Жанр: Электронное издание
livdead
...ло у секретаря райкома, и Малинин не имел оснований
ему не верить. Это был человек, хорошо известный Малинину, обдумывающий
свои слова и не склонный говорить лишнее.
"Может быть, и правда, придется драться на улицах, - думал Малинин, идя
рядом с Синцовым по Плющихе. - А что значит на улицах? А то вот и значит,
что здесь, на улице, на Плющихе! В этом доме - немцы, а в том - мы. Или за
Крымским мостом - немцы, а по эту сторону - мы, не пускаем их к центру. То
и значит, как в восемнадцатом году были уличные бои с юнкерами, только
помножить на сто!"
Он шел, пробуя привыкнуть к этой мысли, но она все равно не
укладывалась в голове.
- Может, завтра сразу на фронт пойдем, - сказал он Синцову после
долгого молчания.
Синцов кивнул. Он шел и думал о том, найдется ли в батальоне для него
винтовка или их будут вооружать прямо на фронте.
Школа ФЗУ, где теперь была казарма коммунистического батальона, стояла
в глубине двора, за высоким кирпичным забором. У забора толпилось человек
двадцать штатских.
- А вот и остальной взвод, - сказал Малинин. - Сперва хотели в райкоме
встретиться, а потом тут сбор назначили. Ближе к делу.
Он с неожиданной молодцеватостью подтянул на плече винтовку и подошел к
собравшимся.
Это были почти все немолодые люди, многие в очках, у некоторых были
рюкзаки, у других - вещевые мешки, у двоих - маленькие чемоданчики, а у
одного даже аккуратно увязанная бельевая корзинка... Трое или четверо были
с охотничьими ружьями, двое - с винтовками, один - с висевшим на ремне
поверх пальто наганом. Все были подпоясаны, и хотя одеты кто во что
горазд, но старались подогнать одежду так, чтобы было ловчее в походе.
Когда Малинин и Синцов подошли, собравшиеся подшучивали над седоватым
мужчиной с бельевой корзинкой.
- Трофимов опять рыбу удить собрался, ишь как его жена упаковала! Там и
харчи на два дня, и "белая головка", и подушечка-думочка... Все как
положено!
- А где твои удочки, Трофимов? Забыл, что ли?
- А-а, Малинин, Малинин пришел! - сразу окликнули Малинина несколько
голосов.
Как видно, его почти все знали.
- Старшой по команде пришел, значит, пора строиться, - сказал кто-то.
- А где Иконников? - пересчитав всех глазами, спросил Малинин. - Не
явился?
- Не придет Иконников, - отозвался человек с корзинкой, которого
называли Трофимовым. - Я заходил за ним, там команда работает, подвал
откапывает... А он в подвале.
- А как они, - спросил Малинин, - дают о себе знать?
- Пока стучат, что живые.
Кто-то невесело усмехнулся, что хуже нет этих подвалов, лучше уж
принимать смерть на своей жилплощади!
- Раз Иконников не придет, значит, все! - сказал Малинин.
Построились по двое. Малинин стал впереди, а Синцов оказался один в
последнем ряду. Так, колонной, и зашли в просторный двор ФЗУ, мимо
часового в гражданском. Он пропустил их, по-свойски поздоровавшись с
Малининым:
- Здравствуйте, Алексей Денисыч!
- Здравствуй, - отозвался недовольный этим штатским приветствием
Малинин.
Он оставил вновь прибывших на дворе и прошел в помещение, к комиссару
батальона, доложить о прибытии.
Не возвращался он долго, минут двадцать. Наконец вернулся, еще более
хмурый, чем обычно.
- Трофимов, - сказал он человеку с корзинкой, - тебя, когда отсутствую,
назначаю старшим по команде. Сообщаю: сегодня назначен день занятий. В
течение дня должны прибыть командиры рот. На взвод сегодня получим
пятнадцать винтовок, а там видно будет. Общие занятия - начало в десять, а
пока можно греться в казарме. Для нас отведена комната девятнадцать,
вторая с правой руки. А ты, Синцов, - Малинин посмотрел на Синцова так,
словно у него болели зубы и каждый произносимый звук доставлял ему боль, -
останься. Пойдем к комиссару.
