Жанр: Электронное издание

kozhuhow

сторінка №6

а, как же
устроить тебе свидание с Зацепиным? Хочешь пойти к нему или чтобы он сюда
пришел?
Андрей спросил, кто были другие, и предложил сейчас же отправиться в
гостиницу. Он рад был познакомиться со всей компанией.
Когда Давид вошел в комнату, где сидели его клиенты, он был встречен
шумной овацией.
Андрей был им представлен под первым вымышленным именем, которое
попалось Давиду на язык. Острогорский и Вулич были чужими для партии, и их
не было надобности посвящать в тайну возвращения Андрея на родину. Зацепину
же нетрудно было догадаться, кто перед ним.
Компания распалась на две группы. Андрей и Зацепин продолжали сидеть за
столом; Давид же отвел двух других к окну на противоположном конце комнаты.
Острогорский и молодая девушка все еще не могли надивиться простоте своего
бегства.
- Даже жалко, что не пришлось испытать никакого сильного ощущения, -
сказала Анна.
Острогорский тоже выразил свое удивление. Он был в говорливом
настроении и рассказывал о слухах, доходивших до него из достоверных
источников, что людей переносили в полночь на спине, в мешках, что
приходилось прятаться по нескольку дней в кладовых, прежде чем
контрабандисты могли найти возможность переправы. Давид смеялся и заметил,
что сомневается только насчет мешков, а все остальное могло быть правдой. В
прежние времена, когда контрабандисты могли делать все по-своему, они часто
нарочно выкидывали такие штуки, чтобы пустить пыль в глаза своим клиентам и
показать, что громадные деньги, которые им переплачивали, были честно
заработаны.
Андрей тем временем спокойно разговаривал с Зацепиным, расспрашивая его
о разных людях, с которыми он встречался, о городах, в которых живал. Их
оставили наедине с обычной непринужденностью, господствующей в революционной
среде; это продолжалось, однако, лишь до тех пор, пока Зацепин не выразил
громко своего мнения о какой-то группе радикалов, с которыми ему пришлось
познакомиться в одном из провинциальных городов.
- Болтуны они, и только! Виляют между социализмом и политикой, - заявил
он с обычной резкостью. - Хотят усесться на двух стульях, да только теперь
это не годится.
Это замечание долетело до ушей Острогорского, который был страстным
спорщиком. Медленными шагами маленький человечек приближался к
разговаривавшим, заложив руки за спину, и его исхудалое лицо казалось
придавленным книзу большим тяжелым носом. У него уже было дорогой несколько
стычек с Зацепиным, но он жаждал еще сразиться. С легкой саркастической*
улыбкой на тонких губах он попросил позволения предложить Зацепину вопрос:
что именно не годится, по его мнению, для нынешнего времени - сидеть на двух
стульях или оставаться социалистом?
______________
* Саркастический - злобно-насмешливый, язвительный.

Зацепин резко ответил, что сказал то, что хотел сказать, и что все,
называющие себя революционерами и уклоняющиеся в то же время от участия в
настоящем революционном деле, не более как болтуны, если не хуже!
С этим Острогорский был совершенно согласен, но у него было свое
собственное определение настоящего дела. Прения заинтересовали Вулич, и она
подвинулась к краю дивана, поближе к спорящим. Сперва она слушала; потом
вмешалась, и разговор сделался общим. Один Давид оставался на своем месте и
лениво болтал ногами, сидя на подоконнике.
Начавшийся спор становился все горячее и шумнее. И не удивительно, так
как скоро стало очевидно, что из пяти присутствующих
революционеров-социалистов каждый был в чем-нибудь не согласен со всеми
остальными, и ни один не был склонен к уступкам. Зацепин был отъявленным
террористом, отличавшимся простотой и прямолинейностью своих воззрений на
все вопросы как практики, так и теории, а также счастливым отсутствием
малейшего сомнения в чем бы то ни было. Анна Вулич тоже была террористкой -
в теории, конечно, - хотя не шла так далеко, как Зацепин, с которым она,
кроме того, совершенно расходилась в вопросе о социалистической пропаганде
среди рабочего класса. Острогорский и Давид - оба склонялись к эволюционному
социализму, но резко расходились между собой по вопросам о социалистическом
государстве в будущем и политической деятельности в настоящем. Что касается
Андрея, то он не мог вполне согласиться ни с одним из четырех, но, пробывши
так долго вне революционного течения, он не имел, казалось, определенной
системы и немного колебался. Он возражал то одному из спорящих, то его
противнику, а в следующую минуту оба набрасывались на него и кричали ему в
оба уха различные возражения, доказывавшие его непоследовательность.
Зацепина очень сердило такое поведение Андрея. Человек с таким прошлым
должен бы иметь более здравые понятия и без пустых околичностей тотчас же
пристать к настоящему делу.

