Жанр: Электронное издание
moscsaga
... как бы восьмидесятые годы, общественный застой.
Только уж при самом приближении возникало современное строение, бесконечная и
безликая бетонная стена, на которой иногда можно было видеть приклеенные газеты
или агитационные плакаты.
Редкие прохожие, обитатели близлежащих тихих переулков, старались
проходить, как бы не замечая вечной, глухо бормочущей очереди родственников
"врагов народа". Может быть, иные из прохожих и сами были родственниками "врагов
народа", и стояли где-нибудь в каких-нибудь других подобных очередях, здесь же
никто из них не выказывал никакой симпатии к другим "посылочникам", тем более то
тут, то там в укромных местах переулков можно было увидеть присевшую женщину или
сосредоточенно опустившего голову редкого мужчину: волей-неволей народ выходил
из очереди пописать, нарушая тем самым идиллию лефортовских переулков и дворов.
Книги помогали Цецилии не только коротать время в очередях, но и
отгораживаться от окружающих, то есть не ставить себя с ними на одну доску. Всетаки
кто их знает, что за народ вокруг. Ведь не могли же наши органы совершить
столько ошибок, как в случае с Кириллом, а эти женщины рядом, может, просто и по
случайностям судьбы оказались женами, сестрами, матерями осужденных политических
преступников, а может быть, и ещё не выявленные соучастницы? Поручиться нельзя.
Отгораживаться надо было и от разговоров вокруг, которые нередко велись
совершенно безответственно, даже на грани провокации. Вот это удавалось Цецилии
труднее всего. Хоть сама и не разговаривала, но невольно прислушивалась: в этих
разговорах то и дело проскальзывало что-то относящееся к Кириллу. Вот сейчас,
например, две женщины за спиной шепчутся об осуждении "без права переписки".
"Мой муж осужден на десять лет без права переписки, но я все-таки надеюсь..." -
бормотал плачущий голосок, как бы напрашивающийся на утешение. "Бросьте ваши
надежды, дорогая, - отвечал другой голос, хоть и приглушенный, но почти
вызывающий. - Лучше ищите себе другого мужа. Неужели вы не понимаете, что
означает это "без права переписки"? Они все расстреляны, все без исключения!"
Сквозь сдавленные рыдания первая женщина еле слышно выговаривала: "Но ведь
посылки-то иногда принимают... иногда..." - "Ах, оставьте! Зачем вам этот
самообман?" - безжалостно парировала этот аргумент вторая.
Цецилия вспыхнула, не выдержала, оглянулась. Прислонившись к фонарному
столбу стояли двое - одна молоденькая, худенькая, беззвучно рыдающая, вторая -
круглолицая женщина средних лет, с короткой стрижкой и папиросой. Цецилия, забыв
о своих правилах, взвилась на нее:
- Ну что вы несете?! Что за дерьмо вы тут выдумываете?! Кто вас такой
вонючей информацией снабжает? Если кто-то осужден с лишением прав переписки, это
только то и означает, что ему не разрешается переписываться, и больше ничего! А
вы, гражданка, не слушайте никого! Если у вас посылки принимают, значит, ваш муж
жив!
Молоденькая дамочка плакать перестала, испуганно и часто кивала Цецилии,
как бы говоря: "Да-да, жив, жив, только, пожалуйста, не повышайте голос!" Вторая
же, круглолицая, с вызовом закурив папиросу, молча смотрела в сторону; в ней
чувствовался враг.
Приблизившиеся несколько женщин обменялись понимающими взглядами. Одна
добрая старушка взяла Цецилию под локоть: "Да ты не убивайся, милочка, жив,
значит, жив, все воля Божия. Она повернулась к окружающим, взиравшим на
разгорячившуюся ученую еврейку, и пояснила: - У ей посылки не принимают, вот
какое дело".
Цецилия отдернула руку, ещё более возмущенная: значит, её уже заметили
завсегдатаи этих очередей, значит, уже знают, что... Ах, какой позор уже в самой
общности с этими обывательницами, какой позор!
