Жанр: Электронное издание
livdead
...а, прожившей с мужем полтора года
в Гродно, теперь возвращаться туда на подпольную работу! Вы что, из
семейных соображений, что ли, к нам в школу пошли? Тогда напрасно.
- Нет, конечно, - сказала Маша, отчасти солгав, потому что нелепая
надежда, что она, перебравшись через фронт, сможет если не найти мать и
дочь, то хоть что-то узнать о них, тоже сыграла какую-то роль в ее решении
пойти именно сюда, в эту школу.
С тех пор прошло три месяца, и в конце концов она при всем трагизме
этой мысли все-таки привыкла к тому, что мама и Таня "там" и что, если они
живы, она узнает о них очень не скоро; но зато мысль, что она улетит в тыл
к немцам, так ничего и не узнав о муже, оставалась по-прежнему
непереносимой.
В самом деле, трудно было представить себе, что тогда, в июне, на
вокзале, он пожал через решетку ее руки, намотал ремень полевой сумки,
вскочил на ходу в вагон... Потом, заслонив его, вскочил еще кто-то... И на
этом все, абсолютно все оборвалось...
Она три раза писала запросы, на которые не получила никакого ответа, и
два раза благодаря своему упорству пробивалась в Политуправление: один раз
- сразу после зачисления в школу, еще в июле, другой раз - уже недавно, в
сентябре, специально для этого получив увольнительную на двенадцать часов.
В первый раз, в июле, ей сказали, что у них временно нет сведений о
дислокации армейской газеты "Боевое знамя", в которой служит ее муж. И
этот ответ не только встревожил, но одновременно и успокоил ее: они ничего
не знали не только о Синцове, но и о всей редакции, а вся редакция не
могла же исчезнуть! Не знают, но будут знать! Она оставила номер почтового
ящика школы и просила батальонного комиссара, который принимал ее, чтобы
он написал ей хоть два слова, как только будут первые известия о редакции.
Батальонный комиссар обещал, но за два месяца ничего не прислал.
Кроме батальонного комиссара она оставила свой адрес жившему в их доме
товарищу покойного отца - Зосиме Ивановичу Попкову. Старик Попков взял у
нее ключ от почтового ящика и обещал через день наведываться к ним в
подъезд и, если придет какое письмо, сразу отослать ей. Но за все это
время ей не пришло ни одного письма.
Когда в сентябре она во второй раз пришла в Политуправление, уже к
другому батальонному комиссару, - тот, первый, ушел на фронт, - новый
батальонный комиссар сказал: "Да-да, редакция "Боевого знамени"
благополучно вышла из окружения и ныне действует в положенном ей месте, и
редактор в ней прежний, тот же, что был до войны, Гуреев. Но, к сожалению,
в ответ на запрос оттуда поступил официальный ответ, что секретарь
редакции политрук Синцов из отпуска к месту службы не прибыл".
Два месяца назад Маша, наверно, стала бы убеждать батальонного
комиссара, что этого не может быть, что она сама провожала мужа, когда он
уезжал в Гродно... Но теперь, в сентябре, уже поняв многое из того, чего
она не понимала, да и не могла понимать в июне и в июле, она только
вздохнула и пошла прочь, позабыв даже проститься.
"Не прибыл из отпуска, - значит, не доехал. А что значит "не доехал"?
Если бы попал в госпиталь или воевал в какой-нибудь другой части, написал
бы. Значит, где-то в окружении. Что же еще?"
Так она думала, успокаивая себя, думала, стараясь быть твердой и
отвергая все другие возможности. Но вместе с тем в душе ее жило щемящее
чувство, почти материнское, почти такое, какое она испытывала, вспоминая о
дочери. И когда она ослабевала и давала волю этому чувству, муж - большой,
сильный, широкоплечий человек - казался ей меньше малого ребенка...
И земля и война казались ей тогда невообразимо огромными, и на этой
войне затерялся один, никому не известный, никому не нужный, кроме нее,
маленький человек - ее муж... И то, что из этого огромного далека какая-то
нить вдруг свяжет его, затерянного там, с ней, оставшейся здесь, в такие
минуты казалось ей чудом.
Это чувство испытывала она и сейчас, глядя в медленно движущееся над
грузовиком низкое серое небо. Это небо не хотело ответить ей ни на один ее
вопрос, хотя, казалось, знало все. Маша но знала, но ведь кто-то же знал,
где сейчас он, что он делает, где лежит, что думает. Главное, где он?
"Любовь... - вдруг подумала Маша. - А что такое любовь? Что нам было
хорошо с ним или что я тоскую по нему и, бывает, плачу ночами? Что не хочу
смотреть ни на кого другого? Или что пишу ему письма, которые некуда
отправлять? Да, все это так, и все-таки все это так мало по сравнению с
тем, что я чувствую, что хочу и не умею сказать! Не знаю, не знаю... А
чего я хочу сейчас больше всего? - снова спросила она себя. - Больше всего
я хочу..."
Она задумалась и твердо ответила себе, что больше всего она хочет
сейчас быть там, где он...
"А если там страшно и меня могут убить? Все равно хочу! А если нас
ранит? Все равно хочу, пусть ранит обоих! А если умрем? Все равно, пусть
вместе умрем..."
И, кто знает, может, именно эти мысли и были сейчас, в пожаре войны,
ответом на тот главный вопрос, задумавшись над которым она только что
шептала: "Не знаю... не знаю..."
Маша опять наглухо прикрылась брезентом от задувавшего в кузов ветра и
еще раз повернулась на другой бок. Мысли о муже заставили ее вздохнуть
прямо в ухо подруге, и та, выпростав из перчатки руку, погладила ухо: ей
стало щекотно.
- