Жанр: Электронное издание
mantissa
... времена мы с этим справлялись именно
так.
- Я знакома с вашими взглядами, сестра, благодарю вас. Вы были настолько
любезны, что изложили их нам довольно пространно на прошлом собрании сотрудников
отделения.
Старшая сестра ощетинивается:
- Я должна заботиться о безопасности наших сестер.
[234]
Доктор Дельфи скрещивает руки на груди:
- Я тоже.
- Иногда мне приходит в голову мысль: а что бы подумал доктор Боудлер (86),
если бы он еще был жив? Про то, что делается в нашей больнице во имя медицины.
- Если вы говорите о всех наших новых подходах...
- Ничего себе - подходы! Я-то знаю, как их следует называть! Не больница
стала, а Бедлам (87) настоящий!
- Будьте так добры, пришлите медбрата с носилками!
Старшая и ухом не ведет.
- Конечно, вы думаете, что я всего-навсего старая дура, доктор, но
позвольте мне вам сообщить кое-что еще. Я давно собираюсь поговорить с вами об
этом. Эти стены. Их же не ототрешь!! Грязь - отвратительная, липкая грязь
скопилась в каждой складочке обивки! Они просто кишат септицемией! (88) Это
чудо, что нас еще не одолевают эпидемия за эпидемией!
- Посмотрю, не удастся ли мне организовать парочку - для вас лично, сестра!
Это уж слишком. Старшая гневно подается вперед:
[235]
- И придержите ваш сарказм для кого-нибудь другого, девушка! Через мои руки
прошло больше так называемых молодых специалистов, больно много о себе
понимавших, чем через ваши - тарелок с горячим супом! Ваше поколение считает,
что вам все известно. Могу вам напомнить, что я имела дело с подобными случаями,
когда вы еще пеленки пачкали.
- Сестра!..
Но дракона в юбке остановить невозможно.
- Половина пациентов в этом отделении - просто симулянты. Меньше всего им
нужно, чтобы их по головке гладили недопеченные доктора, только-только со
школьной скамьи...
- Сестра, я прекрасно понимаю, что у вас сейчас очень трудный период...
- Это никакого отношения к делу не имеет!
- Если вы сейчас же не прекратите, мне придется поговорить о вас с
заведующей.
Это не помогает; сестра гордо выпрямляется:
- Миссис Тэтчер (89), чтоб вы знали, вполне разделяет мои взгляды. Как на
дисциплину, так и на антисептику.
- Вы что, пытаетесь показать мне пример дисциплинированности?
[236]
- He вам говорить мне о дисциплинированности! Наше отделение катится в
тартарары с тех самых пор, как вас к нам назначили!
- Полагаю, вы хотите сказать, что оно теперь только наполовину походит на
тот концентрационный лагерь, каким было до моего появления?
Сразу же становится ясно, что эта с такой готовностью предпринятая атака
ведет в ловушку. Старшая сестра направляет взор в пространство над головой
доктора Дельфи и говорит с полной достоинства сдержанностью человека, готового
всадить нож в спину ненавистного коллеги:
- Лучше концентрационный лагерь, чем эстрадный стриптиз.
- Что вы хотите этим сказать?
Сестра по-прежнему вонзает в дальнюю стену буравчики глаз.
- Не думайте, что мне не известно, что происходило в демонстрационном зале
третьего дня.
- И что же там происходило?
- А то вы не знаете! Вся больница об этом гудит.
- Яне знаю.
- Мистер Лоуренс демонстрировал новый метод надреза при мастэктомии (90).
- Ну и что в этом такого?
[237]
- Говорят, он демонстрировал его при помощи хирургического мелка на вашей
груди. Голой!
- Но он вряд ли сумел бы продемонстрировать свой метод на одетой груди! -
Сестра издает носом звук, полный глубочайшего скепсиса. - Я просто случайно
проходила мимо, когда он искал добровольца.
- На глазах у двадцати четырех студентов. И все -мужчины! Если меня
правильно проинформировали.
- И что же?
