Жанр: Электронное издание
Vurak-12
...ным, как натюрморт.
Но как он ни старается, что-то еще не проглядывает, хоть убей. В зеркале он
видит лишь себя самого - того, кто он в реальности. Зеркальное отражение и
ничего более. Отчаявшись, он глубоко вдыхает, наполняя легкие новым воздухом, и
заново настраивает организм. Поигрывает мускулами, несколько раз крутит шеей.
Затем снова собирает вещи в пакет. Использованное полотенце скатывает в трубочку
и выкидывает в урну. Выходя из туалета, гасит свет и закрывает дверь.
После его ухода наш взгляд в туалете задерживается. Словно зафиксированная
камера, мы продолжаем смотреть на темное зеркало. Отражение Сиракавы все еще
там. Сиракава - точнее, образ Сиракавы - смотрит на нас из зеркала. Не меняя
выражения лица и не двигаясь, очень пристально вглядывается нам в глаза.
Наконец, отчаявшись, глубоко вздыхает, поигрывает мышцами, крутит шеей. И,
подняв руку, ощупывает лицо. Так, словно хочет убедиться, что существует на
самом деле.
О чем-то задумавшись, Сиракава сидит за рабочим столом и вертит в пальцах
простой карандаш. Тот же карандаш, что Эри Асаи нашла в комнате, где недавно
проснулась. С надписью "Veritech" на боку. Грифель совсем затупился.
Наигравшись, Сиракава кладет его на стол рядом с карандашницей. В ней - еще
шесть таких же карандашей. Но, в отличие от этого, все они заточены до предела.
Сиракава собирается домой. Берет портфель из коричневой кожи, сует в него какието
документы, надевает пиджак. Пакет с туалетными принадлежностями прячет
обратно в шкафчик. Затем поднимает с пола большую хозяйственную сумку, ставит на
стол и начинает одну за другой вынимать оттуда вещи, которые отобрал у китайской
проститутки в гостинице "Альфавиль".
Тонкий кремовый плащ, красные босоножки на низком каблучке. Подошвы безбожно
стоптаны. Расшитый бисером темно-розовый свитер с круглым воротом. Белая блузка
с вышивкой на груди, узкая голубая мини-юбка. Черные колготки. Дешевые розовые
трусики с пошлыми кружевами. Кружева скорее похожи на марлю. Каждая вещь
вызывает не столько сексуальные фантазии, сколько элементарную жалость. На
блузке и трусах чернеют пятна крови. Дешевые часы. Черная сумочка искусственной
кожи.
На лице Сиракавы - удивление вперемешку с брезгливостью. "Что эти вещи делают
здесь?" - словно спрашивает он себя. Само собой, он прекрасно помнит, чем
занимался в номере "Альфавиля". Даже пожелай он об этом забыть, боль в кулаке
напомнит по-любому. Однако сейчас эти вещи отражаются в его глазах как нечто
мерзкое и непотребное. Грязный мусор, бессмысленный хлам. Совершенно не то, что
следует тащить в свою жизнь... И тем не менее он продолжает свой бесстрастный и
кропотливый досмотр, ковыряясь, как археолог, в убогих свидетельствах недалекого
прошлого.
Раскрыв черную сумочку, он вываливает на стол ее содержимое. Носовой платок,
пачка карманных салфеток, пудреница, помада, карандаш для глаз и прочая мелкая
косметика. Мятные леденцы от кашля. Пузырек вазелина, пачка презервативов. Две
упаковки тампонов. Газовый баллончик (который, к счастью для Сиракавы, она
выхватить не успела). Дешевые сережки. Лейкопластырь. Таблетки. Кошелек из
коричневой кожи. В кошельке - три десятки
, которые он вручил ей при встрече, несколько тысячных и горстка мелочи.
Телефонная карточка. Многоразовая карточка для метро. Скидочные талоны в
парикмахерскую. Никакого удостоверения личности. Помедлив, Сиракава достает из
кошелька деньги и прячет в карман брюк. В конце концов, он сам их ей отдал.
Теперь они просто вернулись, и все.
В сумочке он также находит мобильный телефон. Одноразовую "раскладушку" с
предварительной оплатой. Хозяина, понятно, не вычислить. Автоответчик работает.