"Вон оно, начинается", - подумал Синцов.
- Привел, спрашивайте, - все так же хмуро сказал Малинин, когда они
вошли к комиссару батальона.
Комиссар батальона сидел в классе за учительским столом; позади него
была доска, исчерканная мелом.
Малинин присел боком за ученический стол. Синцов стоял.
Комиссар батальона был хорошо одетый человек лет пятидесяти, в толстом
вязаном свитере и темно-синем костюме со старым орденом Красного Знамени.
Рядом на стул были брошены кожаное пальто и пыжиковая шапка. На столе
перед комиссаром лежал маузер с прикрепленной к кобуре серебряной
дощечкой.
- Вы садитесь, - вместо приветствия сказал он Синцову. - Надо подумать,
как с вами быть. А то я заявил - не надо нам таких, - а вот товарищ
Малинин недоволен.
- Ваше дело - приказывать, при чем тут мое неудовольствие! - сказал
Малинин.
- Как приказывать, я еще не вспомнил, - усмехнулся комиссар. - Вот
обмундируюсь, вспомню, тогда начну приказывать. А пока давайте
посоветуемся. Мне товарищ Малинин рассказал в общих чертах вашу историю, -
снова обратился он к Синцову. - Но, может, вы какие-нибудь детали сами
хотите добавить?
У комиссара были зачесанные на косой пробор отливающие сталью сивые
волосы, узкое умное лицо, насмешливо поджатые губы и такие же насмешливые
глаза за дорогими очками в золотой оправе.
- Что ж добавлять, - сказал Синцов, глядя в эти насмешливые глаза. -
Только кишки мотать!
С отчаяния у него это получилось грубо, но как раз его грубость
почему-то произвела хорошее впечатление на комиссара.
- Ну, уж сразу и кишки! Хоть у меня фамилия и немецкая, но я вам не
немец, чтобы кишки мотать. Их вам и так уж помотали, судя по рассказу
товарища Малинина. Но вот в чем мое сомнение, если вы в состоянии его
разрешить - возражайте! Если бы вы были гражданское лицо, то стоял бы
только вопрос доверия: товарищ Малинин доверяет вам, а я ему. Но вы
кадровый военнослужащий, не получится ли, что мы вроде как бы укрываем вас
у себя?
- Э-эх, Николай Леонидович, о каком укрывательстве речь, слушать чудно!
- не выдержал Малинин.
Комиссар блеснул на него очками и продолжал свое:
- Вы находитесь в кадрах и, чтобы объяснить свои прошлые поступки и
вновь получить назначение на фронт, должны явиться в соответствующую
организацию. По-моему, этими вопросами занимается Особый отдел, или
допускаю, что вам следует явиться в прокуратуру округа, поскольку здесь вы
в зоне ее действия. А помещается она - я как раз живу рядом - недалеко
отсюда, на Молчановке. Вот туда и рекомендую явиться. А вашу историю я не
прошу повторять, потому что это все равно не переменит моего решения. Вот
так, все, - тихо, но беспощадно заключил он, и Синцову стало понятно, что
вежливость и гладкость его речи всего-навсего привычная форма выражения.
- Напиши ему хоть сопроводительную, товарищ Губер, - вдруг на "ты"
сказал Малинин. - А то ведь у человека документов никаких нет. Хорошо, в
райкоме он на меня напал, я его в лицо помню.
- Хорошо, - коротко, без неудовольствия, сказал Губер, открыл лежавший
на столе блокнот, вынул из кармана вечное перо, отвинтил его и начал
писать.
- Ваша фамилия Синев? - спросил он, написав две первые строчки.
- Синцов, - поправил его Синцов, - И.П.