- Если вас не извещают о смерти родственника, значит, он жив! - выкрикнула
она, все ещё пытаясь держать апломб. - Есть закон, есть порядок, и не надо
распространять вредные сплетни!
Через несколько часов, пройдя все переулочные изгибы, она вышла под сень
километровой тюремной стены, в самом начале которой наклеен был плакат с
огромным кулаком, занесенным над рогатой фашистской каской.
Большие черные буквы доносили до народа уверенное сталинское изречение:
"Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!"
"Сколько силы всегда чувствуется в его словах, - думала Цецилия. - Какая
весомость! Какое было бы счастье, если бы дело Кирилла когда-нибудь дошло до
него, и он отменил бы позорный приговор, и мы вместе с моим любимым отправились
бы на фронт, где и Митенька наш уже сражается, и защищали бы Родину, социализм!"
Висевший над стеной репродуктор пел, как в мирное время: "Утро красит
нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская
земля!" Дело между тем шло не к рассвету, а к закату, за стеной было совсем
темно, женщины изнемогали. Цецилию подташнивало от голода: как всегда, она
забыла прихватить с собой что-нибудь съестное, и, как всегда, нашелся кто-то
добрый, предложил ей печенья. На этот раз это была та самая зловредная
круглолицая баба в берете. Развернув Цецилино любимое "Земляничное", протянула
на открытой ладони: "Ешьте!"
Цецилия взяла один за другим три ломтика дивного рассыпчатого продукта, с
неловкой благодарностью взглянула на женщину:
- Вы уж извините, может быть, я слишком погорячилась, но...
Женщина отмахнулась от извинений:
- Да я понимаю, у всех нервы... берите ещё печенье. Курить хотите?
Цецилия вдруг поняла, что знает эту особу, что она вроде бы даже
принадлежит к её "кругу".
- А у вас, простите, муж тут?..
- Ну, разумеется, я - Румянцева, вы же меня знаете, Циля.
Цецилия ахнула. И в самом деле: Надя Румянцева из расформированного
Института красной профессуры! А муж её был видным теоретиком, ну, как же,
Румянцев Петр, кажется, Васильевич. Его ещё называли "в кругах" - Громокипящий
Петр! Пережевывая остатки "Земляничного", Цецилия поймала себя по крайней мере
на трех грехах: во-первых, вступила в контакт с очередью, хоть и зарекалась
никогда этого не делать; во-вторых, подумала о Петре Румянцеве не как о враге
народа, а просто как об очень порядочном теоретике марксизма-ленинизма; втретьих,
подумала о нем в очень далеком прошедшем времени, "был", как будто
вошедший под эти своды уже не вполне и существует, а значит, и он, её любимый,
её единственный свет в окне, её мальчик, как она всегда его мысленно называла,
тоже не вполне существует, если не...
К окошку она подошла совсем незадолго до закрытия. Там сидела женская
особь в гимнастерке с лейтенантскими петлицами.
- Фамилия! Имя! Отчество! Статья! Срок! - прогаркала она с полнейшим
автоматизмом.
- Градов Кирилл Борисович, 58-8 и 11, десять лет, - трепеща пробормотала
Цецилия, просовывая в окошко свой кулек.
- Громче! - гаркнула чекистка.
Она повторила громче любимое имя с омерзительным наростом
контрреволюционной статьи. Чекистка захлопнула окошко: так полагалось, чтобы не
видели, каким образом производится проверка. Потянулись секунды агонии. Менее
чем через минуту окошко открылось, кулек был выброшен обратно.
- Ваша посылка принята быть не может!
- Как же так?! - вскричала Цецилия. Белая кожа её немедленно вспыхнула,
веснушки придали пожару дополнительно будто потрескивающего огня. - Почему?! Что
с моим мужем?! Умоляю вас, товарищ!
- Никакой информацией не располагаю. Наводите справки, где положено. Не
задерживайтесь, гражданка! Следующий! - бесстрастно и привычно прогаркала
чекистка.