Сиракава включает питание и выбирает режим "прослушать". Сообщений несколько,
все на китайском. Один и тот же мужской голос. Злая, быстрая речь. Каждое
сообщение предельно короткое. Сиракава, конечно, не понимает ни слова. Однако
дослушивает до конца и лишь затем выключает автоответчик.
Сходив куда-то, он возвращается с бумажным пакетом для мусора, складывает в него
все, кроме телефона, и уминает покомпактнее. Потом засовывает все это уже в
пластиковый мешок, выпускает из него воздух и завязывает на узел как можно туже.
Телефон остается на столе. Сиракава берет его в руку, задумчиво разглядывает,
потом снова кладет на стол. Явно прикидывает, что с ним делать. Может, еще какнибудь
пригодится? Но пока никаких идей в голову не приходит.
Отключив CD-плейер, он прячет его в нижний, самый вместительный ящик стола и
запирает на ключ. Достает платок, протирает очки, снимает трубку рабочего
телефона и вызывает такси. Сообщает свое имя, название фирмы и просит подать
машину через десять минут к служебному выходу. Встает, снимает с вешалки
светлосерый плащ, надевает его и сует в карман мобильник китаянки. Берет в одну
руку портфель, в другую - мешок с мусором. Уже перед выходом оборачивается,
оглядывает зал и, убедившись, что беспокоиться не о чем, выключает свет. Белые
лампы на потолке гаснут все до единой, но полной темноты не наступает: сияние
фонарей и рекламы пробивается с улицы через закрытые жалюзи. Сиракава запирает
дверь и по длинному коридору направляется к выходу. Звук его шагов отдается в
стенах дрожащим эхом. Он протяжно зевает на ходу. Так, словно подводит черту под
очередными сутками своей размеренной жизни.
Лифт привозит его на первый этаж. Сиракава идет по служебному коридору, выходит
на улицу, запирает дверь на ключ. На улице его дыхание тут же превращается в
пар. Не проходит и минуты, как подъезжает такси. Водитель, мужчина лет сорока,
открывает окно и уточняет у Сиракавы фамилию. Его взгляд невольно падает на
мусорный мешок.
- Это не пищевой мусор, пахнуть не будет, - говорит Сиракава. - Я по дороге
выкину.
- Да, конечно, - кивает водитель, открывая дверь
. - Прошу вас.
Сиракава садится в машину.
Водитель, глянув в зеркало заднего вида, подает голос:
- Господин пассажир! А я вас, кажется, уже возил недавно. Помню, в это же время
и отсюда же... Вы, кажется, до станции Экода ехали?
- До Парка Философии
, - уточняет Сиракава.
- Ну точно, до парка, - кивнул водитель. - А сегодня куда пожелаете? Опять туда
же?
- Ага. Пожелаю, не пожелаю - какая разница? Все равно больше возвращаться
некуда.
- Если не надо голову ломать, куда возвращаться, это уже удобно... - говорит
водитель и трогает машину с места. - Но вам, конечно, не позавидуешь. Каждую
ночь на работе так поздно засиживаетесь.
- А что поделать? Проклятый "мыльный пузырь", чтоб его
... Работы все больше, а зарплата все та же.
- Да уж, не говорите. У нашего брата похожая карусель. Сам себе рабочий день
удлиняешь, чтоб концы с концами свести... Но у вас хоть фирма такси оплачивает.
Все какое-то утешение.
- Еще б она не оплачивала, - мрачно усмехается Сиракава. - В такой час и домойто
иначе не добраться.
Тут он кое-что вспоминает.
- Ах да. Чуть не забыл. На ближайшем перекрестке сверните направо, там будет "7Илевен".
Я выскочу на пару минут. Жена просила купить кое-что...
Водитель опять смотрит в зеркальце:
- Господин пассажир! Если направо свернуть, будет одностороннее движение. Потом
объезжать долго придется. По пути еще несколько круглосуточных. Может, дальше
остановимся?
- Нет-нет... То, что жена просила, только здесь продают. Да и от мусора нужно
избавиться.
