Жанр: Электронное издание
bonivur
...ы ни прибыл курьер - немедленно ко мне!
- Но... - начал было порученец.
- Никаких "но"! - оборвал его Дитерихс. Он выпрямился, выпятив,
насколько мог, грудь. Лицо его приняло повелительное выражение. - Великое
дело не терпит промедлений! Понимаете!
- Когда же вы, ваше высокопревосходительство, будете отдыхать?
- Не об отдыхе сейчас думать должно, а о победе! - величественно
ответил Дитерихс.
Порученец смирился. Однако он все же поделился своими сомнениями с
начальником верховного штаба. Тот глубокомысленно посмотрел на старательного
чиновника, прищурился и проговорил:
- А вы, господин офицер, регулируйте их представления генералу.
Понимаете?.. Не думаю, что они опережают телеграммы... Значит, если к их
суточному опозданию прибавится еще пара-другая часов, от этого, к сожалению,
ничего не изменится.
- Вы думаете, господин полковник, что...
- Я ничего не думаю. Я, к сожалению, знаю, что наши прекрасные друзья
союзники начали вывозить из порта различные ценности... Поздно думать... -
Наштаверх посмотрел на озадаченного порученца, хотел что-то прибавить, но
раздумал, убоявшись собственной откровенности.
После замечания наштаверха связные стали прибывать с завидной
пунктуальностью: утром, после завтрака верховного правителя, и к вечеру,
когда, восстав от послеобеденного сна, Дитерихс находился в бодром
состоянии. Вид запыленных вестников с полей сражения, точно они, как в
старые времена, скакали на сменных лошадях, приводил генерала в умиление. Он
спрашивал связных:
- Вы явились ко мне немедленно после прибытия, господин офицер?
- Так точно, ваше высокопревосходительство! - рапортовал связной,
тараща глаза и вытягиваясь в струнку.
Генерал удовлетворенно жевал губами и принимался читать донесения
командующих войсковыми соединениями, одобрительно бормоча:
- А вид у вас совсем свежий, не утомленный... Благодарю вас...
Вначале поступали лишь победные реляции.
Белым удалось незначительно потеснить войска НРА. "Движимые духом
единения России, наши доблестные войска обрушили главный удар на ст. Уссури,
в сердце сосредоточения большевистских формирований, одновременно предприняв
с флангов сковывающие действия. Пытаясь спасти живую силу от разгрома,
неприятель с боями отходит по всему фронту..."
- Отходит, господа! От-хо-дит! - выразительно подняв кверху
указательный палец, говорил генерал и переводил глаза на иконы, что висели
во всех апартаментах Дитерихса. - Неотвратимое началось!..
"...Наши доблестные войска, применяя рейдовую тактику, охватывают
ошеломленные, деморализованные части противника, безжалостно уничтожая..."
- "Истреблю с места сего остатки Ваала!" - шептал воевода слова пророка
Софонии.
Успех первых дней наступления совершенно уверил Дитерихса в его великой
миссии. Он прочитывал телеграммы и личные донесения с таким видом, точно
заранее звал их содержание, точно ничего неожиданного уже не могло
произойти. Он выражал лишь легкое нетерпение по поводу того, что события
развиваются, может быть, слишком неторопливо. Все эти дни он был приветлив и
тих.
- Благостыня снизошла на меня, Дмитрий Александрович! - сказал он
как-то порученцу, впервые назвав его по имени, чем молодой офицер немало был
изумлен, так как знал, что балтийский немец отнюдь не был склонен
фамильярничать с низшими по положению.
Порученец не видел, однако, оснований для оптимизма Дитерихса, хотя и
не мог выказать слишком явно своих опасений. Обстановка в городе совсем не
располагала, по мнению порученца, к хорошему настроению. В десять часов
вечера, по приказанию японского коменданта, прекращалось движение по улицам,
ведущим к порту. Японские патрули занимали выходы к этим улицам. По ним
тарахтели грузовики, нескончаемыми лентами вытягивались конные упряжки. Лязг
лебедок в неурочное время, шипение пара, возгласы "майна-вира" грузчиков из
русских офицеров, доносившиеся с причалов, достаточно ясно показывали, что в
порту грузятся суда. Мерный шаг пехотинцев, короткие команды японских
офицеров, суета погрузки, которой невозможно было скрыть, поселяли страх в
сердцах находившихся в городе белых. Он еще более усилился после того, как
на некоторых торговых заведениях и конторах японцев появились записки:
"Закрыто по случаю отъезда".