- "Синцов И.П.", - повторил Губер, вписывая фамилию, и, написав еще
несколько строчек, расписался, дернул лист из блокнота, согнул его пополам
и отдал Синцову. - Печати у нас нет - на веру! Примут на веру - хорошо, не
примут... - Он пожал плечами.
- Разрешите идти? - спросил побледневший Синцов.
- Пожалуйста.
Синцов со злостью, четко, по-военному, повернулся через левое плечо и
вышел, печатая шаг драными сапогами.
Губер и Малинин остались одни и молча встретились глазами. Малинин
глубоко вздохнул, его душил гнев.
- Говори, Малинин, а то задохнешься, ишь, как тебя выворачивает. Говори
неофициально, приказа еще нет, комиссар я пока только милостью райкома, да
и мы с тобой старые знакомые...
- Формалист ты ласковый, - мрачно прохрипел Малинин. - Как ты только
комиссаром бригады был, не пойму!
- Да еще в Первой Конной, заметь, - усмехнулся Губер. - Но это ведь
когда было! А с тех пор у себя в главке уже десятые штаны протираю.
Пятнадцать лет с иностранцами торгую, испортился... Видишь, как вопросы
решаю.
- Оно и видно. Забыл душу в портфеле, а портфель дома оставил.
- Интересно это от тебя слышать, Малинин. А ты знаешь, как тебя самого
зовут, за глаза, конечно?
- Знаю, - сказал Малинин. - Малинин и Буренин...
- Вот именно, - снова усмехнулся Губер. - Это за то, что у тебя
двадцать лет вся райкомовская арифметика в голове и все вопросы с ответами
сходятся, как в учебнике! А теперь ты вдруг широко жить решил! Война все
спишет, так, что ли? Все порядки побоку? Вот уже от кого не ожидал!
- Ладно, - сказал Малинин. - Испугался того, чтоб он, - Малинин показал
пальцем на дверь, словно там еще стоял Синцов, - все тебе самому
рассказал, испугался, что тогда по-другому решишь, а теперь молчи!
Совестно - так молчи и ко мне не придирайся...
- А что совестно? - сказал вдруг покрасневший и потерявший
защитно-насмешливое выражение лица Губер. - Я поступил правильно: он
военнослужащий, явится в прокуратуру, там решат так, как нужно решить.
- Все и везде сейчас как нужно решают? - прервал его Малинин.
- Ну, все ли, не все, - сказал Губер, - но в военной прокуратуре
сумеют, я думаю, разобраться, и он прекрасным образом и без нас попадет на
фронт.
- Ну и хорошо, ну и молчи, сделал и молчи, не объясняй, - снова махнул
рукой Малинин и, поднявшись со стула, приложив руку к своей черной утиной
кепке, спросил: - Разрешите идти во взвод?
Синцов тем временем уже подходил к зданию военной прокуратуры на
Молчановке. По дороге он два раза развернул и два раза перечитал бумажку,
написанную Губером. Почерк у Губера был такой красивый, решительный,
подпись такая солидная, что бумажка и в самом деле казалась документом,
хотя на ней не стояло печати. "В прокуратуру Московского военного округа",
- было написано на ней, и пониже: "Направление". "Направляется к вам тов.
Синцов И.П. для изложения имеющегося у него личного заявления. Комиссар
коммунистического батальона Фрунзенского района, бригадный комиссар запаса
Н.Губер".
У здания прокуратуры стояла старая "эмка", и в ней дремал военный
шофер. Окна здания были заклеены крест-накрест бумажными полосами, но это
не помогло - половина их была выбита. Синцов толкнул дверь и вошел. Из
вестибюля вели внутрь две двери; у одной стоял часовой, у другой,
приоткрытой, никого не было. Синцов прошел через эту дверь в комнату с
двумя круглыми столами и стульями для ожидающих и двумя деревянными
окошечками в стене. На одном была надпись: "Выдача пропусков", на другом -
"Прием почты", но оба они были закрыты. Синцов постучал, потом постучал
сильнее. Дверь приоткрылась, и в нее заглянул часовой.
