Жанр: Электронное издание
bonivur
...ежала по лицу Олесько. Раскрытые губы его вдруг
сжались.
- Да, надо, поди, с белыми-то кончать! - сказал он по-хозяйски, так,
как сказал бы глядя на луга: "Сено-то пора косить, дошло уже!"
- Сам догадался насчет отряда?
Олесько замялся.
- Не-ет, я бы в лес ушел скрываться. А в Манзовке к эшелону одна ваша
пристала. Ниной звать... Она и надоумила до отряда податься. Сам-то не
дотумкал бы! - чистосердечно сказал Олесько. Он улыбнулся во весь рот и
опять стал прежним немудрящим пареньком.
- Ладно! - сказал Виталий.
Виталий обратился к последнему:
- Фамилия?
- Чекерда, Николай.
- Ну, что же тебе сказать, Чекерда? - протянул Бонивур. - Зачем ты в
отряд пришел, я уже слышал - малину рвать. Ну, отряд не малинник. Пожалуй,
делать тебе тут и нечего. В партизаны идут, видел, кто? С чистым сердцем, за
общее дело жизнь отдать готовые. А ты? За юбкой приволокся. Сам понимаешь,
говорить нам не о чем.
Чекерда побагровел. Даже белки его глаз налились кровью. Если в отряд
он и верно пришел из-за Нины, уступая желанию увидеть девушку, то в этот
момент в нем заговорило совсем другое чувство. Он с трудом перевел
стеснившееся дыхание, поднял взор на Бонивура и не узнал его. Виталий
нахмурился; глубокая морщина над переносьем придала его лицу суровость,
юношеская неопределенность очертании его лица исчезла, сменившись выражением
сосредоточенной решимости, твердости и силы, свойственных зрелому человеку.
И Чекерда понял, что думает о нем комиссар. Парень почувствовал, что не за
себя обиделся Бонивур. Стыд проснулся в Чекерде, возбудив в нем желание
оправдаться, как-то загладить свой промах... Что скажут парни-односельчане,
которым, перед уходом из Роздольного, он, куражась, сообщил о своем
намерении вступить в отряд? Что подумает о нем Нина?.. Но теперь дело было
уже не в ней. Парень не мог еще понять, что изменилось в нем после слов
Бонивура, но всем существом своим ощущал, что теперь идет речь о несравненно
большем, чем то, что привело его сюда. Не умея еще осмыслить всего, он, с
трудом подбирая слова, сказал:
- Мне назад идти неможно!
Виталий негромко отозвался:
- Думаешь, мы собрались сюда гулянки гулять? Ошибаешься. За свободу, за
революцию драться! За убитых да замученных интервентами мстить! А у тебя
что? Какая обида? Чья кровь?
Чекерда неуклюже развел руками, будто ловя что-то видимое ему одному.
Тоном величайшей убежденности он повторил:
- Мне назад идти нельзя. Никак... понимаешь ты, нельзя!
- Боишься Нину не увидеть? - спросил Виталий, в котором новая волна
раздражения всколыхнулась от упоминания знакомого имени.
Чекерда отрицательно замотал головой.
- Нет, ты постой... - с досадой сказал он. - Нина что? Она, конечно,
это правда... Только ты ее оставь! Ни при чем она теперь, коли такое дело
выходит... Что я, паря, отцу скажу? Ребятам на глаза как покажусь? Это ты
подумал?.. Нет, этого никак нельзя! - Чекерда произнес последние слова таким
тоном, чтобы и Виталий понял, что домой, в село, Чекерде уходить нельзя. -
Никак нельзя!
После некоторого молчания он добавил:
- А что до беды да крови, так это еще не вопрос... Мне, может, чужая
беда своей горше!
Заметив, что при этих словах Бонивур заинтересованно поглядел на него,
Чекерда сказал:
- Не веришь? Ну, не верь... А я хуже других не буду. У меня своя
совесть тоже имеется.
Затаив дыхание, он ожидал ответа. Ему казалось, что он произнес самые
нужные, самые важные слова, что ему не откажут теперь, однако сердце его
сжалось.