Глаза сестры, вдруг вспыхнув - если только нечто тускло-серое может
вспыхнуть, - встречаются с глазами врача.
- Говорят, что большинство наблюдавших, кажется, меньше всего изучали линию
надреза.
Доктор Дельфи улыбается - очень тонкой улыбкой:
- Сестра, мне нужно пойти в аптеку, получить две тридцатимиллиграммовые
таблетки дембутопразила. А вы, пока вы тут, может быть, все же сделаете и то,
зачем я вас первоначально вызывала?
В бледно-зеленых глазах за стеклами очков зажигается злобный огонек.
[238]
- Увидим... доктор. Мы еще увидим. - И, сделав этот прощальный выстрел,
обозленная сестра - "доктор" в ее устах прозвучало скорее как плевок, чем
обращение, - уходит.
Доктор Дельфи несколько мгновений глядит ей вслед, затем быстрым движением
упирает руки в бока и поворачивается к пациенту. Смотрит на лежащего без
сознания мужчину. И следующее ее движение оказывается абсолютно не медицинским.
Она отводит правую ступню далеко назад и резко пинает в бок простертое на полу
тело, с такой силой и точностью, что вполне можно предположить - она столь же
хороший футболист, как и боксер. Эффект этого "пинка жизни" сказывается
незамедлительно. Майлз Грин сразу же садится, держась рукой за пострадавший бок;
по виду его никак не скажешь, что он только что выплыл из обморока.
- Это было больно.
- Именно этого я и хотела. Что за гадкую подлянку ты мне подкинул!
- А я думал, она получилась забавной.
Доктор сердито грозит ему пальцем:
- Я вызывала сестру Кори. На его лице появляется выражение абсолютной
невинности, глаза полны удивления.
[239]
- Но я думал, старшая сестра - это твоя идея. Доктор Дельфи мерит его
пристальным взглядом; потом снова отводит ногу назад, и он получает новый, еще
более сильный пинок. Однако на этот раз Майлзу удается парировать самый страшный
удар:
- Ну, это был просто экспромт.
- Ничего подобного! Она была отделана до малейшей реплики! Ты все время
держал ее наготове, точно камень за пазухой. В своей обычной... ты просто
пытался уложить меня на обе лопатки.
- Но ты прекрасно справилась с этим. Он улыбается, она - нет.
- Да к тому же - старшая сестра! Не думай, пожалуйста, что я не поняла, на
что ты намекаешь!
- На что намекаю?
- Да на мою противную настоящую сестру!
- Всего лишь случайное совпадение.
- Да перестань же ты обращаться со мной, как с кретинкой какой-нибудь! Ее
очки меня нисколько не обманули. Я эти бледно-зеленые рыбьи гляделки за милю
узнаю! Не говоря уж об этой ее манере вести себя: я, мол, святее, чем ты, во сто
раз, святее не бывает! Вечно вынюхивает, где тут грязь. Грязь - с ее точки
зрения. Говорит, это ее
[240]
святая обязанность. Моральный долг перед историей. Свинья похотливая!
- Да нет, честно! Я кое-что другое имел в виду.
- А что касается этой инфантильной и совершенно необязательной
непристойности, этой сцены с раздеванием перед... и дело не просто в том, что ты
настолько лишен вкуса, лишен малейшего понимания того, как тебе повезло, что ты
можешь хоть как-то видеть меня, не говоря уже о том, чтобы меня касаться, и...
безнадежно! Я умываю руки. - Она продолжает, не останавливаясь. - Стоит мне
только подумать о бесконечных часах, которые я... и над тем, что... наверное, я
просто сошла с ума. - Он открывает рот, пытаясь что-то сказать, но она торопливо
продолжает: - Двадцать минут назад все могло прийти к абсолютно счастливому
концу. - Он осторожно подносит ладонь к подбородку. - До этого. Когда я просила
тебя позволить мне посидеть у тебя на коленях.
- Тебе просто надо было доказать, кто здесь главный.