- Ну что ж, давайте объедем. Мне все равно. Просто счетчик больше намотает, вот
и предупреждаю заранее.
Такси сворачивает направо и через минуту останавливается у магазина. Сиракава
оставляет на сиденье портфель, берет мешок и выходит из машины. У дверей "7Илевен"
громоздится несколько точно таких же мешков. Сиракава бросает в кучу
свой - и тут же перестает различать, куда именно он его выкинул. На рассвете
приедет машина и соберет весь мусор. Пищевых отходов в его мешке нет - значит,
вороны не расковыряют. Он бросает прощальный взгляд на мусор и заходит в
магазин.
В зале безлюдно. Молоденький продавец увлеченно болтает с кем-то по мобильнику.
Под потолком негромко журчит очередной "Саузерн Олл Старз"
. Сиракава проходит к витрине с молоком, берет пакет обезжиренного "Таканаси",
проверяет срок годности. В порядке. Чуть подумав, берет также большую
пластиковую банку йогурта. И тут кое-что вспоминает. Вынимает из кармана
мобильник китаянки. Оглядывается, проверяя, не смотрит ли кто, - и кладет
телефон на витрину с сыром. Серебристый мобильник смотрится на блестящей витрине
очень естественно. Словно украшает ее со дня открытия магазина. Пальцы Сиракавы
отрываются от него, и он становится частью системы "7-Илевен".
Расплатившись на кассе, Сиракава садится в машину.
- Нашли, что хотели? - спрашивает водитель.
- Нашел, - отвечает он.
- Ну, теперь до Парка Философии?
- Да. Я, правда, могу задремать... Вы уж разбудите меня, как подъезжать будем.
- А ничего, если я на заправку заеду? Это по пути...
- Ради бога.
Пристроив на сиденье рядом пакет с молоком и йогуртом, Сиракава скрещивает руки
на груди и закрывает глаза. Вряд ли ему, конечно, удастся заснуть. Но уж больно
не хочется всю дорогу чесать языком с таксистом. Не открывая глаз, он пытается
думать о том, что его успокаивает. О чем-нибудь очень простом, повседневном,
лишенном особого смысла. Но ничего подходящего в голову не приходит. Лишь
абстрактная пустота без объема и цвета - и боль в правой руке. Эта боль
накатывает в ритме ударов сердца, волна за волной. Волны ревут в ушах так
отчетливо, что он удивляется: до океана отсюда чуть ли не сто километров.
Такси останавливается на очередном перекрестке. Большой разъезд, долгая пауза.
Рядом с машиной тормозит мотоцикл - черная "хонда" с китайцем за рулем. Он тоже
ждет светофора. Между китайцем и Сиракавой расстояние чуть больше метра. Но
китаец смотрит вперед и не замечает Сиракаву. А Сиракава, закрыв глаза и утонув
в подушках сиденья, слушает рев океана.
Загорается зеленый, мотоцикл срывается с места и уносится вперед. Такси мягко
трогается и, стараясь не разбудить пассажира, плавно сворачивает налево.
13
04:09 am
Мари и Такахаси сидят на качелях в темном безлюдном парке. Парень удивленно
смотрит на девушку.
- Не понимаю, - говорит он. - Как это - не собирается просыпаться?
Мари ничего не отвечает.
- Что ты имеешь в виду?
Мари смотрит под ноги, явно борясь с собой. Похоже, она еще не готова к этому
разговору.
- Может, пройдемся немного? - предлагает она.
- Давай. Я люблю пешком ходить. Шагай потихоньку, пей больше воды...
- Это что?
- Это у меня такой девиз по жизни. "Шагай потихоньку, пей больше воды".
Мари смотрит на него. "Ну и девиз!" - мелькает у нее на лице. Впрочем, она тут
же об этом забывает и ничего не спрашивает. Поднявшись с качелей, она ступает на
дорожку. Такахаси догоняет ее. Они выходят из парка на ярко освещенную улицу.
- Вернешься в "Скайларк"? - спрашивает Такахаси. Мари качает головой:
- Кажется, читать книги в семейных ресторанчиках мне уже хватит.
- Понимаю, - кивает он.
- А вот в "Альфавиль" я бы, наверное, заглянула еще разок.