Виталий спросил, делая ударение на каждом слове:
- Помнить будешь то, что сейчас говорил?
- Не беспамятный.
И Чекерда негромко вздохнул, поняв, что уходить из отряда не придется.
2
Что у Чекерды "своя совесть имеется", это он доказал самым неожиданным
образом через несколько дней.
Приучая к партизанскому обиходу, новичков назначали в караулы в пару со
старыми бойцами, чтобы они учились нести службу. Чекерда пошел на дальний
пост с Панцырней. Панцырня ехал впереди, не удостаивая вниманием новичка,
который отстал от него на полкорпуса. Панцырня был увешан оружием и выглядел
ходячим арсеналом. Чекерде на первое время выдали обрез, от которого
отказывались все, - с покарябанной ложей, с самодельными оковками. Винтовка
эта выглядела так, что Чекерда только вздохнул, поглядывая на свое оружие.
Но он и этому уродцу был рад, как знаку доверия, на которое не рассчитывал
после разговора с Виталием у шалаша в день прихода в отряд. На лошади он
сидел хорошо, свободно, крепко. Виталий проводил его взглядом. Топорков,
знавший со слов Виталия, что произошло у шалаша, кивнул головой на Чекерду:
- Будет партизан на все пять! Уж коли стыд сумел перебороть, теперь о
хиханьках да хаханьках и думать забудет... Да я и то думаю, что парень тогда
о Нине сболтнул так просто, для форсу. Шел, поди, с хорошими думками, а как
увидел себе ровню, так и давай выламываться: вот, мол, я какой ндравный, мне
все нипочем - девка приглянулась, так я везде ее найду, хоть жизни решиться
придется! Когда в деревне про парня говорят: "Отчаянный, ему все нипочем",
так это ему маслом по сердцу!..
Через час, стелясь по земле, наметом, Чекерда скакал в отряд. Бросив
поводья на холку коню, он вошел в шалаш Виталия.
- Что случилось? - поднял на него взгляд Бонивур.
Чекерда перевел дыхание.
- Мериканца мы с Панцырней поймали.
- Какого американца?
- Да вот уж так получилось... Мы-то коней спрятали, сами в траве
схоронились, тама травы богатые. Ну, лежим, говорим о том, о сем. Панцырня
поучает меня, как и что... С полчаса, однако, лежали, сон морить стал.
Встали, промялись... Тут, слышим, тарахтит что-то. Не телега, не машина, а с
газом...
- Мотоцикл!
- Не знаю, как звать... Едет кто-то. Сначала по дороге ехал, потом
свернул. Остановился, в трубку округ посмотрел - и давай дальше фуговать.
Красные камни знаешь, там у выгона? Возле них постоял, поковырялся. К глазам
какую-то коробочку наставил. Потом дальше... Ну, мы смотрим: одет чудно, не
по-нашему, на пинжаке кругом карманы, штаны с пузырями, на ногах кожа с
ремнями. Панцырня говорит: "Белый". Я ему: погонов, мол, нету... А он
говорит: "Много ты понимаешь! Я, говорит, его спешу сейчас!" А я не
согласный с ним: "Наше дело - глядеть, а самим не показываться!". Пашка-то
осерчал на меня, кричит: "Это кто тут голос поднимает?" Этот-то, что ехал, у
карьера остановился, откуда бабы белую глину берут, опять поковырял,
отколупнул кусочек, в карман сунул. Я Пашке говорю: "Не тронь, пущай мимо
едет!" А с ним разве сговоришься, когда ему не по нраву?.. Поднялся он,
винтовку наперевес взял - и туда. "Я, говорит, сейчас ему галифе испорчу!"
Тот к Панцырне, чего-то говорит, руку тянет и винтовки не боится. Я сколько
времени глядел, думаю, может, подмогнуть Пашке придется, мало ли что! Но,
слышу, Пашка орет: "Колька, давай сюды! Мериканец это, поди закури!" Сели у
камней, разговаривают...