Стоя спиной к потухшему камину и опираясь на него своей сильной правой
рукой, Зацепин твердо отстаивал свою позицию. Он должен был защищаться
против всех остальных, старавшихся внушить ему ту мысль, что вера в один
террор слишком узка для социалиста.
- Ну, так я вам объявляю, - кричал он громовым голосом, - что я не
социалист!
Он делал ударение на каждом слове, чтобы придать им больше силы.
- Именно! - воскликнул торжествующим фальцетом Острогорский. -
Следовательно, вы - буржуа, сторонник угнетения рабочего класса
капиталистами. Quod erat demonstrandum!*
______________
* Что и требовалось доказать! (лат.).

Он отвернулся от своего противника и начал ходить взад и вперед,
напевая сквозь зубы какую-то арию, чтобы показать бесполезность дальнейшего
разговора.
- Нет, я не буржуа! - выкрикивал ему вслед нимало не смущенный Зацепин.
- Социализм - не для нашего времени, вот что я говорю. Мы должны бороться с
деспотизмом и завоевать политическую свободу для России. Вот и все. А о
социализме я забочусь, как о выеденном яйце.
- Извините, Зацепин, - вмешался Андрей, - но это нелепо. Вся наша
нравственная сила заключается в том, что мы социалисты. Отбросьте социализм,
и наша сила пропадет.
- А какое будете вы иметь право звать рабочих присоединиться к вам,
если вы не социалисты? - вскричала, вскакивая с места, Вулич.
- Толкуйте! - протянул Зацепин, презрительно махнув рукой. - Все это
метафизика. - Метафизикой он называл все то, что не заслуживало, по его
мнению, ни минуты внимания. - Наша ближайшая задача, - продолжал он,
покрывая своим громким голосом все остальные голоса, - побороть политический
деспотизм, это необходимо для всех. Кто любит Россию, тот должен
присоединиться к нам, а кто не присоединяется, тот изменник народному делу!
При этом он посмотрел в упор на Острогорского, чтобы не было никакого
сомнения, к кому относились его слова.
- Что выиграет народ от буржуазной конституции, за которую вы боретесь?
- взвизгнул маленький человечек, набрасываясь на своего крупного противника
с видом петуха, наскакивающего на гончую собаку. - Вы забываете народ,
потому что вы сами буржуа. Да, вот вы что такое.
- Посмотрите, господа, - сказал Давид, показывая на улицу, - вон
пожарный насос. Не горячитесь, а то хозяин гостиницы обдаст нас холодной
водой.
Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Его шутка не произвела
впечатления на спорящих, и он снова погрузился в молчание.
Прения продолжались в том же роде, но, по мере того как спорящие
уставали, они становились спокойнее. За это время все несколько раз меняли
места. Теперь Зацепин стоял у стола рядом с Острогорским, который держал его
за пуговицу сюртука.
- Дайте мне сказать два слова, чтобы убедить вас, Зацепин! - говорил он
сладким, вкрадчивым голосом. - История Европы доказывает нам, что все
большие революции... - И он продолжал пространно развивать свой тезис.
Зацепин слушал, весь выпрямившись, слегка наклонив голову и нахмурив
лоб; судя по его физиономии, можно было с вероятностью заключить, что семя
мудрости Острогорского падало на каменистую почву.
- Господа, - прервал Давид, взглянув на часы, - осталось меньше двух
часов до вашего поезда. Пора подумать и о хлебе насущном. Давайте пообедаем.
С этим, я надеюсь, все согласятся.
Он спустился вниз, а Острогорский вышел из дому, чтобы разменять
русские деньги.
Андрей обрадовался возможности изложить свои взгляды, которые, казалось
ему, будут приняты всеми, лишь бы их поняли, так как в его старательно
выработанной перед отъездом программе было место для всего и для всех.
Зацепин внимательно слушал.
- Это никуда не годится! - отрезал он наконец без малейшего колебания,
энергично встряхнув головой.
- Почему же? - спросил Андрей.
Зацепин ответил не сразу. Он собирался с мыслями, приискивая слова,
которые бы ясно их выразили. Его полемический жар остыл. Андрей был товарищ
и намеревался действовать. С ним следовало говорить о сути дела, а не просто
препираться. Он вдруг покраснел, и на лице его выразилось негодование.
- Вы предлагаете, чтобы мы шли рука об руку с либералами, сказал он,
мрачно глядя на Андрея. - Но что, если они захотят, чтобы мы притихли? Разве
мы согласимся? Клянусь, нет! Мы будем колоть, стрелять и взрывать, и пусть
все трусы убираются к черту. - Он так ударил кулаком по столу, что чуть не
разбил его. - Нет, Андрей, - добавил он более спокойным тоном, - ваш
эклектизм* не годится.
______________
* Эклектизм - беспринципное сочетание разнородных, несовместимых,
противоположных воззрений.