- Если бы тебе медведь на ухо не наступил и ты был бы способен различать
тончайшие языковые нюансы, ты заметил бы, что я употребила выражение "приласкать
и поцеловать", несомненно
[241]
сентиментальное и весьма избитое, но тем не менее вполне в данном контексте
знаковое, во всяком случае в кругах лингвистически умудренных, к каковым мы, по
всей видимости, и принадлежим.
- Я заметил.
- Когда женщины говорят это, они хотят выразить свою нежную привязанность.
- Она мрачно смотрит на него. - Полагаю, ты не распознал бы оливковую ветвь,
даже если бы сидел в саду среди олив.
Он откидывается на спину и снова растягивается на старом розовом ковре,
закинув руки за голову; глядит вверх, прямо ей в глаза:
- Твой стилистически весьма интересный синопсис данного сюжета имеет лишь
один недостаток: в нем ничего не сказано о том, что ты нарочно выбрала такой
момент, когда я не мог не отказать тебе.
- Отвергаю это утверждение целиком и полностью. На самом деле это был такой
момент, когда от тебя требовался лишь скачок воображения.
- Сквозь твой обруч.
Она подходит на шаг ближе и яростно взирает на него, скрестив руки поверх
белого халата.
- Послушай, Майлз, пора нам кое-что как следует прояснить. Раз уж ты так
точно сравнил
[242]
себя с дрессированным псом, так и быть, приму участие в дурацкой игре - я
спускаю тебя с поводка. Я понимаю - инфантильный ум должен каким-то образом
высвобождать нецеленаправленную энергию. Но все эти роли, все эти шуточки,
необходимость делать вид, что я даже и не слышала о Цветане Тодорове и о
герменевтике, о диегезисе и деконструктивизме (91), -со всем этим теперь
покончено. Когда речь идет о литературных проблемах, требующих истинной зрелости
и опыта, как, например, конец произведения, решаю я. Это ясно?
- Да, доктор.
- И можешь избавить меня от твоего сарказма. Должна напомнить, что ты всего
лишь абсолютно случайное и преходящее биологическое явленьице и что...
- Что я такое?!
- Ты слышал. Микроскопическое ничтожество, амебоподобный трутень, трупная
муха, заблудившаяся в полете сквозь неизмеримый зал вечности. Тогда как я -
архетип женщины, наделенный архетипическим здравым смыслом, развивавшимся на
протяжении многих тысячелетий архетипическим пониманием высших ценностей. Сверх
всего этого, тебе, как и мне, прекрасно из[243]
вестно, что мое физическое присутствие здесь абсолютно иллюзорно и является
всего-навсего эпифеноменом, результатом определенных электрохимических реакций,
происходящих в правой и, если хочешь знать, патологически гипертрофированной
доле твоего мозга. Более того, - она останавливается, чтобы перевести дух, - нука
убери руку с моей щиколотки!
- Да мне просто интересно знать, есть ли у архетипов щиколотки.
- Только попробуй поднять руку повыше, получишь здоровенный пинок. Какого
еще не получал.
Он убирает руку.
- Итак, ты говорила...
- Вопреки твоим слишком ощутимым недостаткам и несоответствиям, я все-таки
сохраняла слабую надежду, что в один прекрасный день ты сможешь - с моей помощью
- осознать, что самое малое, чем ваш эгоистичный, самонадеянный и надоедноживотный
пол обязан моему полу за все его прошлые...
- Ради Бога, не начинай все сначала!
- ...жестокости, - это немного нежной привязанности, когда мы об этом
просим.
- То есть требуется перетрах?
[244]
Она опускает голову, меряя его пристальным взглядом, потом очень медленно
направляет в его сторону обвиняющий палец, словно пистолет, курок которого она
вот-вот готова спустить:
- Майлз, я тебя предупреждаю. Ты на самом краю пропасти.
- Тогда я беру обратно этот вульгаризм.
- Я сказала, что мне необходимо?
- Нежная привязанность. Постараюсь в следующий раз не забыть.
Она решительно скрещивает на груди руки и глядит на дальнюю стену комнаты.
- Между прочим, пока шла та последняя сцена, я приняла решение. Следующего
раза не будет.