- Чего шумите? - окликнул он Синцова. - Нет тут никого, нечего и
стучать.
- Мне нужно пройти в прокуратуру.
- Нет тут никого, не стучите.
- Тогда я к вам обращусь.
- Нечего и ко мне обращаться, - отрубил часовой. - Выходите из
помещения! Пропуск у вас есть?
- Нет.
- Ну и нечего вам тут делать, не пущу... Уходите, ну? - угрожающе
крикнул часовой, и подталкиваемый им Синцов очутился на улице.
"Эмка", в которой сидел шофер, уже уехала, улица была совершенно пуста.
Синцов понял, что снова обращаться к часовому бесполезно, и решил ждать на
улице. Должен же кто-нибудь из работников прокуратуры рано или поздно
подъехать или подойти сюда.
Битый час, содрогаясь на холодном ветру и теряясь в догадках, почему
никто не входит и не выходит из прокуратуры, Синцов ходил взад и вперед по
тротуару перед ее зданием.
Наконец не выдержал и снова вошел в вестибюль; часовой посмотрел на
него тяжелым, подозрительным взглядом и, словно увидев его впервые, зло
спросил:
- Вам чего?
- Может, вызовете ко мне дежурного по прокуратуре?
- Не буду я вам никого вызывать. Здесь не положено расхаживать,
уходите, а не то задержу!
- Задерживайте, - сказал Синцов с полной готовностью.
Но задерживать его не входило в планы часового.
- Уходите, а то оружие применю! - растерянно огрызнулся он. - И перед
домом не шатайтесь: не положено!
При этих словах он даже нагнул вперед винтовку. Синцов равнодушно
посмотрел на винтовку, на направленный на него штык, повернулся спиной к
часовому и, не сказав ни слова, вышел. Оставалось ждать: быть может, все
же кто-нибудь войдет или выйдет... Теперь он уже ходил не мимо дверей, а
мерил шагами тротуар на другой стороне, наискосок от прокуратуры.
Улица словно вымерла. Синцов потерял счет времени и снова зашел в
вестибюль. "Добьюсь, чтобы задержали! Нагрублю, откажусь уйти. А что же
еще делать?"
Он вошел с этим решением, ожидая, что в третий раз столкнется с мрачным
часовым, с которым они уже осточертели друг другу, но часовой за это время
сменился. На посту стоял маленький красноармеец с девичьим чернобровым
лицом.
- Товарищ боец, - сразу вынимая из кармана бумажку и идя прямо на
часового, решительно сказал Синцов, - вот мое направление. Вызовите
дежурного или доложите ему. У меня срочное дело.
Красноармеец принял из рук Синцова бумажку, Синцов отдал ее и сделал
шаг назад. Красноармеец оценил это и, искоса смерив дистанцию между собой
и подателем бумаги, стал читать ее. Несколько секунд уважение к подписи
"бригадный комиссар запаса" боролось в нем с недоверием к бумаге без
печати. Наконец, еще раз искоса взглянув на Синцова, он снял трубку
стоявшего на тумбочке телефона.
- Товарищ дежурный по прокуратуре, докладывает часовой. Тут явился
гражданин с направлением в прокуратуру от бригадного комиссара, фамилию не
разбираю. Просит, чтоб вы спустились на минуту... Есть! Слушаю... Сейчас
придет дежурный, - сказал он Синцову и протянул ему обратно бумагу.
Минут через пять из двери вышел военюрист третьего ранга. Молодой,
худощавый, с блестевшими от воды, только что наспех зачесанными волосами и
с багровым пятном на правой щеке. Кажется, военюрист, перед тем как ему
позвонили, спал за столом, навалясь щекой на кулак. Он прочел бумагу,
вернул ее и посмотрел на Синцова.
- Почему без печати?
Синцов ответил, что в коммунистическом батальоне нет печати. Дежурный
кивнул - это простое объяснение в те дни не могло удивить его.
- Ну, а что вам, собственно, надо в прокуратуре? Почему вас направили?