Цецилия совсем потеряла голову, продолжала выкрикивать что-то совсем уже
не подходящее к моменту:
- Как же так?! Мой муж вообще ни в чем не виноват! Он скоро будет
освобожден! Пойдет на фронт! Я протестую! Бездушный формализм!
- Проходите, гражданка! Не задерживайте других! - вдруг резко, со злостью
прокричал сзади голос молодой женщины, что рыдала утром по поводу "осуждения без
права переписки". Очередь зашумела, сзади надавливали. Цецилия совсем уже
потеряла голову, схватилась за полку перед окошком, пыталась удержаться,
визжала:
- Он жив! Жив! Все равно он жив! На зло вам всем!
На шум подошел один из двух дежуривших у дверей брюхатых сержантов,
ухватил шумящую еврейку за оба плеча, рванул, оттащил от окна.
Было уже совсем темно, когда Надежда Румянцева выбралась из тюремной
приемной, и тоже ни с чем, вернее, с тем же, с чем пришла, - с пакетом продуктов
для мужа.
Проклиная про себя "коммунистическую сволочь" (вчерашняя комсомолка, став
жертвой режима, и не заметила, как быстро докатилась до белогвардейских
словечек), она потащилась к трамвайной остановке и вдруг увидела в маленьком
скверике сидящую на скамье, расплывшуюся в полной прострации Цилю Розенблюм. На
коленях у неё были листки, покрытые расплывшимся чернильным карандашом, -
единственное за все время письмо, пришедшее от Кирилла.
Надя присела рядом. Она почему-то сочувствовала этой "оголтелой
марксистке" (опять какое-то антисоветское выражение выплывает неизвестно
откуда), хотя и обижалась, что при прежних встречах в очереди у Лефортово та её
в упор не замечала.
- Ты ещё счастливая, - вздохнула она, - тебе пишут.
Цецилия вздрогнула, взглянула на Надю и вдруг уткнулась ей, малознакомой
женщине, в плечо.
- Это ещё в тридцать девятом, - бормотала она. - Единственное письмо. Одни
общие фразы.
Надя повторила: "Ты ещё счастливая", хотя и слукавила, она от "своего"
получила за три года все-таки три письма. Неожиданно для себя самой она
погладила Цецилию по волосам. Откуда эти телячьи нежности? Обнявшись, обе
женщины в охотку зарыдали.
- Почему они не принимают посылки, Надя? - спросила потом Цецилия.
Румянцева привычно оглянулась, в те времена оглядывался любой советский
человек, перед тем как произнести более или менее энергичную фразу.
- Эх, Циля, может быть, просто не знают, где эти люди. Не удивлюсь, если у
них там такой же бардак, как везде.
Они поднялись и тяжело поплелись к трамваю, словно две старухи, хоть и
были ещё вполне молодыми здоровыми бабами. Не говоря уже обо всем прочем,
система полностью переломала их половую жизнь.
- Война все изменит, - проговорила Надя. - Им придется пересмотреть свое
отношение к народу.
- Может быть, ты права, - сказала Цецилия. - И первое, что мы должны
пересмотреть, это отношение к партийным кадрам.
Они говорили уже совсем дружески и не замечали, что одна называет их
"они", а другая - "мы".
- А тех, "без права переписки", всех шлепнули, - сказала Надя.
- Неужели это правда? - еле слышно прошептала Цецилия, потом заговорила
громче: - Прости мою вспышку, Надя. Нервы на пределе. Однако у Кирилла ведь не
было этой формулировки в приговоре, и вот видишь, все-таки... письмо...
- Да-да, все будет хорошо, Циля, - ободрила её новая подруга.
Они завернули за угол, и тут прямо им по макушкам из какого-то низкого
открытого окна заговорило радио: "От Советского Информбюро. На Смоленском
направлении идут ожесточенные бои. Потери противника в живой силе и технике
растут..."
- Слышишь?! - панически воскликнула Цецилия. - Смоленское направление! Они
подходят! Что с нами будет?
Новое московское небо с аэростатами и лучами прожекторов диким контрастом
стояло над захолустной Лефортовской слободой. Старый Кукуй в ужасе съежился
перед подходом соплеменников.
