Жанр: Электронное издание
bonivur
...л автомобиль. Убитых погрузили
на машину. Шофер опять стал сигналить, и автомобиль укатил. Должностные лица
опечатали двери мастерской.
Толпа долго не расходилась, разглядывая разбитое выстрелом окно, судача
на все лады. Говорили, что под утро дворник обратил внимание на то, что
парадная дверь мастерской неплотно прикрыта и ставня в одном окне
расщеплена. Войдя в помещение, он обнаружил, что и владелец мастерской и его
слуга убиты...
Один из тех штатских, что были внутри здания вместе с милицией, подошел
к соседнему помещению. Это была парикмахерская с вывеской: "Суэцугу. Дамские
прически. Завивка".
- Надо спросить, - сказал он второму, - может, слыхал что-нибудь...
Он постучал в закрытую дверь. На стук никто не отозвался. Зеркальные
окна парикмахерской были закрыты изнутри ставнями. Стучавшие попытались было
рассмотреть что-нибудь в щели ставни, но безуспешно. Толстые стекла отражали
лишь их напряженные лица. Восковые парикмахерские манекены с мертвенным
равнодушием смотрели в пространство.
- Спит, наверно! - сказал кто-то.
Дворник, обнаруживший убитых и перепугавшийся до полусмерти, полагая,
что теперь его "затаскают", торопливо сказал:
- Нет, не должен бы спать. Он, Жан-то, рано поднимается.
- Ушел, видно.
- С черного хода надо постучать.
- Я сейчас, - сказал дворник и, ухватившись одной рукой за свой длинный
белый фартук, как женщина за юбку, мелкими шажками засеменил к воротам.
Вскоре он вернулся и развел руками:
- Нету его, граждане... Замок висит. И не знаю, когда ушел. Ночью-то у
него допоздна свет горел.
- Что ты за дворник! - сказал штатский. - Двоих у тебя убили, один
жилец пропал, а ты ничего не видел и не слышал. Шляпа ты!
- Да господи, твоя воля, - развел руками дворник, - я-то один как есть,
а у меня, почитай, десять квартер, да пять магазинов, да эти двое... Рази ж
я могу всех усмотреть, кто куда пошел да кто к кому пришел. Ночью-то сторож
должон глядеть, чтобы все было как след...
- А сторож что говорит? - обратился к дворнику кто-то из толпы.
Дворник смутился.
- Да я же и сторож.
В толпе послышался смешок.
- Ну вот что, отец! - обратился к дворнику штатский. - Как вернется
Суэцугу, ты попроси его зайти к нам.
- Как же! Обязательно скажу, что, мол, требовали.
- Не требовали, а просили! - поправил его штатский и, сплюнув окурок, в
сопровождении второго штатского медленно пошел прочь.
Парикмахерская Суэцугу не открылась в этот день, не вернулся Суэцугу и
в последующие дни...
7
Вечером у Лиды собрались ее товарищи. Виталий, заглянув в комнату,
услышал, что речь шла о событии, о котором говорил весь город, - об убийстве
Исидо. Петр, высокий, беловолосый, сумрачного вида техник телеграфа, говорил
хмуро:
- Не нравится мне это. Ох, как не нравится, товарищи!
- А я не пойму, чего ты волнуешься? Из-за каких-то японцев! - сказала
Анна, красивая девушка с медленным взглядом мечтательных карих глаз и пышным
облаком волос.
Петр посмотрел на нее.
- Да это ведь провокация, Анна, как ты не понимаешь?! Месяц назад
Совнарком заключил Брест-Литовский мир... Америка, Англия, Франция и Япония
все еще воюют. Может быть, два шага отделяют нас от того, что они станут
теперь нашими врагами. Советы делают все для того, чтобы не дать кому бы то
ни было повода для вмешательства в наши дела. А тут вдруг такой удобный
случай!..
- Ну что они, из-за двух японцев войска введут? - Анна пожала плечами.