- Что же и ты не вышел? - спросил Бонивур.
Чекерда сказал:
- Да я так думал, что нам не след показывать, что тут кто-то есть.
Пущай мериканец-то думает, что Пашка один такой дурной, с винтом по дороге
шляется... На отряд бы не навести.
Сообщение Чекерды взволновало Бонивура. Он кликнул коня и поскакал с
Чекердой на пост.
У серых валунов, что устилали небольшой распадок за леском, Виталий и
Чекерда увидели две фигуры. Мотоциклист стоял около валуна. Панцырня сидел
на камне и, что-то говоря, разводил и размахивал руками.
- Ишь, растабаривает! - повел на него глазами Чекерда.
Незнакомец с сигаретой во рту нацелился на партизана объективом
фотоаппарата. Панцырня приосанился, положив руку на кинжал. Мотоциклист
щелкнул спуском, осклабился, подошел к парню и дружески хлопнул своей
широкой ладонью по плечу. Потом он уселся на камень напротив Панцырни и стал
внимательно слушать его, изредка поощряя кивками головы... Подхватив под
уздцы коня Панцырни, Виталий и Чекерда выехали из леска и направились к
валунам. До всадников донеслось:
- А что, паря, я тебе скажу, этих самых японцев я столько положил... Я,
знаешь, разойдуся, так мне под руку не попадайся.
Незнакомец увидел приближающихся всадников. Он выпрямился, сделал рукой
широкий приветственный жест и подался навстречу. Панцырня через плечо повел
глазом: на кого это воззрился его собеседник? Увидел Чекерду и крикнул,
поворачиваясь тяжело:
- Ты чо, паря, пропал тама ли, чо ли? Иди сюда, слазь с коня-то!
Тут Панцырня увидел Виталия, голос его прервался, он торопливо вскочил
и, сообразив, что Бонивур, пожалуй, посмотрит на его поведение по-своему,
браво вытянулся и, поднеся к голове руку с нагайкой, отрапортовал, будто
только и дожидался своих:
- Так что задержали мы тута вот этого, - он протянул руку в сторону
мотоциклиста.
- Вижу! - хмуро отозвался Виталий.
Поняв по замешательству Панцырни, что один из приехавших не простой
партизан, американец быстрым оценивающим взглядом окинул Чекерду и Виталия и
закивал Виталию головой, как старому знакомому.
- Хелло, командир!
- Я не командир! - сказал Виталий.
Американец усмехнулся:
- Озабоченное лицо, ясный взгляд, повелительные движения... Я был бы
плохим журналистом, если бы не был физиономистом, если бы не сумел с первого
взгляда определить профессию и общественное положение человека, - говорил
незнакомец по-русски. - Рад вас видеть!.. Рад познакомиться с отважными
партизанами! Замечательное впечатление! Один рассказ об этой встрече сделает
мне состояние в Штатах...
Американец дружеским жестом предложил Виталию и партизанам сигареты.
Виталий не сделал ни одного движения для того, чтобы воспользоваться
любезностью американца. Чекерда демонстративно заложил руки за спину.
Панцырня неловко дернулся, хотел взять сигаретку, но, поняв по выражению
лица Виталия, что этого не следует делать, принялся почесывать нос.
Американец прищурил глаза.
- Мистер Панцырня хороший рассказчик и доблестный солдат. Он очень
живописно рассказывает. И если мои новеллы будут иметь успех, половина его
будет принадлежать мистеру Панцырне... Нам, американцам, очень близки и
понятны ваши действия - встать во весь рост, плюнуть в лицо врагу... Мы тоже
вели в свое время гражданскую войну.
Виталий смолчал, давая американцу высказаться. Чекерда простодушно
удивился, сказав вполголоса:
- Ишь ты, как по-нашему чешет! И где только навострился?
Виталий искоса поглядел на Панцырню: "Что он успел наболтать?"