- А вы что скажете? - спросил Андрей девушку.
- Я думаю, что мы должны рассчитывать только на себя и идти своей
дорогой. Те, кому дороги наши цели, пойдут за нами, - ответила она, краснея
от возбуждения.
В этом ответе не было ничего такого, чего бы он не слыхал от сотни
людей. Но серьезный тон, которым эти слова были сказаны, обнаруживал более
нежели простую искренность и поразил опытное ухо Андрея. До этой минуты он
отдавался непосредственному удовольствию первой встречи с настоящими
русскими и обращал мало внимания на робкую девушку, принимавшую слабое
участие в разговоре. Теперь же в нем проснулся инстинкт вербовщика, и он
внимательно всмотрелся в нее. Ее свежее молодое лицо глядело умно и
серьезно, а блестящие карие глаза были большей частью опущены вниз. Ее
маленькая энергическая фигурка была одета в простое черное платье - обычный
костюм революционерок.
За обедом он стал расспрашивать ее об ее занятиях и планах и узнал, что
она член тайного студенческого кружка для самообразования. Ему нетрудно было
догадаться, что она руководила кружком. Она ехала в Швейцарию с целью
закончить свое образование. Андрей советовал ей направиться в Женеву, где
легко будет устроиться, и дал ей письмо к Лене.
Поезд отходил в четыре часа. Давид дал отъезжающим все нужные указания
и много полезных советов. Но его материнская заботливость исчезла. Они уже
не находились под его опекой, и вся его внимательность и предупредительность
перенеслись теперь на Андрея. Они вдвоем направились в гостиницу, и решено
было, что Давид переселится туда же. Они должны были провести в городе
субботний день, и Давид сказал, что велит Шмулю быть готовым к утру в
воскресенье.
- Не раньше? - спросил Андрей.
- Раньше нельзя, если иметь дело с евреями, - объяснил Давид. - Но по
эту сторону живет один человек; я могу его повидать, если хочешь.
Андрей попросил так и сделать, и Давид вскоре явился с известием, что
некий Шмидт (контрабандист-немец) может перевести их через границу в эту же
ночь, если им угодно. Андрей с радостью согласился: ему хотелось как можно
скорее попасть в Петербург. Давид тоже спешил, так как у него было много
дела на руках. Ввиду этого тотчас же послали за Шмидтом, который не замедлил
явиться.
Шмидт был толстый и круглый человек с добродушным и честным немецким
лицом, одетый как фермер. Он вежливо поздоровался с Андреем и сделал
несколько замечаний о погоде. Затем прямо перешел к делу и сказал, что все
готово.
К сожалению, оказалось, что у молодого человека было слишком много
багажа. Революционер, приезжающий на родину, должен быть хорошо одет и иметь
довольно много вещей и противоположность оставляющим отчизну. Давид
протестовал против всяких задержек, чтобы не опоздать на поезд.
После этого последовали быстрые и короткие переговоры по-немецки между
Давидом и Шмидтом, за которыми Андрей не мог уследить. Он понял, однако, что
все кончилось к обоюдному удовольствию. Немец взвалил себе на плечи чемодан
Андрея, и они направились все вместе к его дому.
Это был маленький двухэтажный домик с хорошеньким палисадником. Фрау
Шмидт, степенная дама средних лет, в белом чепце, вышла к ним и предложила
закусить.
- Где Ганс? - спросил Шмидт.
Ганс только что вернулся с вечерних занятий в школе и переодевался у
себя в комнате.
На зов отца сошел вниз краснощекий белокурый мальчик лет двенадцати, не
более, в широких панталонах и коротенькой узкой курточке, швы которой
трескались под напором молодого развивающегося тела.
- Возьми шляпу и сведи этих господ к серому камню за березой, на том
холмике. Понимаешь?
- Да, папа.
- Живо! - прибавил Шмидт вслед сыну.
- Хорошо, папа.
Шмидт пожелал гостям доброго пути, проводил их до калитки садика и
повторил наставления сыну.
Ганс в них не нуждался. Он был серьезный мальчик, понимавший свое дело,
и уже обещал сделать честь профессии, которая переходила в их роде от отца к
сыну. Без лишних разговоров он повел за собой путешественников, причем его
круглое лицо светилось важностью и сознанием собственного достоинства.
Оба друга следовали за ним на некотором расстоянии. Они вышли из
деревни и продолжали идти несколько времени вдоль ручейка, через который
приятели Давида переправлялись незадолго перед тем. Потом ручей повернул
направо, и им пришлось идти по открытому болотистому месту, где не было и
следа проложенной дороги. Мальчик не выказывал, однако, ни малейшего
колебания и продолжал идти ровными шагами, слегка балансируя короткими
толстыми руками и ни разу не оборачивая головы.