- Меня направили по моему личному вопросу, - сказал Синцов и оглянулся.
Что ж, вот так, здесь, стоя в вестибюле, и рассказывать все, что он должен
рассказать? - Я попрошу, чтоб вы или тот, кому вы прикажете, уделили мне
полчаса.
Дежурный еще раз посмотрел на Синцова. Лицо этого человека вызывало
доверие - открытое, усталое, честное лицо. Одежда, правда, была сборная,
не по росту и грязная, а сапоги больно уж драные. Но дежурный вспомнил,
что человек пришел с бумагой из коммунистического батальона, и подумал,
что, рассчитывая получить обмундирование, многие, уходя из дому, надевают
что придется. Наверно, честный человек: нечестные люди в такое время
держатся подальше от военных прокуратур. Но слушать то, что ему будет
рассказывать этот человек, дежурный не мог, и отправить его еще к кому-то
тоже не мог, и не мог объяснить причину, по которой он не может сделать ни
того, ни другого.
А причина заключалась в том, что, кроме двух часовых - одного
сменившегося и сейчас спавшего и другого, заступившего на пост, - он,
военюрист третьего ранга Половинкин, был единственным лицом, находившимся
сейчас в помещении окружной военной прокуратуры. Третьего дня, получив
соответствующее приказание, прокуратура передислоцировалась в другое
место, на одну из подмосковных станций. Архив был эвакуирован, а текущие
дела перевезены на новое место дислокации. В прокуратуре уже вторые сутки
оставались лишь пустые шкафы, телефоны, два часовых и он, дежурный,
обязанный направлять по новому адресу тех, кто сюда явится или позвонит и
кому будет положено сообщать этот адрес. Разговаривать с Синцовым здесь,
внизу, дежурный не мог, потому что должен был дежурить наверху, у своего
телефона. Брать его с собой наверх не считал возможным, потому что
каждому, кто поднялся бы на второй этаж прокуратуры, стало бы ясно, что
она уехала! А этого посторонним было вовсе не положено знать!
- Вот что, - сказал дежурный, обдумав сам с собой все возможности, - вы
подождите тут, в комнате, в бюро пропусков. Я нахожусь на дежурстве, не
могу отрываться на выслушивание вашего дела, а тем, кто сможет, я, как они
освободятся, скажу. Или вызовем, или спустятся, поговорят с вами. Пусть он
там подождет, - пальцем показал он часовому на комнату с двумя окошечками.
- Я разрешаю...
- Хорошо, спасибо, - сказал Синцов. - Только я уже, наверно, три часа
жду.
- Что ж, придется еще подождать.
Дежурный не знал, сколько придется ждать Синцову, но его предложение
подождать не было лицемерным. Час назад ему позвонил с нового места один
из начальников и сказал, что скоро вернется сюда с группой работников.
Имея в виду эту группу, дежурный и сказал Синцову "подождите".
Он поднялся к себе, а Синцов стал ждать. Сначала он ждал нетерпеливо,
считая минуты. Потом, потеряв счет, заснул, проснулся и, выскочив в
вестибюль с поспешностью только что проснувшегося человека, сказал
часовому:
- Соедините меня с дежурным!
Решительный тон подействовал на часового, тот набрал номер, вызвал
дежурного и сказал ему:
- Этот, которого вы ждать оставили, просит с вами поговорить. Дать
трубку?
Очевидно, ответ последовал утвердительный, потому что он протянул
трубку Синцову.
- Ну что там? - послышался недовольный голос.
- Товарищ военюрист третьего ранга, - сказал Синцов, - так никто меня и
не вызвал!
- Подождите, вызовут.
- Но ведь мне в часть возвращаться надо, - отчаянно солгал по телефону
Синцов. - У меня самовольная отлучка будет...
Несколько секунд в трубке было молчание.
- Ладно, сядьте там внизу, раз вам так горит, напишите все, что хотели
сообщить прокуратуре, и оставьте. Когда напишете, скажите часовому, он
позвонит, я спущусь, возьму.