Панцырня, совершенно покоренный похвалой американца, таращил на журналиста
глаза; не находя слов, он восхищенно причмокнул и только покручивал головой,
словно говоря: "Экий складный!" Виталий был в затруднении. "Что за человек"?
- думал он. - Шпион? Просто газетчик? А может, наш... товарищ?". Но нарядный
полувоенный костюм незнакомца, его краги, а главное, что-то трудно уловимое
в глазах шумного американца, какая-то внимательная, холодноватая цепкость не
вязались с этой мыслью.
- Кто вы такой? - спросил Виталий.
- Друг! Бесспорно, друг, командир! - быстро ответил американец. -
Паркер! Эзра Паркер. "Нью-Йорк геральд трибюн" - миллион тиража,
представительства во всем мире...
Предупреждая дальнейшие вопросы, Паркер так же быстро сказал:
- У вас нет оснований беспокоиться, командир! Я частное лицо. Я связан
только с печатью. Честная информация, справедливое освещение всех событий в
мире - вот наша задача и моя задача! Интерес к русским делам у нашего
читателя велик. Я хотел бы встретиться с деятелями партизанского движения и
большевистского подполья! Как видите, я не скрываю своих целей. Вы спросите
- зачем мне нужны эти встречи? Я отвечу... Основываясь на источниках
информации белой армии, нельзя составить себе более или менее точное
представление о большевистских лидерах и о мыслях рядового партизана. А мой
читатель хочет знать, что это такое. Близок день, когда вы установите единый
порядок во всей стране, я уверен в этом, а тогда наши деловые люди захотят
иметь с вами дела.
- С кем дела? - спросил Виталий.
Паркер добродушно рассмеялся.
- О, дела можно иметь хоть с самим чертом, как у нас говорят, если
дьявол пожелает продать свои угли и сковородки... Деловой человек должен
уметь видеть далеко вперед. Он должен быть чувствительнее сейсмографа,
который отмечает мельчайшие колебания почвы на расстоянии тысяч миль. Я буду
счастлив, если мне удастся содействовать своими новеллами деловому контакту
между двумя побережьями Тихого океана. Буду счастлив!
- Ничем не могу помочь вам! - сухо сказал Виталий, в котором
словоохотливый газетчик возбудил недоверие.
- Раз уж мне посчастливилось встретиться с вами, командир, - сказал
Паркер, - то я прошу вас познакомить меня с деятелями вашего движения. Нам
необходимы друзья здесь, как вам необходимы друзья за океаном!
Незаметно было, однако, что поток его фраз произвел на партизан
впечатление. Озадаченный Паркер решил пустить в ход все свои козыри,
остаться к которым равнодушными русские, конечно, не могли.
- Через два-три месяца, командир, - энергично сказал Паркер, - вы
прогоните японцев и ваших белых. Это бесспорно, как то, что я Эзра Паркер!
Вы станете хозяевами на огромном пространстве, я бы сказал - на пустынном
пространстве! У вас нет никакого хозяйства, вы разучились хозяйствовать! Вы
не умеете строить. Ваши дороги разбиты. Ваши крестьяне и рабочие привыкли
митинговать и отвыкли работать. У вас нет машин. У вас нет металла. У вас
нет инженеров. У вас нет ничего, ниче-го, командир. Так?
Виталия поразила дерзость Паркера. Если до сих пор он не мог
разобраться в Паркере, то теперь все стало ясным. Он спросил:
- Об этом и пишет ваша газета?
- Да, - сказал Паркер, не поняв, почему Виталий задал этот вопрос.
Тотчас же он спохватился и добавил, порозовев: - Мы пытаемся заинтересовать
деловые круги Штатов возможностью вложения капиталов за океаном.
Чекерда и Панцырня во все глаза глядели на американца, пораженные его
пулеметной речью.
- Ну, паря! - шепнул Панцырня.
Виталий замялся, видя, какое действие произвели на партизан слова
Паркера. Паркер же, верный своему принципу - бить не переставая в одну точку
со всех сторон, не давая опомниться собеседнику, продолжал:
- Под вашими ногами рассыпаны богатства. Вы стоите на железняке. Справа
от вас - чудовищное количество цемента, слева - драгоценный каолин, не
уступающий китайскому. Тут - руды и угли, там - хлеб и техническое сырье...