Глава II Ночные фейерверки
За десять с лишком лет, что прошли с нашего первого появления на
Белорусском вокзале, он основательно изменился, не в том смысле, разумеется, что
ушла куда-то его псевдорусско-прусская архитектура или испарился прокопченный
стеклянный свод, роднящий его с семьей великих европейских вокзалов, а в том,
что вместо мирной, хотя и основательно милитаризированной, атмосферы 1930 года,
в которую мы даже умудрились вплести завитушку любовной интриги, мы оказались
сейчас в августе сорок первого, на перевалочном пункте войны, на базе отправки к
фронту и эвакуации из горящих западных областей.
Как раз к тому моменту, когда уцелевшие Градовы съехались на проводы всеми
любимого Саввы, на дальний путь прибыл поезд из Смоленска, в составе которого
несколько вагонов представляли собой лишь выгоревшие остовы. Сомнений не было -
поезд с беженцами попал по дороге под бомбежку немецкой авиации. Бледные лица
беженцев и раненых красноармейцев, заполнившие все проемы окон в уцелевших
вагонах, медленно проплывали вдоль перрона, словно экспозиция старинной
живописи, однако и в обуглившихся вагонах, на площадках, и среди руин купе
шевелились люди, создавая совсем уже призрачное впечатление.
Перроны и залы ожидания вокзала пребывали в беспрерывном кашеобразном
движении, будто некий повар пошевеливал человеческое месиво невидимым черпаком:
напирали с мешками, разваливались по кафелю вперемежку с содержимым мешков,
вскакивали и неслись, пробирались с кипятком, мочились в углах, потому что
проникнуть всем желающим в туалеты было невозможно. Военные патрули замахивались
прикладами, пробивая себе дорогу. Гвалт, бабьи вопли, рыдания, детский визг,
неразборчивые приказы по громкоговорителю...
Градовы после тишины и безлюдья Серебряного Бора чувствовали себя
ошарашенными. Одна лишь Нина как будто не замечала ничего, весело, влюбленно
подтрунивала над своим облаченным в мешковатую форму со свежими майорскими
петличками мужем.
- Посмотрите на Савку, - взывала она. - Ну, каков?! С каким небрежным
щегольством он носит свой изысканный мундир! Я и не подозревала, что выхожу
замуж за кавалергарда!
Военврач III ранга Китайгородский старался подыгрывать веселому настроению
жены: выпячивал грудь, подправлял воображаемый ус, прохаживался вдоль вагона
"кавалергардовской" пружинистой походочкой, потряхивая длинными ляжками,
побрякивал воображаемыми шпорами. Семилетняя Ёлка самозабвенно хохотала над
вечным комиком папкой. Остальные недоуменно молчали.
Нина, все ещё очень подвижная, очень молодая в свои тридцать четыре - с
некоторого расстояния, ну, скажем, метров с пятнадцати, вообще сходила за
девчонку, - пританцовывала вокруг мужа, теребила его гимнастерку:
- И все-таки чего-то ещё не хватает, не все продумано! Нет аксельбантов,
например!
- Все мы плевали на ваши аксельбанты давным-давно, давным-давно! - басом
пел в ответ Савва строчку песни из популярной пьесы. На душе у него, очевидно,
кошки скребли, но он понимал из Нинкиной буффонады, что ей ещё горше, и
продолжал ей подыгрывать. Подхватывал под руку, жарко шептал на ушко: "Вы
обмишулились, милочка, приняв гусара за кавалергарда, боевого коня за обозную
лошадь!"
В конце концов всех рассмешили. Даже Мэри Вахтанговнa, у которой все чаще
стало появляться на лице выражение застывшей трагедии, улыбнулась. "Экое
паясничество перед разлукой, - подумала она. - Странно. Нет, я их не понимаю,
но, может быть, так легче?.."