- Я не бог, - сказал Петр, - откуда мне знать. Но ожидать от
капиталистов хорошего нам не приходится! Что ты скажешь? - спросил он,
заметив Виталия.
Виталий рассказал о том, что он видел у дверей Исидо, упомянув и о
разговоре с рабочим.
Петр прищурился.
- Этот дядька с головой... Вот, Виталий, какое дело: из-за этих убитых,
как говорит и твоя разумная сестрица, японцы могут ввести во Владивосток
свои войска. А мы, естественно, будем этому сопротивляться... Значит, война,
- жестокая, неравная... Запомним мы этот день!
- Ну, Петр, ты уж панихиду запел! - недовольно сказала Анна. - Чем это
мы воевать будем? Лишь два месяца назад создана Красная Армия... Народу есть
нечего... А ведь если война, то нас тут в два счета прихлопнут: до Москвы
десять тысяч верст.
Петр посмотрел на Анну.
- Помирать, конечно, рано... Москва далеко? Но ведь и тут люди есть,
найдется кому драться. Армия наша молодая - это верно. Голодновато? Тоже
верно. Но это все ничего. Нам есть за что драться. А когда есть за что
воевать, один наш человек десятерых стоит!
Позавтракав, Виталий поспешил в гимназию. Перед зданием толпились
гимназисты и преподаватели. У ворот стояли два низкорослых японских солдата
в хаки с узенькими поперечными погончиками на плечах. Широко расставив
толстые ноги в обмотках, они скрестили винтовки с привинченными ножевыми
штыками, загораживая вход.
Старичок, директор гимназии, пришедший позже остальных, спросил о
причине скопления толпы. Ему ответили:
- Да вот, Георгий Степанович, японцы не пускают!
- Какие японцы? Что за чепуху вы мелете, господа? - вскипел директор.
Однако, разглядев часовых, он поджал губы.
- Надо разъяснить им, что это учебное заведение. Ведь они культурные
люди, они поймут.
- Толковали им уже. Ничего не понимают.
- Пустите меня. Вы просто не знаете, как за дело взяться.
Директор решительно направился к часовым. Поправив дрожащей рукой
пенсне на переносице, он с достоинством обратился к солдату:
- Послушайте, как вас там... милейший! Здесь происходит какое-то
недоразумение. Это учебное заведение. Гимназия! Понимаете?
Солдаты равнодушно смотрели мимо него.
- Нам надо пройти в классы, господа! Понимаете? Чтобы изучать
гуманитарные, так сказать, науки, учить вот этих молодых людей! - директор
широко развел руками, указывая на гимназистов. - Понимаете? Альфа, бета,
гамма. А, бе, це, де, е, эф... - Он сделал вид, что перелистывает книгу.
Деревянное лицо одного часового оживилось. Он засмеялся. Директор
обрадованно сказал:
- Ну вот, давно бы так! Я же знал, что мы договоримся. Прошу, господа
преподаватели! - И он направился в ворота.
Лязгнули штыки. Солдат резко сказал:
- Вакаримасен! (Не понимаю).
- Но мы же договорились, - жалобно сказал директор, отступая назад.
Солдаты, точно по команде, взяли ружья наперевес. Один из солдат сделал
выпад-укол и крикнул:
- Та-а-х! Борсевико!*
______________
* Так японцы, в языке которых нет звука "л", называли большевиков.
Гимназисты и учителя бросились в стороны.
- Господи! Нелюди какие-то! И откуда они на нашу голову взялись? -
горестно вздохнула учительница французского языка. - С неба, что ли,
свалились?
- Ну, положим, не с неба! - ответили ей.
Растерявшийся директор уронил пенсне.
- Ума не приложу, что это значит, - бормотал он, поднимая пенсне с
мостовой.