Вы понимаете, какую жизнь может вдохнуть во все это американский капитал,
американские машины и специалисты, выросшие под сенью статуи Свободы. И
представьте, какое счастье - содействовать этому...
Виталий вспылил.
- Ну-ка, остановите ваше красноречие! - сказал он решительно. -
Как-нибудь обойдемся и без вас. Предлагаю немедленно покинуть это место! Да
поостерегитесь в следующий раз прогуливаться здесь. Как бы вам не пришлось
пожалеть об этом...
Паркер снисходительно покачал головой и любезно улыбнулся.
- У вас горячая голова, командир! Право же, я не сказал ничего, что
могло бы обидеть вас. Проводите меня к вашему начальнику. В конце концов, не
боитесь же вы журналиста, объективное слово которого вам просто нужно. Мне
жаль, что вы не поняли меня.
- Я-то хорошо понял! - ответил Бонивур и сказал, обращаясь к
партизанам: - А ну, проводите-ка его отсюда!
Панцырня подошел к стремени Виталия и вполголоса сказал:
- Да чо ты к нему пристал? Пущай идет, куды хочет. Парень-то хороший,
мирный. Ишь, машины сулит... Может, к дяде Коле его наладить, а?
Виталий рассвирепел. Его вывело из себя то, что от Панцырни заметно
несло винным запахом. Когда он успел хлебнуть? Не иначе как этот американец
успел напоить парня, чтобы сделать его сговорчивее.
- Обыскать! - крикнул Виталий.
Чекерда спрыгнул с коня. Панцырня укоризненно качнул головой, но тоже
взял винтовку на руку. Побагровевший Паркер возмущенно сказал:
- Во всех странах и армиях, командир, журналисты, как и медицинские
работники, неприкосновенны. С ними могут не говорить, но их не подвергают
насилию.
- Поднимите руки! - сказал Виталий.
Паркер замолк.
Чекерда извлек из карманов Паркера бумажник, записную книжку и передал
Виталию, потом снял фотоаппарат, повернул американца спиной, из брючного
кармана вынул плоскую флягу с виски, наполовину осушенную. Глянув на флягу,
Панцырня позеленел. К крайнему удивлению своему, Чекерда извлек из-за пазухи
Паркера длинноствольный пистолет, подвешенный через плечо на ремне так,
чтобы им можно было воспользоваться мгновенно. Панцырня раскрыл рот.
- Смотри, смотри! Чего заморгал? - жестко сказал ему Виталий. - Видал
твоего "мирного"?
Смущенный Паркер пробормотал:
- Это оружие самозащиты, командир. Только самозащиты. У вас идет
гражданская война...
- Да, у нас идет гражданская война! - сказал Виталий. - Оружие я
реквизирую у вас. Фотоаппарат передам куда надо - посмотрим, что вы тут
наснимали. Потом перешлем вашему консулу. Нам ваши вещи не нужны. Записки
оставляю у себя. Бумажник получите! - Он показал рукой направление: -
Езжайте, мистер, да не останавливайтесь!
Мотоцикл чихнул газом и взял скорость.
Партизаны вскочили на коней и поехали по дороге в сторону от
расположения отряда. Панцырня недоуменно спросил:
- Это куда же? Чо мы сюда поехали?
- Когда дурак наводит на след отряда, то умные должны отвести. Понятно?
- сказал Виталий. - Эх, Панцырня, Панцырня! Чем ты только думаешь!
Партизаны пропали в отдалении. Они даже не оглянулись ни разу, как
люди, которым предстоит далекий путь и времени для остановок нет. Паркер
разгадал хитрость Бонивура. Он был уверен, что партизаны отъехали лишь для
того, чтобы обмануть его. Но это не меняло дела: бесполезно было повторить
свою попытку свидеться с руководителями партизанского движения, особенно
здесь, где первое свидание с партизанами оказалось столь неудачным и где еще
одна такая попытка могла стоить Паркеру жизни, - юноша предупредил Паркера
об этом недвусмысленно...