Она ещё не успела опомниться после ухода Мити, как вдруг Савва позвонил и
сказал, что уезжает на фронт: назначен главным хирургом дивизионного, то есть
полевого, госпиталя. Даже и глава семьи, даже Борис, несмотря на свои годы, а
ведь ему уже шестьдесят шесть исполнилось, теперь непосредственно связан с
войной, выдвинут снова, как в двадцатые, в прямое руководство медицинской
службой вооруженных сил, получил звание генерал-майора. Непрерывно на совещаниях
и в разъездах, инспектирует медицинское обеспечение фронтов. Она его почти не
видит, никто почти не видит. Вот и сейчас, обещал приехать на вокзал проститься
с Саввой, однако до сих пор не появился, а поезд же может отойти в любую минуту.
Поезд и на самом деле мог отойти в любую минуту, но похоже было и на то,
что он может отойти и через несколько часов, а может быть, и совсем не отойти.
Савва же гнал своих с вокзала, однако они упорно не уходили, топтались на
перроне, сопротивляясь порывам толпы. И его собственные старенькие родители,
мать с отчимом, чудом уцелевшие осколки прошлого, филологи-серебряногорцы, если
только можно сказать об осколках чего-то вдребезги разбитого, что они уцелели, и
Мэри, и непотопляемый дредноут градовского семейного уюта Агаша, и Борис IV,
мужественный подросток, глядящий на него чистейшими, явно отцовскими и
дедовскими, градовскими глазами, выражающий всей своей чрезвычайно крепенькой,
ладной фигурой могучее подростковое желание уехать вместе и в то же время строго
держащий за руку младшую сестру Верулю, в чьих глазах закавказская мягкая ночь
нашла себе пристанище, - трогательная, ей-ей, парочка "сирот" при живых,
запрятанных в лагеря родителях, и совершенно уже невозможная, полностью уже в
репертуаре "комической старухи", хотя ведь ей всего тридцать семь, Цилька
Розенблюм со своим чрезвычайно позитивным папашей Наумом - все не уходили,
толкались вокруг. Господи, как Савва их всех любил и как за всех боялся, экое
жалкое и трогательное сборище человеческого рода! Все уже порядком истомились на
перроне, уже не знали, о чем говорить и как выражать свои чувства отъезжающему,
одна лишь Нинка все теребила своего Савку, то увлекала его в сторону, и там со
смехом они шептались, то возвращала обществу и продолжала шутить над
"кавалергардом". Чем дальше, тем больше в её шутках начинали проскальзывать
ниточки отчаяния.
- Ну, идите, разъезжайтесь уж, наконец! - взывал Савва. - Я устал, пойду в
купе и лягу. Доступ к телу прекращается!
Никто, однако, не уходил. Мэри Вахтанговна тем более заявляла, что с
минуты на минуту подъедет Борис.
генеральскими отворотами, в сопровождении адъютанта. Он шел уверенным,
бодрым шагом, толпа расступалась при виде авторитетной фигуры медицинского
генерала. Мэри Вахтанговна не узнавала своего мужа: с началом войны Борис
Никитич радикальнейшим образом переменился, пропал грустно увядающий, философски
настроенный профессор, появился энергичный, с огоньком в глазах, вечно в
несколько приподнятом настроении деятель обороны.
- Ну, где тут наш военврач? - возгласил Градов.
- Здравья желаю, ваше высокопревосходительство! - гаркнул, вытягиваясь,
Савва.
Они обнялись, потом отстранились, любовно друг друга оглядывая.
- На рысях на большие дела! - восхитилась Нина.
Вдруг пробежало вдоль поезда несколько увесистых красноармейцев, выскочил
железнодорожник с перекошенной щекой: "Через пять минут отправляемся!"
Нина тогда молча бросилась к мужу, обхватила его шею, лепилась в него всем
телом, будто требуя немедленной любви. Все смущенно полуотвернулись. Разлука
подступала.