Однажды, взглянув в огромное итальянское окно губернаторского дома,
выходившее на бухту, порученец увидел, что из порта выходят, растянувшись
караваном, несколько японских торговых пароходов. Офицер указал на них
Дитерихсу.
- Красиво... красиво! - сказал воевода после продолжительного молчания,
во время которого он не отрываясь следил за развертыванием колонны судов, во
главе которой стал миноносец.
Дымное облако из труб кораблей, вытягивавшихся в кильватерную колонну,
застлало Чуркин мыс. Зрелище это, однако, не вызвало у генерала тех
ассоциаций, какие оно вызывало у порученца. Потирая ручки, он повторил:
- Красиво! Как это называется? Я, знаете, в морском деле ничего не
понимаю.
Порученец вопросительно посмотрел на Дитерихса: о чем идет речь?
Уразумев, после минутного замешательства, что генерала заинтересовало
построение кораблей, он сказал:
- Это называется караваном, ваше высокопревосходительство!
- Караваном? - переспросил оживленно генерал. - В самом деле похоже на
караван... Похоже! - И он отошел от окна.
Смысл совершавшегося не дошел до сознания Дитерихса.
6
По-иному, чем воевода Земской рати, отнесся к успехам первых дней
наступления начальник штаба "верховного командования". Перечитывая сводки,
сопоставляя их, он все чаще хмурился. Он видел то, чего не хотел замечать
Дитерихс и чего охотно не замечали штабисты, занятые более отправками за
границу личных ценностей, чем военными делами. Противник, то есть
Народно-революционная армия, вовсе не "отступала по всему фронту". В этом
убеждала карта фронта. 11 сентября Земская рать выдвинулась на позиции
поселок Духовской - станция Свиягино. Ударные части Земской рати, во главе с
поволжской группой под командованием генерала Молчанова, достигли деревни
Успенки. Задачей их было - отбросить части НРА, взорвать железнодорожный
мост через Уссури. Здесь они столкнулись с головной группой НРА на линии
станция Уссури - станция Шмаковка - деревня Успенка. Удар рати принял на
себя Троицко-Савский кавполк. Он отошел вначале на линию река Кауль -
деревня Шехменово. Сюда подтянулся с двумя полками Степан Вострецов -
помощник командира Второй Приамурской дивизии. Вострецов развернул 5-й
Амурский полк и во встречном бою разгромил наголову авангардные части
Молчанова, отбросив их на исходные позиции.
До 6 октября кипели бои в районе поселок Краевский - разъезд Духовской
- деревня Никитовка. Белые сами лезли в мешок, который раскрывала НРА.
Командиры Земской рати чуть не передрались между собой. Даже самые
незначительные, преходящие успехи каждый приписывал себе, валя неудачи на
соседей. А неудачи все множились и множились...
Народно-революционная армия перемалывала все новые и новые части белых,
которые устремлялись на фронт. Ощущение катастрофы медленно назревало в
сознании солдат и офицеров Земской рати. Драться их заставляло лишь то, что
отступать было некуда: сзади стояли пулеметные заградительные отряды. Смерть
вероятную предпочитая смерти неизбежной, командиры гнали в бой все новые
пополнения, полагаясь на судьбу: авось все образуется само собой! Развязка
приближалась с каждым днем.
Командующий Пятой армией и Военный совет НРА за время, прошедшее со
взятия Волочаевки, сделали много. Армия получила свежее пополнение из
молодых красноармейцев. Железная дисциплина господствовала в частях. Были
укомплектованы артиллерийские части. Появились конные пулеметные
подразделения: тачанки-ростовчанки добрались и до Дальнего Востока. Сознание
же, что конец войны близок, что еще один решительный удар - и наступит
желанный мир, придавало новые силы бойцам НРА. Они видели, что лишь
маленький клочок русской земли оставался еще во власти белых, они видели,
что дни последних сочтены.
Наступление Земской рати захлебнулось у Имана. А затем красные сильным
натиском прорвали левый фланг белых и вышли на линию железной дороги.
Наступавшие части белых оказались в мешке. Теперь приходилось думать уже не
о походе на Москву, а о том, чтобы выиграть время для эвакуации.
Дитерихс не чувствовал этого. Он еще гнал людей на север, когда там все
было кончено.
К первым сообщениям об изменении обстановки Дитерихс отнесся, как к
досадному недоразумению.
- С ума вы посходили, господа! - сказал он недовольно, когда далее от
него нельзя было уже скрывать истинное положение вещей. - Как это может
быть?..