- Ну давай, я тебя провожу. Мы как раз репетируем неподалеку.
- Вообще-то Каору-сан сказала "заходи, когда хочешь". Я точно ей не помешаю?
Такахаси качает головой:
- Каору-сан грубоватая, но всегда говорит что думает. Как она сказала, так ее и
понимай.
- Ну хорошо.
- К тому же в это время суток у них все равно затишье. Я уверен, они тебе
обрадуются.
- А у тебя что, еще репетиция? Такахаси глядит на часы.
- Да мы уже всю ночь играли. Сейчас оттянемся напоследок - и по домам...
Они добредают до центра квартала, ближе к станции метро. Прохожих на улице почти
не осталось. Четыре утра - самое мертвое время суток. Тротуары усеяны мусором
всех сортов и оттенков. Пивные банки, истоптанные вечерние газеты, раздавленные
картонные коробки, окурки, пластиковые бутылки. Осколки автомобильной фары.
Рабочая перчатка. Скидочные талоны на какие-то услуги. Лужа блевотины.
Пластиковые мешки, к которым хищно принюхиваются огромные грязные кошки. Пока
все самое вкусное не растащили крысы и пока не выбрались на утреннюю охоту
вороны-убийцы, кошки торопятся урвать свою часть добычи. Большая часть рекламы
погасла, лишь огни круглосуточного магазинчика горят вдалеке. Под дворники
припаркованных автомобилей уже натолкали рекламных листовок. Колонна грузовиков
монотонно грохочет, пересекая железнодорожное полотно. Для водителейдальнобойщиков
этот мертвый час - единственная возможность безопасно выехать из
города. Мари бредет, сунув руки в карманы джемпера и надвинув кепку "Red Socks"
до бровей. Несмотря на серьезный вид, она гораздо ниже своего спутника, и со
стороны парочка выглядит скорее комично.
- А почему ты носишь кепку "Boston Red Socks"? - интересуется Такахаси.
- Подарил кто-то, давно еще, - отвечает Мари.
- Но не потому, что ты фанатка "Red Socks"?
- Я в бейсболе вообще ничего не понимаю.
- Мне тоже бейсбол до лампочки. Футбол - и тот больше нравится, - признается
он. - Но все-таки насчет твоей сестры... Ну, о том, что ты сказала...
- Угу.
- Я не понял. Что значит "она не собирается просыпаться"?
Мари поднимает голову:
- Ты извини, но я не хочу об этом вот так, на ходу. Я понимаю, что странно, и
все-таки...
- Понятно.
- Давай о чем-нибудь другом.
- О чем?
- О чем угодно. О тебе, например.
- Обо мне?
- Ну да. Расскажи о себе. Такахаси задумывается.
- О себе я ничего веселого вспомнить не могу.
- Ну и ладно. Рассказывай грустное.
- Моя мать умерла, когда мне было семь, - сказал он. - От рака груди. Обнаружили
поздно, когда ей уже три месяца жить оставалось. Так что все кончилось очень
скоро. Болезнь распространялась слишком быстро, на серьезное лечение уже не было
времени. А отец уже за решеткой сидел...
Мари снова задирает голову:
- Погоди-погоди. Тебе было семь, твоя мать умирала в больнице от рака, а отец в
это время сидел в тюрьме?
- Ага.
- Так ты что же, один дома жил?
- Ну да... Отца арестовали за мошенничество, посадили на два года. Он тогда
многосторонней торговлей занимался, посредничал - в общем, кучу денег налево
увел. А в молодости участвовал в студенческих бунтах, приводы в полицию были.
Поэтому условного срока ему не дали, сразу в тюрьму загремел. Подозревали, что
он собирал средства для какой-то группировки, но он так и не признался, какой.
Хотя на самом деле никакой группировки не было... Помню, мать меня к нему на
свидание приводила. Очень там стенки холодные... А через полгода после его ареста
у матери обнаружили рак. Срочная госпитализация. Вот так я дома один и остался.
- Кто же за тобой присматривал?