В это время от Светланской послышался мерный топот. Затрещали барабаны,
и раздались звуки горнов, исполнявших какую-то короткую воинственную
мелодию. Потом барабаны и горны смолкли, и сильнее стал слышен мерный шаг
идущих. В окнах домов появились взволнованные, любопытствующие лица горожан.
Из лавок, магазинов и мастерских выскакивали люди.
По улице шел батальон японских пехотинцев. Все они были одеты тепло,
по-зимнему, в высоких меховых шапках, в тулупчиках, крытых хаки. Четыре
трубача и четыре барабанщика через каждые двести шагов повторяли ту же
мелодию. Впереди шагал офицер. Важно, не глядя по сторонам, весь
напружиненный, он вышагивал по мостовой. На лице его была написана
значительность минуты, сознание своей силы и уверенности в себе. Когда
колонна поравнялась с подъездом торгового дома "Ничиро", японцы, высыпавшие
на улицу, троекратно прокричали "банзай". Офицер, выхватив саблю из
блестящих ножен, отсалютовал.
- Что же это делается? Господи! - воскликнула учительница французского
языка, всплеснув руками. Потом она всмотрелась в офицера, который показался
ей знакомым, и пробормотала: - Ничего не понимаю! Что это за метаморфоза?
Чудеса, да и только!
Батальон дошел до гимназии. Часовые раскрыли ворота. Солдаты повзводно
прошли мимо ошалевших гимназистов и учителей, гремя подкованными ботинками и
лязгая снаряжением.
Офицер остановился у ворот, пропуская солдат. Учительница со все
возрастающим изумлением всматривалась в него. Наконец, не выдержав, она
подошла к нему.
- Слушайте, Жан! Это вы?
Офицер приложил два пальца к козырьку и любезно осклабился.
- Да, это я! - сказал он. - Но я не Жан!
- Я не понимаю! - в замешательстве смотря на него, протянула
учительница. - Что это значит?
Японец выпрямился, вытянулся. Лицо его приняло то же выражение, с каким
он салютовал на крики "банзай". С холодностью посмотрев на собеседницу, он
ответил:
- С вами говорит поручик японской императорской армии Такэтори Суэцугу,
мадам! Мы займем это здание, пока нам не предоставят казармы.
- Но зачем это? Ничего не понимаю.
- Чтобы защищать достояние и жизнь наших соотечественников! - отчеканил
Суэцугу, бывший парикмахер Жан. - Два несчастных моих собрата уже пали
жертвой большевиков, - он кивнул головой на мастерскую часовщика Исидо. - Но
отныне ни один волос не упадет с головы японца в этой стране!
Суэцугу прошел в ворота. Часовые опять скрестили штыки.
Растерявшийся директор сказал учителям:
- Я подчиняюсь силе, господа!.. Распустить учащихся по домам на три
дня. Я надеюсь, что за это время все выяснится и уладится. В конце концов,
ведь мы же тут хозяева...
Первый шаг был сделан. Японские солдаты ступили на русскую землю.
Но за спиной Японии стояла Америка - всемирный ростовщик, безмерно
наживавшийся во время войны на продаже оружия и военного снаряжения не
только своим союзникам, но и своим противникам.
Сначала Америка пыталась действовать через Временное правительство
России, пообещав широкую поддержку военными материалами для ведения "войны
до победного конца". Американские поставки должны были идти через
Владивосток и транссибирскую магистраль. В этих целях США предложили
"упорядочить" работу железных дорог Сибири и Дальнего Востока, пришедших за
время войны в упадок.
Во Владивосток прибыла миссия мистера Стивенса в составе семисот
человек, которых американские хозяева расставили так, что даже на Камчатке
оказались их резиденты. "Специалисты" мистера Стивенса сразу же взялись за
съемку и описание не только железных дорог...