Он помолчал, не глядя на наштаверха, провел сухонькой ладонью по
дряблой щеке. Казалось, он был просто в недоумении. Вслед за тем он
выпрямился и, взявшись рукой за свою седую эспаньолку, решительно сказал:
- Расстреливать трусов!
В последовавшем затем разговоре ему намекнули, что расстреливать
придется многих.
- Командиров отступивших частей - в первую голову! - воскликнул
воевода.
Но тут не вытерпел и видавший виды наштаверх. Он вдруг совсем
неуважительно свистнул и неожиданно сказал:
- Ну, батенька мой, этак всех нас надо сейчас же в Могилевскую губернию
отправить... Уж что-что, а по части отступлений у нас опыт велик...
В ту же секунду он спохватился, щелкнул шпорами и застыл, вытянувшись
перед уставившимся на него недоуменно Дитерихсом. Верховный правитель,
однако, пропустил мимо ушей неделикатное замечание начальника штаба. Он
жестко повторил:
- Остановить отступление! Любыми мерами! Даже если придется устлать
трупами весь край!.. - И голос Дитерихса зазвенел металлическими нотками.
Все с удивлением оглянулись на генерала, к глуховатому,
невыразительному голосу которого давно привыкли.
Последние резервы были брошены на фронт...
Военные сводки аккуратной стопочкой лежали на столе генерала Тачибана.
Паркер не очень любил бывать у консула.
Старый Мак стал слишком бесцеремонным. Раньше он был куда покладистей и
- если про Мака можно так сказать - душевней. До того как он стал консулом,
он со всеми держался ровней. Теперь он то и дело давал своим собеседникам
почувствовать расстояние между ними и собой. Он мог теперь неожиданно
замолкнуть и начать невежливо разглядывать гостя, причем на некрасивом его
лице тотчас же появлялось смешанное выражение скуки и пренебрежения; иногда
среди разговора он принимался рыться в своих бумагах, которые в совершенном
беспорядке были разбросаны на столе, углублялся в них, а потом тоном
неожиданного открытия восклицал: "А-а! Вы здесь? Чем могу служить?" Мог,
прервав беседу, уйти из комнаты, ничего не сказав... Положительно,
дипломатический пост испортил старого Мака, с которым в прежние времена было
приятно в ночном кабачке пропустить стаканчик виски и выслушать занятную
историю, какими Мак был набит доверху...
Однако без Мак-Гауна нельзя было обойтись. Газета требовала близости к
официальному представителю Штатов, как первому источнику информации. На
информацию же Мак не скупился, хотя часто умел использовать Паркера в своих
целях, как произошло это совсем недавно... Сегодня Мак-Гаун сам вызвал
Паркера...
Скрепя сердце, но с приветливой улыбкой Паркер вошел к Маку.
Консул сидел в кресле, по привычке погрузившись в него всем телом, не
заботясь о том, что его одежда мнется, теряя опрятный вид.
- Садитесь! - сказал консул. - Сигару? Папиросу? Не хотите? Прекрасно!
Виски? Коньяк?.. Коньяк! Прекрасно! Пейте!.. Паркер! Вы мне нужны. Плюньте
на все свои дела и сделайте мне одно одолжение...
- Одолжение, мистер Мак-Гаун? - с удивлением спросил Паркер.
Мак замолк. Потом потянулся к столу, схватил пачку каких-то бумаг и
помахал ими в воздухе.
- Первоапрельские шутки в октябре! Шарады! Уравнения с тремя
неизвестными. Кого хотят обмануть? Кто поверит? Это у Дитерихса называется
военными сводками. Резиновые формулировки, словесный туман... А старый Тач
перещеголял даже дитерихсовских вралей. Дает для печати сообщения об
успешных действиях войск генерала Дитерихса. Конечно, это детская хитрость,
на которую могут попасться только политические младенцы. Он хочет поддержать
до последнего момента акции Мицуи с тем, чтобы потихоньку продать. Мы это
используем, конечно! Но я хочу, Паркер, иметь беспристрастную информацию...
Паркер вопросительно посмотрел на консула. Мак ухмыльнулся.
- Без всякой задней мысли, мистер Паркер! Мне надо знать: что
происходит на фронте и сколько еще это протянется? Но знать не из чужих
рук...
- Но как это сделать?
- Поезжайте туда, старина. Поглядите и скажите мне как американец
американцу. У вас хороший нюх и глаза настоящего газетчика! - Мак-Гаун
улыбнулся было, то тотчас же сварливо добавил: - Хотя вы бесполезно
щепетильны и бережете свою голову, как будто это бог весть какая
драгоценность!