- Как я потом узнал, деньги - и на лечение матери, и мне на жизнь - присылала
отцовская родня. На нем самом родственники давно поставили крест. Но смотреть,
как его семилетний сын в одиночку с голоду помирает, не стали. Отцова сестра,
моя тетка, приходила без особой охоты раз в пару дней. Хотя больше соседи
поддерживали. Стирали, еду покупали, готовили. Мне, конечно, повезло, что я
тогда в Ситамати жил - старый город, где все эти соседские связи работали как
часы... Но, конечно, большую часть времени я оставался один. Сам себе готовил чтонибудь
простенькое, сам в доме убирался как мог, сам в школу ходил... Только я все
это уже плохо помню. Словно и не со мной случилось, а с кем-то другим.
- А отец когда вышел?
- Месяца через три после смерти матери. Учли семейную ситуацию и выпустили
условно. Казалось бы, ничего удивительного, - но я, помню, сначала ужасно
обрадовался. Вот, думал, наконец-то я больше не один. Теперь рядом есть кто-то
большой и сильный. Можно расслабиться. До сих пор хорошо помню, как он вернулся
- на нем был старый твидовый пиджак, такой гладкий на ощупь, от него еще пахло
табаком...
Такахаси вынимает руку из кармана и чешет в затылке.
- Вот только расслабиться не получилось... Очень скоро я почувствовал, что отец
вернулся уже не такой, каким уходил. Не знаю, как лучше сказать... Что-то не
срасталось в душе? Словно меня обманули и подсунули не то. Будто моего
настоящего отца больше нет, а вместо него - ну, чтобы как-то дырку заткнуть, -
прислали кого-то другого, похожего. Я понятно выражаюсь?
- Вполне.
Несколько секунд он молчит, затем продолжает:
- В общем, вот что я тогда ощутил. Мой отец не должен был оставлять меня одного.
Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не должен был оставлять меня в этом мире
совсем без семьи. Не должен был садиться в эту свою тюрьму, что бы у него ни
случилось. Что такое тюрьма - я, конечно, тогда еще не понимал. Семь лет, о чем
тут говорить. Хотя и представлял что-то вроде шкафа в стене, только для людей.
Так вот, не знаю, как остальные люди, но мой отец не должен был садиться туда ни
за что на свете...
На этом он, похоже, заканчивает.
- Твой отец когда-нибудь сидел в тюрьме? - спрашивает Такахаси.
Мари качает головой:
- По-моему, нет.
- А мать?
- Нет.
- Тогда можешь считать, что в жизни тебе крупно повезло. - Он вдруг улыбается. -
Хотя ты, наверное, никогда об этом не думала, правда?
- Как-то в голову не приходило.
- Обычный человек об этом не думает. А я - думаю.
Мари смотрит на него и тут же отводит глаза:
- И что же, с тех пор твой отец больше в тюрьму не попадал?
- А он с тех пор ничего незаконного и не совершал. Ну то есть, может, и
совершал... Даже наверняка. Такой человек. Не может по жизни прямо ходить - вечно
где-нибудь оступится. Но с тем, от чего загреметь можно, больше не связывается.
Крепко, видать, тюрьма его приложила. Да и за нас с матерью, наверное, совесть
терзала, пускай и по-своему... В общем, устроился в фирму, на работу начал ходить,
как все нормальные люди. Правда, бизнес у фирмы сперва как-то странно шел -
никакой стабильности. Семья как на "американских горках" жила. Сегодня на
"мерседесе" с шофером домой прикатит - а завтра сыну велосипед купить не на что.
А бывало, домой приходил в таком виде, будто за ним полночи гнались. На одном
месте спокойно жить не мог, мне чуть не каждые полгода приходилось школу менять.
Оттого у меня и друзей никаких не было. И так лет до двенадцати примерно...
Засунув руки поглубже в карманы, он качает головой, отгоняя мрачные мысли.
- Но сейчас, слава богу, остепенился более-менее. Поколение "бэби-бума", что ни
говори. Крепкие ребята. Мика Джеггера вон даже рыцарским титулом наградили.
Полжизни плясали на самом краю, но в итоге все равно выживали. Подражать,
конечно, не стоит, но есть чему поучиться... Не знаю, конечно, чем он там на
работе занимается. Я не спрашиваю, он не говорит. Но за учебу мою платит
исправно. Когда настроение хорошее, даже на карман денег дает. А иногда такое
вытворит, что не знаешь, куда от стыда за папашу деваться...