Советы взяли власть в стране в свои руки. Американцы все еще надеялись
удержаться на Дальнем Востоке и сохранить у власти буржуазно-меньшевистский
предательский режим в Приморье, которое служило бы им базой для дальнейших
действий. 23 ноября 1917 года на владивостокский рейд прибыл крейсер первого
ранга "Бруклин" из состава Тихоокеанской эскадры США, под командованием
адмирала Найда. Советское правительство заявило решительный протест против
действий американцев. "Бруклин" покинул Золотой Рог. Миссии Стивенса
пришлось убраться.
Через три недели после победы Октября посол Америки в Петрограде
Френсис запросил государственного секретаря США: "Каково ваше мнение
относительно того, чтобы с Россией обращаться так, как с Китаем?" Понятно
было, что имел в виду Френсис: в 1900 году, в дни боксерского восстания в
Китае, иностранные державы, под предлогом защиты своих резидентов, ввели
свои войска в Китай, залили страну кровью, подавили восстание и навязали
великой стране режим полуколонии, которой затем диктовали свою волю.
Высказывание Френсиса опиралось на далеко идущие планы Соединенных Штатов
Америки.
В декабре 1917 года 3-й краевой съезд Советов провозгласил советскую
власть и на Дальнем Востоке. Тогда Америка дала понять странам Антанты и
Японии, что она не будет стеснять их в выборе той или иной политической
линии по отношению к русской революции. Это означало согласие на интервенцию
и на участие в интервенции - без финансовой помощи Соединенных Штатов
Америки Япония не могла бы отважиться на эту авантюру. Америка предоставила
эту помощь.
Краеугольным камнем тихоокеанской политики Америки становилась "большая
война" между Японией и Советами с целью ослабления обоих государств и
последующего захвата экономики обеих стран под видом помощи...
Опять у Лиды собрались товарищи.
В эти дни все были встревожены и понимали, что на Советскую Россию
надвигается какая-то небывалая опасность, всей величины которой не могли они
и представлять.
- Опять будем демонстрировать? - спросила Анна.
- Не знаю! - ответила Лида. - На этот раз, кажется, дело очень
серьезно!
Виталию через стенку было слышно все, когда в комнате Лиды говорили
полным голосом. Он стал прислушиваться.
Ждали Петра. Петр опаздывал. Анна тревожилась: не случилось ли
что-нибудь с ним?
- Ну что с ним может случиться? - спрашивала Анну какая-то девушка,
голос которой был не знаком Виталию.
- Сама не знаю, что может случиться, а просто места себе не нахожу! -
отвечала Анна.
Ей отозвалась Лида, что-то негромко сказав. Анна проговорила:
- Завидую я тебе, Лида: ты умеешь себя в руках держать, а я вот не
умею! Что прикажешь делать?
В комнате послышались радостные возгласы - Петр пришел. Он стал ходить
по комнате широкими, тяжелыми шагами.
- Интервенция началась! - сказал он глухо. - Теперь не дипломатия, а
оружие будет решать наши судьбы. Много крови прольется, многие матери своих
детей не досчитаются... - Он немного помолчал. Потом сказал: - А наши
судьбы, товарищи, определяются. Сегодня из Москвы доставили телеграмму...
- Ой! Из Москвы? Правда? - воскликнула Анна.
- Из Москвы, - повторил Петр значительно, - хотя до нее и десять тысяч
верст.
- От кого телеграмма? - спросила Лида.
- От Владимира Ильича Ленина!
В комнате сразу стало тихо.
Замер и Виталий "Телеграмма от Ленина", - повторил он мысленно, всем
своим существом ощутив, что вокруг него совершаются удивительные события.
Имя это вдруг ясным светом осветило Виталию то, на что не ответила ему
однажды Лида, кто такие ее товарищи?