Это была шутка, и Мак-Гаун рассмеялся. Натянуто улыбнулся и журналист.
- Джек приготовил вам мотоцикл, горючее. Машину погрузят и выгрузят,
где вам будет угодно. Думаю, что с "харлеем" вы будете располагать полной
свободой действий. Можно даже рассчитывать на содействие японской
администрации, но это в крайнем случае!.. Поистине, я завидую вам, Паркер!
Вы столько ездите, столько видите! - сказал Мак искренним тоном, словно
Паркер ехал по своей инициативе. - Виски, дружище? Ах, коньяк! Пейте!..
Выезжать надо сегодня же. Время, Паркер, не ждет!
Да, трудно было решить, когда Мак хуже - тогда, когда он груб, или
тогда, когда он любезен! Паркер вздохнул и поднялся...
Сегодня Мак был вежлив со всеми.
Когда в дверях его кабинета появился Кланг и стал навытяжку, Мак-Гаун
совершенно ошеломил его своей предупредительностью.
- Мистер Кланг? - сказал он. - Проходите, мистер Кланг. Садитесь,
мистер Кланг. Папиросу, мистер Кланг? Как ваше самочувствие, мистер Кланг?
Ястребиные глаза его при этом были холодны, и вежливость Мака испугала
Кланга, который хорошо знал, что это дурной признак: Мак-Гаун недоволен,
если так вежлив. Кланг присел, но заранее приготовился к разносу.
- Докладывайте, мистер Кланг, - сказал Мак-Гаун.
Кланг начал было говорить о делах "Северной компании" - тут он кое-что
сделал, что давало ему право если не на благодарность, то на внимание Мака.
Однако консул остановил его движением руки:
- Я в курсе всего этого, мистер Кланг! Меня в данный момент интересует
то, каких успехов вы добились по установлению связей с русскими, которые
могут оказаться нам полезными при изменении политической обстановки в
Приморье...
Клангу нечем было похвастаться. Мак сказал:
- Та агентура, которую мы завербовали, - это агентура второго сорта.
Нам нужны хорошо законспирированные люди из числа тех, кому большевики могут
и будут доверять... Вы не справились с заданием, Кланг! Вы взялись за
бизнес, забывая, что бизнес только средство для того, чтобы закрыть вашу
настоящую физиономию...
- Мистер Мак-Гаун! - протестующе сказал Кланг.
- Вы сумели сделать много. Я отдаю вам должное. Но дела "Северной
компании" могут вас больше не интересовать. Ими будет заниматься другой
"акционер"... И если в вашем списке не окажется ни одного из нужных нам лиц,
я вам не завидую, Кланг! До свидания!
Кланг вышел от Мак-Гауна, как в тумане. Крах!..
Скольких людей видел в эти дни Кланг. С кем только он не говорил -
шумно, горячо, добродушно, доверительно, сыпля словами и хохоча тем смехом,
который так располагал к нему людей в Штатах! Но все усилия его были
бесполезны: подполье было неуловимо. Он узнал имя одного из руководителей
подполья - Михайлов - и кличку его - дядя Коля. Но, вместо того чтобы помочь
Клангу в поисках, это имя заставляло людей настораживаться и замолкать. В
такие минуты Кланг забывал о своей способности говорить и вспоминал только о
своем умении стрелять. Он вспоминал в такие минуты о том, чего ему не
хотелось вспоминать, - остров Мудьюг... Те, там, не сдавались, их нельзя
было ни купить, ни запугать, ни одурачить. Они умели умирать так, что Кланг
переставал спать - неутоленная ярость гнала сон прочь. Проклятое место!
Но должны же, думал Кланг, быть слабые места в этой крепости духа,
которую воздвигли большевики в душах простых людей! Должны быть! Почему в
Штатах он умел и делал много? Почему?.. Здесь же он не находил никаких
зацепок. Руки его встречали либо пустоту, либо стену отчуждения.
...Ему повстречался Марков. Марков много помог Клангу в понимании
обстановки в Приморье. Он многое знал. Он был незаменим, когда шла речь о
владивостокских буржуа, он в совершенстве знал их подноготную, из чего Кланг
извлекал пользу... Однако Марков не мог или не хотел навести Кланга на
желанный след...
- Выпьем, Марков! - сказал Кланг, беря того под руку.
Марков по обыкновению пил не пьянея.