Строгий юноша Борис IV между тем досадовал: так и не удалось задать Савве
несколько важных вопросов. Смогут ли новые формирования остановить группу армий
"Центр"? Почему бездействуют наши парашютно-десантные части? Правда ли, что танк
Т-34 не знает себе равных в мире и когда, по мнению Саввы, можно ожидать его
развертывания на театре военных действий? И главное, почему мы так быстро
отступаем, отдаем город за городом? Быть может, осуществляется стратегия сродни
кутузовской в 1812 году - заманить захватчика в глубь страны, растянуть
коммуникации, а потом огромным потоком ударить с фланга? На все вопросы лучше
всего ответил бы отец, но его нет, "припухает", как говорят пацаны с трамвайного
кольца, в лагерях вместо того, чтобы вести войну. Дядя Савва, впрочем, тоже
вполне серьезный собеседник, с ним не раз они обсуждали вопросы мировой военной
стратегии, однако Нинка - Боря, не отступая от семейной традиции, называл тетку
в уменьшительном ключе - не дает к нему даже приблизиться.
Вдруг без всяких дальнейших предупреждений, без звонка и без гудка поезд
тронулся. Савва в панике оторвал от себя сену, бросился к вагону, еле успел в
куче комсостава делиться за поручни, прыгнул, повис, ноги поволоклись, зацепился
за чью-то ногу, подтянулся. Часть комсостава, к счастью, всосалась, Савва спешил
закрепиться на подножке, чтобы хотя бы успеть оглянуться, ещё раз, в последний
раз увидеть родные лица, лицо любимой; у него было сильнейшее ощущение, что
именно в этот момент он вкатывает в другой мир, ещё миг - и железная крышка
захлопнется над его молодостью... хотя бы поймать ещё несколько бликов... Он
обернулся, поезд уже приближался к концу перрона, кто-то рядом бежал, размахивая
руками, в щеку рядом дышали перегаром... вдруг мелькнуло лицо юнца с горящими
глазами, да ведь это же Борька... кого же он тащит за руку, да, это она... как я
тебе благодарен за все... волосы упали на глаза... каждый миг с тобой буду
вспоминать до конца, все, начиная с серебряноборских мелких, подернутых льдом
лужиц... твою холодную ладонь, первое прикосновение... ещё бежит, глаз не видно,
горький рот... пятно лица пропадает и снова мелькает из-за голов... сладостный рот в
горькой гримасе... прощай!
- Пошли в купе, - сказал капитан-артиллерист. - У нас там шесть бутылок
водки. Отдохнем напоследок.
Борис Никитич и Мэри Вахтанговна пробирались через зал ожидания на
площадь, где их ждал автомобиль. Адъютант шел впереди, прокладывал дорогу. Сзади
Агаша тащила за руки Бориса IV и Верулю. Мальчик, шепча проклятия, пытался
освободиться, но нянька была неумолима, хотя и делала вид, что это не она его
ведет, а он её, старую и маломощную, да ещё и с девочкой, что он тут главный в
этой связке - мужчина. В конце концов Боря смирился и обратил свое внимание на
окружающий табор. Большинство пожилых людей здесь жевало, как будто боялось, что
где-то в неопределенном "там" пожевать уже не придется. Какая-то смоленская с
характерным аканьем рассказывала о чем-то ужасном, глаза её округлились, щеки
дрожали. "Воеть и падаить прямо-т-таки на нас, ноги-руки отнялися, Господи
Иесусе, ка-а-ак грабанеть по крыше, дым, пожар, а сам-ш-таки уверх ушедши, как
свечка..." Боря догадался, что речь идет об атаке пикировщиков - "штукас".
Неподалеку на полу среди мешков кто-то умудрился развести самовар, там царила
безмятежность. Две девчонки Бориного возраста накручивали патефон. Доносилась
песенка: "Эх, Андрюша, нам ли жить в печали? Не прячь гармонь, играй на все
лады! Посмотри, как звезды засверкали, как зашумели зеленые сады!" Боря
поморщился: песенка, слащавая и как-то странно будоражащая, летела из
вчерашнего, так называемого мирного, времени, из пасторалей НКВД, где никто
против сволочи не дерется, а все безоговорочно подчиняются. К чертям собачьим
такое мирное время! Война вдруг распахнула перед мальчиком огромный новый мир, в
котором образ "сволочи" оформился в германского нациста, с которым можно и
должно драться, как подобает мужчине! Боря, естественно, дико завидовал своему
кузену и ближайшему, другу Мите, который уже ушел на фронт (странно, без особого
энтузиазма), в то время как он вынужден будет ещё столько времени ходить в
осточертевшую школу, где все учителя знают, что он сын "врагов народа", и
смотрят на него либо с мрачной подозрительностью, либо, что ещё хуже, с
затаенной слезливостью. Больше всего Боря боялся, что война кончится слишком
быстро и он упустит свой шанс.