- В Иркутск передана по прямому проводу, а дальше всевозможными
способами, - продолжал Петр. - Областком постановил ознакомить с этой
телеграммой всех большевиков... Вот как оценивает Владимир Ильич Ленин наше
положение, товарищи: "Мы считаем положение весьма серьезным и самым
категорическим образом предупреждаем товарищей. Не делайте себе иллюзий:
японцы наверное будут наступать. Это неизбежно. Им помогут, вероятно, все
без изъятия союзники. Поэтому надо начинать готовиться без малейшего
промедления и готовиться серьезно, готовиться изо всех сил". - Петр сделал
паузу. - Как готовиться, что делать надо - об этом тоже говорится в
телеграмме товарища Ленина. Ни один большевик не останется в стороне от
нашего общего дела. Главное состоит в том, чтобы понять всю глубину
опасности, понять, что высадка японцев - только начало; они ни перед чем не
остановятся. Кроме того, теперь из всех щелей полезут недобитые буржуи...
- Да, уж это несомненно, - сказала Лида. - Мне булочник мой говорил
перед самой блокадой, что теперь все "устроится". Он-то не знает, кто я, -
думал, мы с ним одного поля ягода.
- Значит, война? - спросила Анна.
- Надо быть готовыми, - сказал Петр, - и к войне, и к разным
случайностям, и к тому, что каждому из нас, может быть, придется заниматься
тем, чего мы до сих пор не делали... Это будет необычная война. Фронты этой
войны будут проходить всюду, даже там, где есть только один большевик, и
везде, где есть трудящиеся. Русские рабочие не помирятся с интервентами и
интервенцией.
Петр все шагал и шагал по комнате, пока Анна не взмолилась:
- Петро! Да сядь ты, ради бога! У меня голова закружилась, на тебя
глядя!
То, о чем говорили товарищи Лиды, пробудило в душе Виталия какие-то
особенные чувства и мысли. В этот вечер впервые по-настоящему Виталий узнал
свою сестру Лиду. Он узнал, что она партийный человек, что большевики
готовились к борьбе с интервентами. Большевики хотят защищать свою родину и
свободу, вырванную народом у царя и капиталистов, большевики не склонят
голову перед врагами. У Виталия пробудилась гордость за свою сестру и ее
товарищей.
...Он хорошо помнил тот радостный и тревожный день, когда стало
известно о свержении царя. Глубочайший смысл совершавшихся событий не мог
полностью дойти до него, еще подростка. Но когда гимназисты-старшеклассники
с криками выволокли на улицу огромный, в тяжелой раме, портрет Николая и
сожгли его, а пепел развеяли по ветру, Виталию, как и товарищам его, стало
ясно, что случилось что-то необыкновенное. До сих пор этот большой портрет
висел в рекреационном зале. По утрам гимназисты молились в этом зале, прося
у бога успехов в учении, молились о здоровье наставников своих, о здоровье
этого человека с невыразительным лицом и рыжими усами, которого называли
царем.
И вот вместо Николая Второго на стене только большой темный квадрат. В
тот день занятия прекратились. Ученики хлынули на улицы и увидели - улицы
полны людей, возбужденных, радостных, с красными бантиками в петлицах... С
утра до вечера в этот день Виталий вместе со своими однокашниками ходил по
городу. Он видел, как с фронтонов правительственных учреждений летели на
мостовую вывески с золотыми орлами, видел, как под конвоем каких-то штатских
провели начальника жандармского управления Владивостока. Он слышал в этот
день много речей - митинги были на каждом углу. Он слышал впервые, как
многотысячная толпа пела "Варшавянку" на Вокзальной площади, ту самую
"Варшавянку", о которой недавно и говорить-то нельзя было вслух... Видел он
и богатея хлеботорговца Игнатия Семеновича Плетнева, который вышел на улицу
с красным бантом на груди. Виталий удивился этому, а ему сказал кто-то в
радостном упоении: "Теперь свобода для всех!.." Он видел в этот день многое,
и казалось, жизнь навсегда изменилась и теперь всем станет очень хорошо...