- Зачем вам встречи с подпольем? - спросил он прямо.
- Вы знаете, я деловой человек, Марков! - Кланг доверительно склонился
к газетчику. - Я нашел хорошее дело. Но как только большевики выкинут отсюда
япсов и белых, если у меня не будет хороших связей, лопнет и мое дело! Ясно?
- Оно лопнет потому, что вам не завязать связей, и потому, что, надо
полагать, все их взаимоотношения с иностранцами будут строиться на новой
основе.
- Не понимаю! - говорил Кланг. Основа основ: куплю-продам!
- Вам не понять их! - Марков странным взором, щурясь, глядел на
американца. - Они - прямоходящие, мыслящие существа, Кланг. А мы с вами,
хотя и двуногие, но еще не расстались с привычкою бегать на четвереньках и
пожирать своих ближних, особенно если они не дают садиться себе на шею...
Вам не удастся околпачить их. Они умеют мыслить, а мы с вами - только
хитрить, иногда более или менее удачно. Мы с вами, как и всякий зверь,
думаем только о сохранении своей шкуры, они же - о будущем человечества. Ни
более ни менее! В вас мысль о потере вашей драгоценной только для вас шкуры
вселяет животный ужас и стремление всяческими зверствами отдалить этот
момент. А им мысль о смерти не страшна - они остаются жить в делах своих,
Кланг! Мы в момент смерти будем скулить и выть, может быть, попытаемся
кого-нибудь укусить. Они умирают так, что каждая их смерть поднимает на
борьбу сотни других! - Марков замолк. Потом сказал с горечью: - Налейте мне,
Кланг! Когда я пьян, земля меня притягивает и я чувствую, что я еще жив...
Со смешанным чувством страха и жадного любопытства слушал Кланг
Маркова. Так идущий по гребню скалы со страхом косит глазом на пропасть под
ногами. "Марков умеет-таки сорвать флер со всех и со всего. Кроме
большевиков! - отмечал Кланг. - Над большевиками он не издевается!" В
цинизме Маркова была какая-то притягательная сила, он говорил то, о чем
Кланг не смел и думать: это был бы полный крах, после которого остается
пустить себе пулю в лоб, а Кланг еще хотел жить...
- По сути дела, вас следовало бы отправить в контрразведку! - мрачно
сказал Кланг, думая испугать Маркова. Но тот лениво ответил:
- Это не доставит вам удовлетворения... Я давно уже музейный экспонат,
а не человек; только не я содержусь в спирте, а спирт - во мне!.. А такому
убийце, как вы...
- Но, но! - предостерег Кланг.
- ...надо слышать, как хрустят выворачиваемые кости, и видеть, как
сочится кровь из растерзанного мяса. Так бывало на вашем проклятом острове
Мудьюг...
- Что вы об этом знаете? - впился налитыми кровью глазами Кланг в
собеседника.
- Не скажете же вы, что учили там военнопленных вышиванью болгарским
крестом! - дерзко отозвался Марков.
...Они говорили друг другу дерзости и встречались опять. Начав с
попытки отделаться от Маркова, Кланг привык к Маркову; Марков был для
американца неистощимым источником информации из того болота, в мутной воде
которого Кланг умел ловить золотые... Уже ушли на север баркентина и два
моторных парусника, чтобы делать для мистера Кланга на Чукотке деньги. Ах,
если бы для него одного!.. Черт возьми, Мак будет совсем свиньей, если не
уделит Клангу хотя бы пятнадцати процентов добычи. Уже кого-то из
проспекторов-одиночек люди Кланга ухлопали. Счет в Гонконг-Шанхайском банке
и Джапэн-Чайна-Грэдинг банке уже не умещался в одной графе. Кланг
комбинировал, заключал союзы, расторгал их, нападал и защищался, входил в
соглашение с кем-то из дельцов, для того чтобы уничтожить соперника, и
подставлял тотчас же ногу своему соучастнику, рвал все, что можно было,
зубами, когтями...
Но это было только сегодня. А хозяева хотели, чтобы поживу на этой
земле можно было хватать и завтра, когда здесь уже не будет японцев. Но этот
завтрашний день ускользал от Кланга...
Он бесился, но ничего не помогало ему - ни жадность, ни
беззастенчивость, ни хитрость, ни подлость, ни угрозы, ни посулы...
Те, кого он купил, не стоили денег Мака...