Партизаны приняли Паркера за шпиона! Он зябко передернул плечами.
Хорошо еще, что они не поступили с ним по законам военного времени...
Попробовал бы потом Мак-Гаун установить, на какой сосне кончил свою жизнь
Эзра Паркер - "Нью-Йорк геральд трибюн", миллион тиража и представительства
во всех странах света...
Паркер запустил мотор и помчался по шоссе.
Шпион! Черт возьми, какое гнусное слово! Черт бы побрал и фотоаппарат и
кольт! Разве можно было объяснить партизанам, что без этих предметов Паркер
не отправлялся на охоту ни за одной новостью, а тем более в этих краях, где
все враждебно иностранцам, которых здесь почему-то называют интервентами?
Черт бы побрал и Мак-Гауна, который подал Паркеру злосчастную мысль
связаться с партизанами!.. "Вы, Паркер, журналист! Вы с вашим длинным языком
можете влезть куда угодно. Вы не относитесь к интервенционистским войскам.
Вы представитель объективной печати. Вам должно быть интересно познакомиться
с партизанами. Как знать, может быть, это пригодится нам!" Он сказал "нам",
а не "вам", то есть не только Паркеру, но и консулу. Тогда, при разговоре,
Паркер не обратил на это внимания, теперь же смысл этого местоимения стал
Паркеру совершенно ясным. И журналиста прошиб пот... Проклятый Мак! Он
просто хотел воспользоваться именем журналиста в каких-то своих целях. В
каких? Еще ни один человек из тех, кем интересовался консул, не получал от
этого удовольствия ни здесь, в России, ни там, в Штатах! Консул Мак-Гаун!
Давно ли он стал консулом... Паркер знал его как начальника отдела
Федерального бюро расследований, "человека Моргана", способного сыщика, но
совсем не дипломата. И вот Мак-Гаун - консул... Как видно, там, наверху,
хотели иметь своего человека в Приморье, а потому конгрессмены послушно
голосовали за вручение консульских полномочий Маку, как проголосовали бы они
за любого другого "человека Моргана".
Насколько понял Паркер Мака, знакомство журналиста с партизанскими
командирами и с подпольщиками нужно было для того, чтобы потом, по следам
Паркера, с ними могли познакомиться и сблизиться другие люди... Вообще это
походило на то, что Паркера втянули или попытались втянуть в какое-то
грязное дело.
Когда Паркер несколько остыл от волнения, он рассмеялся. "А все-таки
эти русские - молодцы! И этот мальчишка-командир хорош! Просто хорош! Как он
смотрел на меня! Да, с этими людьми недостаточно только иметь мой язык. Мак
ошибается!"
За два года пребывания в России Паркеру много пришлось видеть, многому
он научился. Он понял, что к большевикам не подходили привычные мерки и
понятия и Паркера и Мака. Что-то было у них не так, как у Мака и даже у
русских белых. С белыми можно было найти общий язык. А большевики жили в
каком-то особом мире, управляемом совсем другими законами. Их идеи и
поступки заставляли людей круга Паркера и Мака утрачивать чувство почвы под
ногами.
Паркер вспоминал крылатое выражение сенатора Бевериджа о том, что на
восток от Иркутска "лежит естественный рынок Америки". Мнение Бевериджа
разделяли многие сенаторы и конгрессмены. Таковы были мысли и деловых кругов
Соединенных Штатов. Вот почему генералу Грэвсу с его парнями пришлось "за
семь верст идти - киселя хлебать", как говорят русские. Экспедиция Гревса в
Сибирь - это теперь все признают - оказалась дутым предприятием и не
принесла Америке желанных рынков. Большевики выставили из Сибири белых да
заодно и Гревса с его великолепными теннессийскими и миссурийскими
парнями... Да, эти огромные восточные пространства могли бы поглощать
астрономические количества американских товаров. На этой благодатной почве
могло бы возрасти столько новых состояний, среди которых не последним было
бы состояние этого прохвоста - дипломата Мака и его клевретов... Впрочем, ни
черта Маку и его хозяевам не удастся сделать! Паркер плюнул в пролетающий
верстовой столб.