Синцов еще несколько секунд продолжал стоять, прижимая трубку к уху.
Оставалось делать то, что сказал дежурный. Ничего другого не придумаешь...
Доверить все бумаге, оставить здесь, а там видно будет.
"А я пойду обратно в батальон", - вдруг решительно и с облегчением
подумал он.
Он нащупал в кармане ватника пачку сложенных вчетверо листов бумаги,
взятых еще в райкоме у Малинина, чтоб написать письмо Маше, вернулся в
бюро пропусков и нашел там ручку с погнутым, но еще годным пером.
Попробовав перо и слив из двух чернильниц в одну остатки чернил, он
разгладил листы, лег грудью на стол и, не останавливаясь и не задумываясь,
стал писать страницу за страницей.
Когда он, дописав восьмую страницу, закончил изложение всех
обстоятельств, на улице уже начало темнеть.
Он хотел перечесть все подряд, но поглядев в окно, махнул рукой и в
самом низу последнего листа написал последнюю фразу:
"Среди всех своих действий считаю неправильными два: что не явился в
Особый отдел части, стоявшей по месту моего выхода из окружения, а вместо
этого уехал, как мною было изложено выше, и что, подходя к Москве, не
обратился на КПП, а обошел его. За достоверность всех изложенных мной
фактов несу всю меру дисциплинарной ответственности".
Он подписался, поставил число, потом перечел последние строчки и после
слова "дисциплинарной" вписал "и партийной".
В вестибюле повторилась прежняя процедура. Синцов попросил часового
вызвать дежурного, тот позвонил по телефону, и через несколько минут
дежурный показался в дверях.
- Написали? - Он взял из рук Синцова листки, сперва взглянул в начало:
верно ли адресовано? - потом перевернул и бегло взглянул в конец. - Где
вас искать, когда ознакомятся, написали?
- Да, в начале. - Синцов показал дежурному то место, где было написано:
"Коммунистический батальон Фрунзенского района в настоящее время находится
по адресу: Плющиха, здание ФЗУ N_2".
Показал и, спохватившись, вытащил из кармана ту бумажку, которой
снабдил его Губер.
- Товарищ военюрист третьего ранга! Напишите на моем направлении, что
меня задержали до вечера, а то ведь отлучка...
Он немного прилгнул: дело было не в том, когда он вернется, ему надо
было, чтоб Губер увидел, что он действительно был в прокуратуре.
- Хорошо, напишу, что находились здесь до восемнадцати часов, - сказал
дежурный.
- И печать, если можно, поставьте!
Дежурный поморщился, - придется подниматься на второй этаж, снова
спускаться и подниматься, - хмыкнул, собираясь отказать, но потом
передумал, - сердце не камень! - забрал синцовскую бумажку, вышел и через
две минуты вернулся.
- Берите! - с раздражением доброго человека, недовольного собственной
добротой, сказал он Синцову.
Выйдя на потемневшую улицу, Синцов развернул бумагу.
На ней не было печати, но был маленький штамп: "Московская окружная
военная прокуратура". Под этим штампом было написано: "Находился в
прокуратуре до восемнадцати часов. 18.Х. с.г.". Потом стояло большое
красивое "П" и уходящий вниз росчерк фамилии, так и оставшейся ему
неизвестной.
Когда вскоре после отбоя первой за вечер воздушной тревоги к Губеру
пришел караульный начальник и сказал, что у ворот стоит человек по фамилии
Синцов и заявляет, что он отлучился из казармы с его, Губера,
увольнительной, а теперь вернулся и должен явиться к комиссару, Губер
усмехнулся, поправил очки и сказал, чтобы этого человека пустили к нему, а
заодно вызвали Малинина.
Синцов зашел к Губеру первым. Малинина еще не было.
- Ну, что, товарищ Синцов, - насмешливо сказал Губер, - военная
прокуратура закрыта на ремонт, или вы не нашли Молчановки, или что еще?
Синцов вынул записку Губера и положил перед ним.