Тиканье часов с кукушкой звучит особенно громко в тишине, спровоцированной
этим "указом". Губы Майлза расплываются в улыбке.
- Кто это сказал?
- Я это сказала.
- Как ты только что изволила меня проинформировать, на самом деле ты вовсе
не стоишь здесь надо мной - ты у меня в голове. Мне не совсем ясно, каким
образом любое решение по поводу нашего совместного будущего может зависеть от
тебя одной.
[245]
Она бросает на него быстрый проницательный взгляд. В глазах его, в его
улыбке светится нескрываемое самодовольное ехидство. Однако никогда еще за всю
долгую историю своего существования, подобная улыбка не стиралась с лица с такой
быстротой. Несколько мгновений он способен издавать только слабое кряканье,
затем резко садится, широко раскрыв от удивления рот. Из положения сидя он
поднимается на колени, яростно водя руками в пустом пространстве, которое только
что, пару секунд назад, заполняла она. Она бесследно исчезла. Он встает на ноги,
в отчаянии снова ощупывая руками воздух вокруг себя. Поспешно оглядывает палату,
приседает, чтобы заглянуть под кровать, потом снова оглядывает замкнутое серыми
стенами пространство.
- О Господи!
Он решительно шагает к двери, рывком отворяет ее, только чтобы вновь
увидеть ту же самую палату, вход в которую загораживает его собственное
отчаянное лицо, венчающее фигуру его оставшегося в одиночестве двойника. Закрыв
дверь, он прислоняется к ней спиной и пристально вглядывается в кровать.
Мгновение спустя он поднимает левую руку и со всей силы щиплет себя за кисть
пальцами правой. Снова оглядывает комна[246]
ту. Наконец сдавшись, он сглатывает ком в горле, откашливается. Голос его
обретает странный, полувопросительный-полуумоляющий тон:
- Эрато... дорогая?
Тишина.
- Сука паршивая!
Тишина.
- Этого не может быть!
- Этого не только НЕ не может быть. Это есть. Голос ее раздается из того
угла комнаты, где стоят стол и стул, но голос совершенно бестелесен. Нет ни
малейшего признака ее физического присутствия.
- Да куда ты подевалась, ради всего святого?
- Туда, откуда мне вообще не следовало уходить.
- Разве можно так поступать? А ты еще рассуждала о том, что я нарушаю
правила...
- Хочу кое-что спросить у тебя, Майлз. Интересно, стал бы ты обращаться со
мной так по-варварски злобно, как в последние час-полтора, если бы я была не
той, что есть на самом деле, а дочерью крестного отца какой-нибудь мафии? Если
бы ты знал, что мне стоит только поднять телефонную трубку и сказать ему пару
слов, как он заключит контракт на твое убийство?
[247]
- А я хочу знать, почему я тебя не вижу?
- У тебя только что развилась небольшая аневризма мозга, то есть
патологическое расширение артерии. К сожалению, это повлияло на центры,
управляющие контактом между волеизъявлением и мысленной визуализацией. Они
расположены вблизи кортекса (92) и часто оказываются легко уязвимы.
Кажется, им овладевает ужас какого-то иного рода. В отчаянии он устремляет
взгляд на пустой стул:
- Я даже не помню, как ты выглядишь!
- Может быть, хотя бы это отучит тебя лезть в те области, о которых ты и
понятия не имеешь. Вроде амнезии.
На ощупь, словно слепой, он пробирается к кровати и тяжело садится в
изножье.
- Это необратимо?
- Уверена, что все литературное сообщество вместе со мной станет молить
Бога, чтобы так оно и было.
- Ты не можешь так со мной поступить. - Голоса больше не слышно. Он
просовывает руку под полу пурпурного халата и прикладывает ладонь к сердцу. -
Мне дурно.
- Ты не ответил на мой вопрос.
[248]
- Мне нужен врач.
- Я - врач.
- Настоящий, реальный врач.
- Если хочешь знать, Майлз, та абсурдно-романтическая роль, какую мне вечно
приписываешь ты, да и весь твой невротический род, не имеет к реальности
никакого отношения. А я, между прочим, получила медицинское образование
психолога-клинициста. И так уж случилось, что моя специализация - психическое
расстройство, которое вы, невежды, именуете литературой.