Солнце уже село, и пурпурный отблеск неба придавал красоту даже унылому
пейзажу Восточной Пруссии. Безграничная равнина расстилалась по всем
направлениям, но Андрей подметил уже издали соломенные крыши русской
деревни, представляющие резкий контраст с просторными домиками, крытыми
красною черепицею, на немецкой стороне. Не могло быть никакого сомнения. За
этими кустами была Россия, печальная родина, так сильно манившая к себе
Андрея. Через несколько минут он ступит на эту пропитанную слезами землю,
для которой готов рисковать жизнью.
- Я очень жалею, милый Давид, - обратился он к своему спутнику, - что
нам так мало пришлось побыть вместе. Мне бы хотелось еще о многом поговорить
с тобой.
- Я приблизительно через месяц вернусь в Петербург. Ты не уедешь до тех
пор, надеюсь?
- Нет, я едва успею осмотреться за это время. Ведь многoe изменилось
там, вероятно. Но скажи, пожалуйста, многие из наших разделяют взгляды
Зацепина?
- Нет, этого тебе бояться нечего. Он один из немногих чудаков этого
рода. У остальных - другие фантазии, и Жорж - их пророк. Ты, конечно, читал
его вещи?
- Читал.
- И тебе нравятся?
- Да, очень. Почему ты спрашиваешь?
- Я так и думал. А что касается меня, то, если бы мне предстоял выбор,
я предпочел бы Зацепина.
- Недалеко бы ты с ним ушел, - заметил Андрей.
- Да. Он ничего не видит дальше злобы сегодняшнего дня, но он человек
этого дня, и его дело то самое, что все мы делаем. Ясно, чего можно ждать от
него, чего нельзя. Но ваш брат, русский, терпеть не может иметь дело с
положительными, осязательными вещами, вам непременно нужна какая-нибудь
фантастическая бессмыслица, чтобы морочить ею свою голову. Это у вас в
крови, я полагаю.
- Не будь так строг к нам, - заметил Андрей, улыбаясь выходке своего
приятеля. - Если даже вера Жоржа в Россию и в высокие добродетели наших
крестьян и преувеличена, то что за беда? Разве ты не повторяешь того же
самого относительно твоих излюбленных немецких рабочих вообще, и берлинских
в частности?
- Это совершенно иное дело, - сказал Давид. - Это не вера, а
предвидение будущего, основанное на твердых фактических данных.
- Тех же щей, да пожиже влей, - сказал Андрей. - Нельзя не
идеализировать того, к чему сильно привязан. Со всей твоей философией ты
ничуть не благоразумнее нас. Все дело в том, что у нас различные
пристрастия. Мы сильно привязаны к нашему народу, а ты нет.
Давид не сразу ответил. Слова Андрея затронули в нем больное место.
- Да, я не привязан к вашему народу, - сказал он наконец медленным,
грустным голосом. - Да и как бы я мог привязаться к нему? Мы, евреи, любим
свой народ, это все, что у нас осталось на земле; по крайней мере, я люблю
его глубоко и горячо. За что же мне любить ваших крестьян, когда они
ненавидят мой народ и варварски поступают с мим? Завтра они, может быть,
разгромят дом моего отца, честного рабочего, как они громили тысячи других
работающих в поте лица евреев. Я могу жалеть ваших крестьян за их страдания,
все равно как бы жалел абиссинских или малайских рабов или вообще всякое
угнетенное существо, но они не близки моему сердцу, и я не могу разделять
ваших мечтаний и нелепого преклонения перед народом. Что же касается так
называемого общества высших классов - что, кроме презрения, могут внушить
эти поголовные трусы? Нет, в вашей России нечем дорожить. Но я знаю
революционеров и люблю их даже больше, чем мой собственный народ. Я
присоединился к ним, люблю их, как братьев, и это единственная связь,
соединяющая меня с вашей страной. Как только мы покончим с царским
деспотизмом, я уеду навсегда и поселюсь где-нибудь в Германии.
- И ты полагаешь, - сказал Андрей нерешительным тоном, - что там будет
лучше? Ты забываешь грубость немецкой толпы, да одной ли только толпы...
- Да, - ответил Давид с грустным выражением в своих больших красивых
глазах, - мы, евреи, чужие среди всех наций. Но все-таки немецкие рабочие
цивилизованны и прогрессируют также в нравственном отношении, и Германия -
единственная страна, где мы чувствуем себя не совсем чужими. - Он опустил
голову и замолчал.
Андрей был глубоко взволнован горем своего друга. Он приблизился к нему
и тихонько положил ему руку на плечо. Ему хотелось ободрить его. Он хотел
сказать ему, что варварство русских крестьян происходит только от их
невежества, что у них больший запас человечности и терпимости, чем у какой
бы то ни было нации в мире, что, когда они будут хоть наполовину так
образованны, как немцы, все средневековые предрассудки бесследно исчезнут у
них.
Но Андрею помешал высказать все это краснощекий представитель
конкурирующей расы, который в эту минуту подошел к ним со словами:
- Спокойной ночи!