- Значит, он снова женился?
- Через четыре года после того, как мать умерла. Да и правильно сделал. Он не из
тех, кто в одиночку умеет детей выращивать.
- И с новой женой у него детей не было?
- Нет, только я. Может, еще и поэтому она меня как своего ребенка растила. За
это я как раз ей благодарен... Если проблема и есть, то во мне самом.
- Какая проблема?
Такахаси смотрит на нее, улыбаясь.
- Видишь ли... Ребенок, которого хоть однажды бросила семья, остается сиротой до
самой смерти. И всю жизнь видит один и тот же сон. Мне в этом сне семь лет. Я
сижу дома один. Поздним вечером, без света. Вокруг никого. Ни в комнате, ни
вообще на Земле. За окнами темнеет с каждой секундой. И я знаю, что в комнату
вот-вот хлынет черная мгла и затопит весь дом... Этот сон никогда не меняется. И
мне там всегда семь лет... В общем, если такую программу однажды закачать человеку
в голову, даже переустановка системы уже ничего не излечит.
Мари молчит.
- Хотя, конечно, я стараюсь специально об этом не думать, - добавляет
Такахаси. - Зачем? Все, что нам остается, - это жить себе помаленьку. Немножко
сегодня, немножко завтра - и так далее...
- Много шагать и потихоньку пить воду?
- Наоборот, - поправляет Такахаси. - Шагать потихоньку, пить больше воды.
- А по-моему, это одно и то же.
Такахаси очень серьезно задумывается, потом кивает:
- Да... Наверное, ты права.
Больше никто не произносит ни слова. Они просто идут по улице. Выдыхая белый
пар, поднимаются по темной лестнице, выходят на узкую улочку и останавливаются
перед гостиницей "Альфавиль".
- Должен открыть тебе тайну, - торжественно заявляет Такахаси.
- Какую?
- Я знаю, что мы думаем об одном и том же, - продолжает он. - Увы. Прости, но
сегодня никак. Я забыл дома чистое белье.
Мари смотрит на него как на сумасшедшего.
- Ну ты даешь, - качает она головой. - Будешь так скучно шутить, я засну на
месте.
Такахаси смеется:
- В общем, часов в шесть я сюда забегу. Захочешь - пойдем вместе позавтракаем.
Тут в одной забегаловке готовят потрясающий омлет... Ты, кстати, ничего не имеешь
против омлетов? Ну, там, боишься рекомбинации генов, или ненавидишь
корпоративное истребление животных, или не позволяют политические убеждения?
Мари задумывается.
- В политике я не разбираюсь, - говорит она. - Но риск всегда остается. Если у
курицы были проблемы - яйца тоже неблагополучные, разве нет?
- Проклятье! - хмурится Такахаси. - Что бы я ни любил - все чревато какими-то
проблемами...
- Но я тоже люблю омлет.
- Да? Ну вот, пойдем и сравним, кто что любит, - объявляет он. - Обалденный
омлет, я тебе гарантирую...
Он машет рукой и бежит на свою репетицию. Мари поправляет кепку и заходит в
гостиницу.
04:25 am
Комната Эри Асаи.
Телевизор включен. По ту сторону экрана стоит Эри в пижаме и смотрит сюда. То и
дело встряхивает головой, откидывая челку со лба. Прижимает ладони к стеклу и
без остановки что-то говорит. Так человек, угодивший в пустой резервуар
океанариума, пытается сквозь прозрачную стену хоть как-нибудь передать
посетителям, что с ним произошло. Только слов не слышно. Ее голос не может
поколебать воздуха по эту сторону стекла.
Тело Эри, похоже, совсем плохо слушается. Руки-ноги двигаются слабо и
неуверенно. Слишком долго она проспала, слишком глубоко. И все-таки она пробует
объяснить, что случилось. Несмотря на страх и растерянность, изо всех сил
старается подобрать какое-то объяснение ситуации, в которой находится. Мы видим,
как отчаянно бедняжка пытается, но не слышим ни звука.