- Психическое расстройство?
-Вот именно, Майлз. Психическое расстройство.
- А как же...
- С моей точки зрения, ты просто некто, кому необходимо какой-либо
деятельностью освободиться от подавленного ощущения первичной травмы. Как это
обычно бывает, травма оставила у тебя ярко выраженное стремление к
деструктивному реваншу. И - опять-таки как обычно - ты пытался сублимировать это
столь же ярко выраженной тенденцией к вуаеризму и эксгибиционизму. Я встречалась
с этим явлением десятки тысяч раз. Точно так же ты подчиняешься характерной
патологии, когда пытаешься
[249]
справиться с этой невыявленной травмой путем постоянной погруженности в
квазирегрессивную активность, выражающуюся в писании и публикации написанного.
Со всей ответственностью могу заявить, что здоровье твое могло бы значительно
улучшиться, если бы ты полностью и совершенно открыто погрузился бы в те два
вида регрессивной активности, что лежат в самой основе твоей деятельности.
- Стал бы открыто подглядывать в замочную скважину и выставлять напоказ
собственные гениталии?
- Существует профессия, допускающая и даже вознаграждающая подобного рода
активность. Правда, в несколько сублимированной форме.
- А именно?
- Театральная деятельность, Майлз. Тебе надо было бы стать актером или
режиссером. Только, боюсь, уже слишком поздно.
- Лицом к лицу ты не решилась бы так разговаривать со мной.
- Ты так считаешь потому, что всегда с неизбежностью воспринимаешь меня как
суррогат собственной матери, иными словами, как главный объект подавляемого
чувства отторжения, эдипова комплекса, трансмутировавшего в
[250]
Rachsucht (93), то есть потребность в реванше, мести. Мне думается, тебе
давно пора перечитать труды Фрейда. Или другого из моих наиболее талантливых
учеников- Фенихеля. Попробуй прочесть его "Психоаналитическую теорию невроза".
Нью-Йорк, У. У. Нортон и К°, тысяча девятьсот сорок пятый год.
- Да если бы Фрейд хоть раз встретился с тобой, он утопился бы в Дунае!
- Не будь ребенком, Майлз. Ты только снова и снова подтверждаешь мой
диагноз.
- Что ты хочешь этим сказать? Как это- "снова и снова"?
- Не думаю, что мне удастся благоприятно истолковать истинные намерения,
лежащие в основе потребности унижать, хотя бы и символически, женщину-врача. -
Он молчит. Вдруг ее голос раздается гораздо ближе, у самой кровати, прямо за его
спиной: - На самом-то деле, знаешь, это не были удары грома и трезубцы. В нашей
семье всегда верили в целительные силы самой природы.
Он сидит понурив голову; вдруг, без всякого предупреждения, резко
оборачивается и бросается через угол кровати, словно регбист, импровизирующий
перехват, туда, откуда доносится голос. Увы, его правое колено цепляется за
довольно вы[251]
сокий угол больничной койки, и, несмотря на отчаянные попытки удержаться, он
летит на пол. Сердито поднимается на ноги. Теперь выводящий его из себя голос
раздается откуда-то из-под купола потолка, прямо над его головой:
- На твоем месте я бы не стала волноваться. Ведь это не помешает тебе вести
абсолютно нормальный образ жизни. Очень возможно, что гораздо более полезный. В
качестве землекопа. Или мусорщика.
Он устремляет взгляд вверх:
- Знаешь, лучше тебе здесь больше не появляться. Богом клянусь.
-А я вовсе не намерена снова здесь появляться. На самом деле в очень скором
времени твоя аневризма распространится на близлежащие слуховые центры. Ты не
сможешь даже слышать мой голос.
Он почти кричит в потолок:
- Да я буду рад и счастлив, как только ты уберешься на свою грёбаную,
насквозь проссанную гору!
