетерпение - хотелось испробовать
новинку. И радовался своему нетерпению, как свидетельству не совсем еще умершей
эмоциональной жизни.
Машура наконец ушла, поцеловав деда на пороге. Он подмигнул ей. Обычно она
пихала его мелким кулачком в живот - такая игра сохранилась между ними с
детства. Но на этот раз Машура не ответила. Обиделась, дура, что я жемчуга Ленке
подарил. А может, докумекала чего?
"Да все равно хорошая девочка, - решил Евгений Николаевич и поцеловал в
стриженый мужским ежиком затылок. - Подарю ей на Новый год жука с изумрудом". И
тут же передумал: лучше денег подарю, долларов триста. На что ей жук от Фаберже?
Потеряет.
Ленка тоже была хорошая девочка, но в другом роде. Привычки Евгения
Николаевича давно ей были известны, и вела она себя скромненько, делала вид, что
только для того и приехала, чтобы помочь двоюродному дядюшке посуду после гостей
помыть. Ей было тридцать четыре года, и началась эта история двенадцать лет тому
назад, при жизни Эммы Григорьевны. Как-то раз она остановилась у них на правах
дальней родственницы, приехавшей в Москву на экскурсию, и тогда случайно
произошло неожиданное сближение. Эмма Григорьевна отлучилась тогда на Новый
Арбат к косметичке. И дядя зашел к ней в гостевую комнату, и она даже не сразу и
поняла, чего он хочет, и когда собралась зарыдать от молниеносной неожиданности
и неправдоподобной ловкости, с которой овладел ею пожилой родственник, он сказал
ей строго, как начальник:
- А ну перестань! Быстро скажи, чего ты хочешь? Шубу хочешь? Ну, чего
хочешь, говори!
И она согласилась на шубу. Дядюшка был щедр, подарил ей на свадьбу тысячу
рублей, когда дочка родилась, опять же денег прислал. Всякий раз, когда Лена
приезжала в Москву, покупал ей такие подарки, что она в собственных глазах
вырастала. Два кольца у нее было - всем подругам говорила, что наследственные.
Мужу, Сережке, сказала - от бабушки наследство. Одно, правда, продать пришлось,
когда муж чуть в тюрьму не сел. Откупились теми деньгами. На этот раз была у
Лены особая миссия: она собиралась у Евгения Николаевича денег на квартиру
просить. У нее квартира была хоть и двухкомнатная, но всего двадцать четыре
метра, не повернешься. Хотела просить в долг, но планировала - без отдачи.
Десять тысяч долларов собиралась просить на доплату - соседи продавали
трехкомнатную. Это надо было воздуху набрать, чтобы такое выговорить. Но Сережка
очень напирал - попроси у дядьки, он тебе не откажет. Был Сережа молодой, на
четыре года жены моложе, и не подозревал он восьмидесятилетнего старика,
которого, кстати, в глаза не видел, в сексуальной прыти.
А Лена не успела и рук вытереть, как Евгений Николаевич обхватил ее
самоварную задницу. Они не часто виделись, давние любовники. От силы два раза в
год. И играли все в одну и ту же игру - как будто происходит с Ленкой
случайность, нечто - ах!
...Закладка в соц.сетях