НАЧАЛО КОНЦА
Со Второй Речки вышел бронепоезд "Николай Мирликийский". Почти
одновременно дядя Коля приказал: ни в коем случае не пропускать бронепоезд к
Никольску. Вслед за сообщением в отряд были доставлены капсюли с гремучей
ртутью для подрыва мин.
Привез капсюли матрос-минер, обучивший партизан за два дня технике
подрыва железнодорожного пути теми средствами, какие у них были.
В отряде создали подрывные группы. Нина, Панцырня и молодой Жилин
составили одну группу, Алеша Пужняк, Виталий, Жилин-отец, Чекерда - вторую.
Отряд контролировал участок пути протяжением в тридцать верст. На
сторожевом холме, с которого полотно просматривалось на значительное
расстояние, засели Колодяжный и Лебеда. Они должны были сигнальным дымом
предупредить подрывников о приближении поезда, которого те не могли видеть
из-за полутуннеля.
Обе группы расположились в версте друг от друга на широкой луке насыпи.
На северном участке мина была заложена под башмак мостовой фермы, на южном -
под шпалы. Мины представляли собой пудовые заряды пороха, упакованные в
железные, клепаные бочонки. В жестяном гнезде, имевшем отверстие в стенке
бочонка, находился капсюль с гремучей ртутью. В отверстие вставлялся
железный костыль, немного не доходивший до капсюля. При нажиме сверху острие
костыля пробивало капсюль, и он, взрываясь, воспламенял заряд. Из опасения
преждевременного взрыва костыль вставлялся в последнее мгновение.
Полсуток провели подрывники в окопчиках, неподалеку от мин, ожидая с
минуты на минуту появления поезда. Прошел товарный порожняк, неведомо зачем
двигавшийся на север. На юг проскочил какой-то служебный поезд: два паровоза
тащили три салон-вагона и один "столыпинский", покрытый броневыми плитами.
Непрестанно давая гудки, он несся на предельной скорости.
Панцырня, завидев его, сказал:
- Вот бы рвануть его! Кого там несет?
Нина заметила:
- Генерал какой-нибудь улепетывает... Видно, жарко под Иманом...
Поезд исчез в отдалении. Солнце припекало по-осеннему, как это бывает в
Приморье, когда, словно стремясь вознаградить за переменное,
дождливо-ветреное лето, оно щедро греет землю, уже тронутую желтизной.
Панцырня нетерпеливо поглядывал на сторожевой холм, пошевеливая в
кармане костыль. Желая произвести на Нину впечатление своим бесстрашием, он
сам вызвался подорвать мину. Помня случай с американцем и полагая, что
Панцырня хочет исправить свою оплошность, Нина уважила просьбу Панцырни.
Но Колодяжный с Лебедой не подавали признаков жизни. Время тянулось
медленно. Панцырня начал нервничать, вдруг представив себе ясно тот риск,
которому подвергался подрывник, вставляя костыль в гнездо. "А ну, как ахнет
эта штука раньше времени?! Тогда, поди, и ложкой не соберешь!" У него
засосало под сердцем. Он поглядел на Нину, которая присмирела, свернувшись
калачиком, и не сводила глаз с холма. "Эх-х! - мотнул головой Панцырня. -
Под бочок бы к тебе, краля писаная!.. А тут - суй голову под топор!" И
Панцырне стало жалко себя.
И в момент, когда Панцырня меньше всего думал о взрыве, на вершине
сторожевого холма показался дымок. Сначала он был едва заметен, потом вдруг
черным деревом поднялся кверху.
Нина спрыгнула в яму, знаком приказав Жилину тоже спрятаться.
- Паша! К заряду! - торопливо сказала она и горячими ладонями сжала
руку партизана. В этом пожатии было многое: и ободрение, и страх за него.
Подрывавший подвергался значительной опасности из-за несовершенства мины.
Панцырня вдруг обмяк и почувствовал, что ноги его словно приросли к
земле: если он сделает хотя бы один шаг, то упадет.
- Ну, что же ты? - с беспокойством посмотрела на него Нина.
Парень отвернулся, чтобы не видеть ее глаз.
- Я сейчас... я... одну минутку, - сказал он невнятно, сам не зная, что
сказать.
Прерывистый гудок послышался слева. Нина лихорадочно схватила Панцырню
за рукав.
- Ну!
Тот принялся шарить по карманам.
- Я... костыль потерял! - пробормотал он еще тише и как-то согнувшись
весь, словно став меньше ростом.
Побледневшее его лицо все сказало Нине. Она протянула руку:
- Давай мне! Быстро!
Руки Панцырни тряслись. Он,
...Закладка в соц.сетях