Яркая выразительность этого заявления оказывается несколько подпорченной
тем, откуда раздается ее ответ - голос снова звучит от столика в углу палаты:
[252]
- Я с тобой не совсем еще покончила. Прежде всего мне хотелось бы, чтобы ты
учел, как тебе повезло, что я не попросила папочку устроить тебе обширное
кровоизлияние в мозг. Не стану уделять внимание твоему издевательскому
скептицизму и стремлению высмеять все, что я отстаиваю. Я полагаю, что при
весьма поверхностном уровне твоего интеллекта и общей клинической картине вряд
ли возможно винить тебя за то, что ты весь пропитан дешевым иконоборческим духом
бесталанной и саморазрушительной культуры.
- Да тебе же нравилось все это - до малейшей детали!
- Нет, Майлз. Если мне и удалось создать у тебя подобную иллюзию, то лишь
потому, что я хотела тебя испытать. Посмотреть, каких глубин можешь ты достичь в
своем падении. В тщетной надежде, что ты вот-вот воскликнешь: "Довольно! Я не
могу касаться священных тайн!"
- Господи, попалась бы ты сейчас мне в руки!
- Главное, чего я не могу тебе простить, - это неблагодарность. Я уже давно
не проявляла к своим пациентам такого интереса, как к тебе. А если говорить о
художественной стороне дела, я просто из кожи вон лезла, чтобы, вопреки
собственным естественным склонностям, приспосо[253]
биться к твоему тяжкому, спотыкающемуся, буквалистскому воображению. Теперь,
когда этот эпизод подошел к концу, могу признаться, что абзац за абзацем
заставляли меня издавать молчаливый вопль: да неужели здесь не появится хоть
малейший признак маскирующей метафоры?
- Я тебя сейчас убью!
- И когда я наконец исчезну навеки - а это может произойти с минуты на
минуту, - я хочу, чтобы ты запомнил, как упустил единственный в жизни шанс.
Вместо этого, Майлз, я сейчас сидела бы у тебя на коленях. Между прочим, я могла
бы даже поплакать немножко, чтобы ты почувствовал себя таким сильным, настоящим
мужчиной и всякое такое. Если бы ты подошел ко мне с должным вниманием,
поухаживал бы за мной, как надо... ведь я вовсе не похожа на ту карикатурную,
одержимую старуху пуританку, которую ты втащил сюда без всякой необходимости.
Твои утешительные ласки переросли бы в эротические, я не стала бы противиться
тому, что ты воспользовался бы моим настроением... в подобных обстоятельствах
это было бы вполне правдоподобно, и мы оба, совершенно естественно, оказались бы
в положении, удовлетворяющем нас обоих. И это выражалось бы словом "любовь",
Майлз, а не тем
[254]
отвратительным техническим термином, который употребил ты. Мы слились бы в одно
целое, нежно и страстно прощая друг друга. Весь эпизод этим и закончился бы,
последняя сцена могла бы стереть все ранее нагроможденные нелепости. Но - не
вышло. А ведь мы могли бы... твоя гордая мужественность в глубочайшем единении с
моей самозабвенно отдающейся женственностью вызвала бы на моих глазах новые
слезы, на этот раз - слезы плотского наслаждения.
- О Боже мой!
- Представь только наши слившиеся в предельной близости тела, ожидающие
вечной кульминации! - Голос умолкает, словно осознав, что слишком высоко взлетел
в своих лирических пропозициях; затем продолжает несколько более умеренно: - Вот
что ты разрушил. Теперь это - за пределами возможного. Навеки.
Он мрачно смотрит в тот угол, откуда раздавался голос.
- Поскольку я больше не способен тебя визуализировать, я не могу даже
представить себе, что я такое упустил. - Подумав, добавляет: - А что касается
ожидания вечной кульминации, это больше напоминает обыкновенный запор, чем чтонибудь
иное.
[255]
- Ты просто невообразимо лишен всякого воображения! И всяких чувств к тому
же.
Теперь он скрещивает на груди руки и, с рассчитанным коварством, устремляет
взгляд на пустой стул возле углового столика.
- Впрочем, к твоему сведению, я все еще помню ту темнокожую девушку.