Губер внимательно прочел записку, как будто он не сам ее писал, потом
повернул бумажку наискось и вслух прочел надпись дежурного по прокуратуре:
"Находился в прокуратуре до восемнадцати часов".
- Что ж, выходит, разобрались с вашим делом и отправили вас обратно к
нам? Так, что ли? - подняв лицо от бумажки, спросил Губер.
- Нет. Не так.
- А подробней?
Синцов рассказал об оставленном в прокуратуре заявлении.
- И там вы изложили все, что говорил мне о вас Малинин?
- Все, - сказал Синцов.
- Без утайки?
Синцов пожал плечами, и Губер сам честно подумал, что его вопрос глуп.
Какие там утайки, когда, будь этот человек трусом, он вчера с легкостью бы
дезертировал в глубокий тыл, а будь он ловкачом, наверно, сумел бы
что-нибудь наврать о себе и прибиться к какой-нибудь части. Мало ли сейчас
между Вязьмой и Москвой оказалось людей, потерявших свои части и
утративших документы.
Он даже присвистнул, подумав о том, сколько их, и вдруг улыбнулся
Синцову не насмешливо, как улыбался до этого, а просто так - он умел
улыбаться и просто так, - и сказал:
- Садитесь, сейчас Малинин придет, посоветуемся...
Губер был в хорошем настроении. К ста шестидесяти винтовкам, что были в
батальоне с утра, прибавилось еще пятьсот; теперь батальон был вооружен,
по крайней мере, хоть винтовками, а главное - завтра его перебрасывали
машинами поближе к фронту.
Что будет дальше, Губер еще не знал: не то все батальоны сведут в
дивизию, не то будут пополнять ими другие части. Но, во всяком случае, это
было уже похоже на дело, ради которого по праву старого конармейца он,
Губер, выговорил себе возможность остаться в Москве, эвакуировав свой
главк под командой заместителя.
Малинин вошел, увидел Синцова, по своей неприветливой привычке
исподлобья взглянул на него и хмуро кивнул.
- Вот, пожалуйста... - Губер подвинул ему по столу бумажку, с трудом
скрыв при этом насмешливое выражение глаз. - Один бюрократ написал
бюрократическую бумажку, другой положил на ней резолюцию, а живой человек,
- кивнул он на Синцова, - ходит по замкнутому кругу и не может из-за этих
бюрократов попасть на фронт. Как, по-твоему, - вдруг весело спросил он, -
можно покончить с бюрократизмом, записать добровольца Синцова в твой взвод
- и на том прощай законность и да здравствует партизанщина?! А?
Но Малинин не принял шутки.
- Так как же решили? - сумрачно спросил он.
- Как решили? - все так же весело переспросил Губер. - Бумажка
останется у меня, а он, - Губер кивнул на Синцова, - у тебя. Бумажкой в
случае чего буду оправдываться я, а уж ты будешь оправдываться поведением
товарища Синцова в бою!
Последние слова Губер сказал серьезно, и по контрасту с его обычным
тоном они прозвучали почти патетически.
- Я оправдаю доверие, - сказал Синцов. - Можете быть спокойны!
- А я вообще редко волнуюсь, - поднимаясь из-за стола, сказал Губер
своим прежним насмешливым тоном. Он был человек с романтической стрункой,
но душил ее в себе. Задушил и сейчас.
- Можно идти? - угрюмо спросил Малинин.
- Если не хочешь высказываться, можешь идти.
- А чего ж высказываться? Решили бы теперь по-другому - пошел бы
пожаловался на вас в райком.
- Использовал бы последнюю возможность? - съязвил Губер.
- Вот именно. - Малинин повернулся к Синцову: - Идем!
14
Вторые сутки, как выпал снег. Стоял солнечный день, холодный и ясный.
Малинин шел из роты во взвод; сначала, пригнувшись, перебежал открытое
место по забеленному снегом ходу сообщения, а потом полез напрямик на
небольшую горушку с развалинами кирпичного з
...Поділитися у соцмережах