- А, Ганс! - сказал Давид. - Ты уже идешь домой?
- Да. Мама будет беспокоиться. Я должен спешить.
Давид вынул из жилетного кармана несколько зильбергрошей для мальчика
и, потрепав его по розовой щеке, отпустил домой.
- А как же с границей? Нам придется перебираться одним? - спросил
Андрей.
- Граница? Мы уже перешли ее.
- Когда?
- Полчаса тому назад.
- Странно! Я никого не заметил, даже ни одного часового.
- Часовой, вероятно, зашел за тот холмик или в какое-нибудь другое
место, откуда ни он не мог бы нас видеть, ни мы его.
- Как это мило с его стороны, - сказал Андрей улыбаясь.
- Это обычный прием, - ответил Давид. - Никто не может быть в претензии
на часового за то, что в известный момент от стоит в известном пункте своего
района. А за пару грошей, если он только уверен, что его не выдадут, он
всегда готов постоять подольше там, где его попросят.
- А если бы мы опоздали и он заметил бы нас, выйдя из своей засады?
- Он бы повернулся и побежал назад к прежнему месту, нет и все... Но
нам нельзя терять времени. Пройдем прямо в деревню, чтоб нас не заметили
жандармы: мы ведь уже в царских владениях.
В доме Фомы Андрей с радостью увидел свой чемодан, доставленный уже
аккуратным немцем. Они пришли на станцию как раз за пять минут перед тем,
как, пыхтя и грохоча, и нее вкатил заграничный поезд. Это был курьерский
поезд, что тоже было с руки: с пассажирами курьерского поезда обходятся
всегда с большим почтением, чем с простыми смертными, ездящими в почтовых
поездах.
Андрей выбрал купе, в котором был один только молодой человек, спавший
в углу, укутавши пледом свою белокурую голову. Жандарм, ходивший взад и
вперед по платформе, вежливо помог ему втащить чемодан. Андрей пожал еще раз
руку Давиду, поезд тронулся, и Андрей почувствовал себя окончательно в
России.