- Не желаю о ней даже и упоминать! И вообще, с самого начала эта идея была
совершенно излишней.
- И как здорово она тебя переплюнула. Что касается внешности.
- Как же ты можешь судить? Ведь ты забыл, как я выгляжу!
- Процесс дедукции. Если она была такая, то ты должна была бы быть иной.
- Но одно вовсе НЕ следует из другого!
Он откидывается назад, опираясь на локоть.
- Я все еще ощущаю ее прелестную темно-смуглую кожу, ее тело - такое
жаркое, плотно сбитое, с такими роскошными формами... Она была просто
потрясающая. - Он улыбается пустому стулу в углу палаты. - Из чего, боюсь, я
должен заключить, что ты, видимо, довольно толста и лицо у тебя одутловатое.
Разумеется, это не твоя вина. Уверен, психиатрия - профессия не очень-то
здоровая.
[256]
- Ни секунды не желаю слушать все эти...
- А ее губы! Словно цветок джаккаранды. Твои-то, видно, пахли греческим
луком или чем-то еще в этом роде. Все возвращается... я вспоминаю, было
совершенно чудесное ощущение, что она и вправду этого хочет, что нет ничего
запретного, что все будет принято... Она была словно великий джаз, Бесси Смит
(94), Билли Холидэй... (95) Думаю, впечатление, которое оставила ты, кем бы ты
ни была, - это прежде всего ханжеская боязнь собственного тела, вечная
неспособность отрешиться, отдать всю себя, просто еще одна холодная как рыба
интеллектуалка; типичная белая американка, родом из первых поселенцев, дама
протестантского вероисповедания, язвительная, как оса, и абсолютно фригидная,
даже если ее вообще кто-нибудь когда-нибудь и...
Руку он увидеть не смог, но пощечина была вполне реальной. Он прикладывает
собственную ладонь к пострадавшей щеке.
- Ты вроде бы говорила что-то про психолога-клинициста?
- Но я ведь еще и женщина! Свинья ты этакая!
- Я думал, ты уже ушла.
Голос раздается от двери:
[257]
- Почти. Но прежде, чем уйти, должна заявить тебе, что ты - самый абсурдный
из всех самонадеянных мужчин, с которыми я когда-либо имела дело. Бог Ты мой, и
у тебя еще хватает наглости... самое главное, чего вы, вселенские петухизадаваки,
так и не сумели усвоить, - это что свободную женщину в сексе обдурить
невозможно. Я бы тебя не включила и в первые пятьдесят тысяч мужиков - даже
здесь, в Англии, в стране, чьи мужчины - если говорить о постели - занимают в
мире самое заднее место, просто славятся этим задним местом - в буквальном
смысле слова. Мне это было видно с первой минуты нашей встречи. Ты просто
зашелся бы от счастья, если бы я была моряком или хористом из хора мальчиков. -
На миг в комнате воцаряется тишина. - Темнокожая девушка! Смех да и только! А с
кем, по-твоему, ты сейчас разговариваешь? Серьезно? Кто, по-твоему, была Смуглая
леди сонетов? Это только для начала. И речь не только о Шекспире. Мильтон.
Рочестер (96). Шелли. Человек, создавший "Будуар" (97). Китc. Г. Дж.Уэллс. -
Голос замирает На пару мгновений, потом звучит вновь, уже не так взволнованно. -
Я даже как-то провела дождливый вечер с Т. С. Элиотом (98).
- Где же это?
[258]
Помешкав, голос отвечает:
- В Лондоне. Только ничего не вышла.
- Почему?
- Это совершенно к делу не относится. - Он не произносит ни слова. - Ну
если тебе так уж необходимо знать, по какой-то совершенно нелепой причуде он
переоделся клерком из бюро по продаже домов. Надел идиотскую шляпу, одолженную у
текстильного миллионщика. Мне было скучно, я устала, а он, откровенно говоря...
ну это не важно. В конце концов, весь раскрасневшись, но по-прежнему
нерешительно, он на меня набросился. И на прощание по
...Закладка в соц.сетях