Потом наступили будни. Опять появились трехцветные флаги. Вместо одних
полицейских появились другие. По-прежнему Ромка Плетнев ходил, задрав нос, а
отец его ездил в огромном черном "Паккарде", правда, уже без красной розетки
на груди. Опять трепались на ветру плакаты, призывавшие к войне до победного
конца... И по-прежнему мать Лиды и Виталия рассчитывала каждую копейку,
собираясь на базар, и сокрушенно качала головой, в который раз берясь за
починку одежды Виталия... Лида сказала как-то матери, что революцию
"недоделали"...
Трудно в тринадцать лет понимать сложные дела взрослых...
Несколько месяцев прошло с того памятного дня. У Лиды стали собираться
незнакомые люди. О чем говорили они, трудно было понять. Только мать иногда
с упреком говорила: "Ой, Лидка, Лидка, не сносить тебе головы!.. Ну, мужчины
вяжутся в это дело, а тебе то что до них! Выходила бы замуж, что ли!.."
Однажды поздним вечером в окно постучали. Лида быстро собралась и ушла,
ничего не сказав матери... Она не возвращалась три дня, и мать просто
извелась, ожидая ее, то кидаясь к двери, то выглядывая в окна. Где было
искать Лиду? В городе шла перестрелка. Пролетали машины, набитые
вооруженными людьми. Виталий понял, что кто-то (а кто именно - он не знал)
"доделывает" революцию. Вернулась Лида, уставшая до изнеможения, но веселая,
как никогда. Она обняла мать и сказала: "Мамочка! Наша теперь власть! Наша!"
Она прилегла на кровать и тотчас же уснула как убитая, едва успев вынуть из
кармана форменной куртки револьвер и сунуть его под подушку. Она уже не
слышала, как мать со страхом закричала: "Господи, твоя воля! Лидка! Унеси
это куда-нибудь сейчас же! Ведь оно выстрелит!"
И опять полыхали над городом красные флаги...
Лида ходила, точно на крыльях летала. У нее оказалось много дел. Она
говорила матери о том, что нынче хозяева в стране - простые люди, такие, как
она, как те товарищи из Военного порта и с Эгершельда, которые теперь, уже
не таясь, приходили к ней. "Ну уж ты, хозяйка!" - с усмешкой обращалась к
Лиде мать, но уже не называла ее Лидкой...
И вот теперь опять мрачные тучи заволокли ясное небо простых людей.
Опасность надвинулась на них...
Виталий лежал, прижавшись ухом к стене, ощущая, что все лицо его
пылает, а сердце колотится в груди...
"Почему я не могу быть вместе с Лидой и ее товарищами?" - возникла
вдруг у него мысль.
Разговор в соседней комнате замолк. Виталий услышал, как хлопнула
входная дверь, выпуская гостей Лиды.
Лида заперла за товарищами наружную дверь и вернулась в комнату.
Виталий зашел к сестре. Она была возбуждена, глаза ее блестели, и нервный
румянец покрывал ее щеки.
- Ты что, Виталий? Что ты не спишь? - спросила она, глядя на брата еще
не остывшими глазами.
Виталий замялся, но потом, овладев собою, взглянул сестре прямо в
глаза.
- Я слышал все, что вы тут говорили, - сказал он.
Лида нахмурилась.
- Плохо получилось, Виталий. У меня не свои секреты!
- Я знаю, Лида. Я потому и пришел к тебе. - Он перевел дыхание. -
Возьмите и меня, Лида! Я буду делать все, что нужно, что вы велите. Я тоже
хочу бороться... - он, запинаясь, выговорил такое еще незнакомое слово: - с
ин-тер-вентами!..
Лида посадила его рядом с собой, обняв за плечи. Она слышала, как
колотится его сердце, как прерывисто дышит он.
- Как же вы будете бороться, Лида? У них флот, армия, пушки, аэропланы,
их много!
Лида посмотрела на брата, и его лицо показалось ей другим: что-то
новое, глубокое появилось в глазах Виталия, вопросительно смотревшего на
сестру.