Глава V


ДВА ДРУГА

Быстро вперед мчится черная змея с раскаленными глазами, то извиваясь и
распуская свой длинный, сияющий хвост, то влетая, как стрела, в темный
туннель, пыхтя и завывая в своей борьбе с пространством. Но еще быстрее
красноокой змеи несутся мысли путешественника, стремящегося навстречу своей
судьбе.
После целого дня волнений Андрей очутился наедине с собою и задумался о
предстоявшей ему роли в деле, ему хорошо знакомом много лет тому назад, но
теперь для него совершенно новом. Утренняя встреча с русскими и несвязный,
шумный спор оставили на нем след. Эти люди привезли с собой струю русского
воздуха, и Андрей почуял в нем нечто новое, смутившее его. Он почувствовал,
что к революционному движению примешалось какое-то побочное течение,
несколько узкое и исключительное, но сильное и неудержимое. Станет ли он
содействовать союзу этого движения с более умеренными, но зато и более
многочисленными элементами общества? Или же придется поплыть по новому
течению, чтобы не лишиться возможности действовать немедленно и энергично?
Это выяснится только на месте.
У него вдруг заныло сердце при мысли о Борисе. Уму и рассудительности
этого человека он доверял больше всего и всегда с полной готовностью
следовал его советам. При одной мысли, что никогда больше не придется
говорить с ним, быть может, никогда больше не свидеться, самая поездка в
Петербург, казалось, утратила всю свою привлекательность для Андрея.
"Что, если и Жоржа арестовали тем временем?" - промелькнуло у него в
голове.
Возможно и это. Андрею в ту минуту казалось, что несчастия никогда не
приходят в одиночку. Он настолько встревожился, что решил послать телеграмму
Жоржу, давая ему знать на условном языке о своем приезде. Так он и сделал на
первой же большой станции - и почувствовал облегчение, как будто бы
телеграмма могла предотвратить опасность.
Он был теперь совершенно уверен, что Жорж выедет ему навстречу на
вокзал, и охотно вступил в разговор со своим попутчиком - тем самым,
которого он принял накануне ночью за молодого человека со светлыми вьющимися
волосами. К утру, когда путешественник проснулся и его можно было ближе
разглядеть, оказалось, что это был старик лет шестидесяти, без всяких кудрей
на совершенно лысой голове. Опасаясь сквозняков, он надел на ночь вязаный
желтый колпак, который Андрей и принял впотьмах за волосы.
Скука длинного путешествия располагает к болтовне. Старик оказался
словоохотливым. Он не мог просидеть двенадцать часов лицом к лицу с
человеком, не расспросив его, женат ли он или холост, помещик ли, купец, или
чиновник, или же занимается какой-нибудь из свободных профессий. Зато он с
готовностью распространялся и о своих собственных делах. Они разговорились.

Андрей выдал себя за коммерсанта. Его собеседник оказался столоначальником в
министерстве государственных имуществ и возвращался домой после зимы,
проведенной за границей. От впечатлений, вынесенных из чужих стран, они
перешли к разговору о родине, и старик показался Андрею одним из самых
недовольных русскими порядками людей. Он не уважал властей, видел одни
только глупости в действиях и мерах правительства, начиная с освобождения
крестьян. Он не верил в прочность существующих учреждений и не считал ее
желательной, потому что все было плохо и нуждалось в изменении.
Государственная служба плохо оплачивается, помещики разорены, крестьяне
голодают и входят в неоплатные долги; все идет прахом.
То обстоятельство, что человек, которому он высказывал свои чувства и
взгляды, был для него совершенно чужим, имени которого он не спрашивал и
которому не назвал себя, ничуть не ослабляло экспансивности* старого
господина. Но за станцию до Петербурга их tete-a-tete** был прерван двумя
другими пассажирами, вошедшими в вагон. Старик счел более разумным не
компрометировать себя в их присутствии и сделался молчаливым и даже
несколько грустным. Когда поезд вошел под стеклянную крышу вокзала, он
принял суровый, официальный вид, как бы мысленно входя в канцелярию своего
департамента.
______________
* Экспансивность - чрезмерная откровенность, излишняя общительность,
несдержанность в проявлении своих чувств.
** Разговор наедине (франц.).

Андрей высунулся из окна, ища глазами Жоржа. Платформа была запружена
публикой - мужчинами, женщинами и детьми, пришедшими встречать родственников
или друзей. Артельщики пробивали себе дорогу в толпе, крича и жестикулируя.
Не видя Жоржа, Андрей решил, что тот ждет е

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.