Дед и бабка Бориса IV, проходя через вокзал, тихо беседовали.
- Ах, Бо, нет уже сил на бесконечные проводы, разлуки, аресты... Исчезло из
нашей жизни столько любимых - Никитушка, Кирюшка, Викуля, Галактион, Митя,
теперь вот Савва... Кто будет завтра? Что останется от нашей семьи?
Борис Никитич вдруг поцеловал старую подругу в щеку, взглянул на неё с
некоторой лукавостью:
- А что ты скажешь, Мэри, если вдруг я предложу тебе для разнообразия
устроить какую-нибудь встречу вместо проводов?
Изумленная Мэри Вахтанговна приостановилась, приложила руки к щекам:
- Что ты имеешь в виду, Бо? Что за странный шутливый тон у тебя появился в
последнее время?
Борис Никитич, по-прежнему с очень веселой миной, хлопнул себя ладонью по
рту, потом оба кулака сжал под подбородком, как бы удерживая секрет, с
игривостью некоторой поежился плечами:
- Не буду тебе говорить, нет-нет, преждевременно!
- Что это значит?! - вскричала Мэри Вахтанговна. - Тебе что-то важное
сказали? Где ты был сегодня? В ЦК, в наркомате?
- Нет-нет, это слишком преждевременно...
- Боже мой, Боже мой... - забормотала Мэри Вахтанговна. - Может быть, хоть
Вику отпустят?.. Ты прав, прав, Бо, не надо преждевременно...
Она боялась и подумать о сыновьях, допустила в мыслях только Веронику и
тут же поймала себя на том, что вот ее-то упомянула, значит, с ней-то все же
меньше боится ошибиться, потому что все же она ей меньше дорога, чем свои,
родные, что вот ее-то выпустила вперед, вроде как прикрытье, вроде как заложницу
своей надежды, устыдилась и совсем замолчала.
Они уже выехали на шоссе к Серебряному Бору, когда небо позади, над
Москвой, стало раскалываться огромными вспышками, сквозь шум мотора донесся гром
- ещё одна группа бомбардировщиков прорвалась к столице.
Помощник военного атташе Соединенных Штатов Америки, полковник Кевин
Тэлавер сквозь щелку в шторе затемнения смотрел на Кремль. Посольство
располагалось в солидном с полуколоннами семиэтажном здании советского ампира
прямо напротив крепости, через огромную Манежную площадь, бок о бок с много
повидавшей на своем веку гостиницей "Националь".
Как обычно, по ночам в Кремле было совсем темно, однако время от времени
небо призрачно озарялось пускаемыми с бомбардировщиков осветительными ракетами,
и тогда отчетливо обозначались зубцы стен, проемы бойниц и окон, башни
отбрасывали на купола резкие колеблющиеся тени. Тут же вздымалась в небо стена
заградительного огня, среди туч разрывались шрапнели. Где-то в отдалении,
раскалывая ночь, падала брошенная наугад тяжелая бомба. Немецкие самолеты
кружили на большой высоте, зенитки до них не доставали, однако мешали им
снизиться для прицельного бомбометания. Немцы, по всем признакам, норовили
поразить главные правительственные здания и даже сам идеологический центр
коммунистической империи, крепость Кремль. Пока им это не удавалось, бомбовый
груз сбрасывался над Москвой вслепую, падал на жилые кварталы. Впрочем, третьего
дня, согласно весьма достоверным слухам, одна бомба упала прямо рядом со зданием
ЦК ВКП(б) и убила случайно находящегося в этот момент на улице известного
драматурга Александра Афиногенова, женат
...Закладка в соц.сетях