- А у нас - партия, Виталя! - тихо сказала Лида. - А если есть партия,
есть Ленин и весь народ за нас - значит, будет и армия, и флот, и пушки, и
все, что надо для борьбы...
- Вот и возьмите меня! - так же тихо проговорил Виталий.
- Тебе четырнадцать, братка. Мальчиков в партию не принимают.
- И никуда не принимают? - опечаленно спросил Виталий. Он выжидательно
смотрел на сестру заблестевшими глазами.
Лида задумалась.
- Знаешь что, братка, - ответила она наконец, - я тебе сейчас ничего
определенного сказать не могу. Но если потребуется нам смышленый,
сообразительный паренек, я скажу о тебе товарищам. Идет?
- Ты не забудешь?
- Нет, Витя.
- Смотри не обмани, Лида! Дай слово.
- Даю слово, братка! А сейчас иди спать. Живо!
Легким движением она подтолкнула Виталия к двери. Он отправился в свою
комнату, лег, но долго не мог заснуть. Что-то неясное, но светлое и
бесконечно радостное затеплилось в его душе. Это ничего, что ему
четырнадцать, если понадобится смышленый, сообразительный паренек, о нем
вспомнят.
Если понадобится...
О нем вспомнят!
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО
РУССКИЙ ОСТРОВ
Серебристая дымка, предвестник жаркого дня, окутала город. Неясные
очертания Орлиного Гнезда, словно плывшего по воздуху, чуть заметно
проступали сквозь дымку.
Лето не балует Владивосток хорошей погодой. Она изменчива: то палящий
жар плавит асфальт на улицах города, то неожиданно низвергнувшийся
тропический ливень гонит по ним бурные потоки воды. Океан, простершийся на
север, восток и юг, капризен. На великом его пространстве бушуют штормы.
Массы воздуха, холодные - с Северного Ледовитого океана и теплые - с
экватора, носятся над ним, сталкиваются, и прихотливость их движений диктует
изменения погоды. Но если с рассвета серебристая дымка легким покрывалом
оденет Русский Остров, что неусыпным стражем лег у самого входа в бухту
Золотой Рог, сделав его неожиданно далеким и таинственным, - это верная
примета: быть ясному, жаркому дню.
Ранним июньским утром 1922 года с катера на причал 36-го
Восточно-Сибирского стрелкового полка, когда-то стоявшего здесь и
оставившего свой номер как название местности, сошел пассажир, судя по
одежде - мастеровой: в потертой, с масляными пятнами куртке, в старенькой
кепочке с заломленным козырьком, в вышитой украинской рубахе и черных
брюках, заправленных в сапоги. На вид ему было лет восемнадцать. Черные
волосы его чубом выбились из-под козырька, повиснув над живыми черными
глазами со смелым, внимательным взглядом; смуглые щеки были покрыты легким
румянцем, говорящим о здоровье; об этом же свидетельствовала вся его ладная
невысокая, сухощавая, но крепкая фигура.
Сойдя с причала, паренек оглядел бухту, окаймленную холмистым кольцом
Русского Острова. При этом он очень внимательно осмотрел и двух часовых,
стоявших неподалеку от причала. Это были казаки. Какая-то тень прошла по
лицу паренька, но он тотчас же принял беззаботный вид. Его не касалось, кто
эти часовые и почему они сменили пехотинцев, несших обычно караул у дороги,
которая вела к казармам Хабаровского кадетского корпуса, занимавшего место
36-го Восточно-Сибирского стрелкового полка.
Паренек побрел по берегу, легко ступая по камешкам, обкатанным тихим
прибоем. Зеркальная гладь бухты, на которой уже утихли ребристые волны,
поднятые катером, привлекла внимание паренька. Он нагнулся, выбрал камень.
Примерился и, сильно размахнувшись, кинул так, что камень, едва касаясь воды
плоской стороной, летел подпрыгивая, у самой поверхности оставляя волнистый
следок. Пятнадцать
...Закладка в соц.сетях