Она не кричит. Не умоляет немедленно бежать и спасать ее. На крик и мольбу не
осталось сил. Да и кричи не кричи - ее голос все равно не долетает сюда, и она
уже сама это поняла.
Ее цель сейчас - обратить в слова то, что видят ее глаза и чувствует тело, и
выразить это как можно понятнее. Наполовину для нас, наполовину для себя самой.
Задача непростая. Девушка двигает губами, как в замедленном кино. Будто говорит
на иностранном языке: короткими фразами, вставляя паузы между словами. И
подчеркивая эти паузы всем лицом. Мы пробуем читать по ее губам, но отделить
паузы от слов нелегко. Реальность утекает меж ее пальцев, словно песок в часах,
и время - не на ее стороне.
Наконец она выбивается из сил и замолкает. На одну тишину накладывается другая.
Эри стучит кулачками по стеклу. Пробует все, что можно. Но мы ничего не слышим.
Ясно одно: Эри видит эту, реальную комнату через стекло экрана. Мы догадываемся
об этом, заметив, как двигаются ее глаза. Ее взгляд перемещается с предмета на
предмет совершенно осознанно. Она смотрит на стол, на кровать, оглядывает
книжные полки. Вот комната, в которой она должна сейчас находиться. Вот -
постель, где она должна видеть весь этот дикий сон. Но стеклянная стена не дает
ей вернуться. По нелепой случайности или по чьему-то злому умыслу она
переместилась во сне сюда, в эту комнату за стеклом, и не может отсюда выйти. В
глазах Эри - одиночество озера, над которыми нависли свинцовые тучи.
К величайшему сожалению (что тут еще сказать?), помочь ей мы не способны. Как
уже сказано, мы здесь - не более чем точка зрения. И не можем влиять на события,
которые наблюдаем.
Но все-таки, думаем мы. Кто такой Человек Без Лица? Что именно он сделал с Эри
Асаи? И куда исчез?
Пока мы зависаем в ожидании ответов, экран вдруг начинает барахлить. Опять
наползают помехи. Силуэт Эри размывается, теряет форму. Заметив, что с ее телом
творится что-то неладное, она испуганно оборачивается и озирает комнату, в
которой находится. Смотрит на потолок, затем себе под ноги. Замечает, как
искривляются ее руки, а тело теряет резкость и цвет. Лицо перекашивает паника.
Что происходит?
Вой помех нарастает. Словно где-то в горах поднимается дикий ветер. В неведомой
цепи, связывающей тот мир и этот, вот-вот оборвется контакт - а с ним и
существование Эри Асаи в этой реальности. Ее тело как реальный объект потеряет
последнюю видимую оболочку.
- Беги!!! - кричим мы, не помня себя. Позабыв главный принцип Закона
нейтрального созерцания. Разумеется, Эри не слышит. И все же, почуяв неладное,
срывается с места и куда-то бежит. Вероятно, к дверям. Ее фигурка исчезает из
телевизора. Экран раскалывают поперечные полосы, изображение темнеет с каждой
секундой. Точно в предсмертной судороге, кинескоп сжимает картинку до маленького
окошка - и комнату затапливает вязкая черная мгла. Информация превращается в My
, пространство теряет измерения, смысл распадается, мир исчезает. И остается
лишь бесчувственная тишина.
Другая комната, другие часы. Круглый циферблат на стене. Стрелки показывают
4:31. Мы - на кухне у Сиракавы. Сам Сиракава, ослабив галстук и расстегнув ворот
сорочки, сидит в одиночестве за столом и поглотает йогурт. Без блюдца, без
стакана - зачерпывает ложечкой из пластмассовой банки и отправляет в рот.
На столе включен портативный телевизор. Рядом с йогуртом - пульт дистанционного
управления. В телевизоре - океанское дно. Странной формы животные ползают тудасюда
по экрану. Красавцы и уроды. Хищники и вегетарианцы. Те, кто жрет, - и те,
кого пожирают. Маленькая исследовательская субмарина, последнее слово "хайтека".
Мощные прожекторы, выносные камеры на ловких манипуляторах. Научнопопулярная
передача "Жи
...Закладка в соц.сетях