"Хотел бы я видеть, как этот проклятый Беверидж пустит корни на этой
проклятой земле! С большевиками ему не справиться - ни обманом, ни силой!
Впрочем, кажется, это не американская мысль, как сказал бы Мак!" Паркер
представил себе, каким взглядом окинет его Мак-Гаун, когда Паркер расскажет,
чем кончилась его попытка увидеться с партизанскими вожаками, и поежился: у
Мака были скверные зубы и скверный характер!.. С этим следовало считаться...
Топорков почесал заросший рыжеватой щетиной подбородок и задумался.
Потом поглядел на Виталия:
- А я думаю, митинговать не будем, а надо просто пропесочить Панцырню,
чтобы долго чесалось. В голове-то у него, и верно, не знай что делается.
И Панцырню "пропесочили"...
...Радуясь тому, что Бонивур ограничился резким замечанием, когда они
скакали по дороге, Панцырня решил, что тем дело и кончится. Виноватым он
себя не чувствовал. Многое из того, что говорил ему Паркер, как-то
задержалось в его упрямой голове. Особенно поразила его картина,
нарисованная Паркером: американские машины работают на Панцырню, а он,
поплевывая, ездит на коне, сам себе хозяин...
Вечером вокруг него собрались партизаны.
- А ну, давай рассказывай, Пашка, что за мериканца ты поймал!
Слух об этом обошел весь лагерь и возбудил сильнейшее любопытство.
Польщенный общим вниманием, Панцырня не заставил себя упрашивать.
Подбрасывая в костер веточки, он рассказал, как американец сначала струсил,
когда Пашка вышел неожиданно ему наперерез, а потом оказалось, что он,
американец, совсем свой парень: "По-нашему сыплет, ну, чисто русский... Мы с
ём по душам поговорили..."
Подошли Топорков и Виталий. Партизаны расступились, пропуская их к
костру. Панцырня замолк. Топорков мирно сказал ему:
- Ну, давай дальше, послушаем и мы.
В голосе командира не было ничего подозрительного, что насторожило бы
Панцырню. Бонивур, наклонясь к огню, принялся кидать в костер мелкие сучки,
следя за тем, как пламя уничтожало их. И Панцырня продолжал рассказывать:
- Они, мериканцы-то, до чего свободные! Главный город у них Не-Ёрк,
мимо него ни пройти, ни проехать! А чтобы все знали, какая вольная у них
жизнь, перед городом статуй поставлен - Свобода. Такая громадная баба, на
башке лучи, в одной руке закон держит, а другую подняла с фонарем. А фонарь
такой, что за сто верст светит. А высотой эта баба сто саженей!..
Партизаны недоверчиво переглянулись.
- Ну, это ты загнул, паря! - послышалось сзади.
Олесько спросил Виталия:
- Товарищ Бонивур! А что, верно, есть такой статуй?
Все взоры обратились к Виталию. Он, продолжая глядеть в огонь, негромко
сказал:
- Да, есть. Статуя Свободы - грандиозное сооружение. Высота ее
достигает ста метров.
- Ишь ты! - восхитился Олесько. - Это да!
Панцырня только кивнул головой, очень довольный неожиданной поддержкой.
Он сам, когда Паркер рассказал ему о статуе, не очень-то поверил и решил,
что американец подвирает, ну, да без этого какая же беседа!
Виталий тем же тоном добавил:
- А на скалистом острове, на котором стоит статуя Свободы, помещается
тюрьма для пожизненного заключения тех, кто боролся против господ
капиталистов.
- Это как же? Под Свободой-то? - с любопытством спросил Чекерда,
выдвигаясь из темноты.
Виталий молча
...Закладка в соц.сетях
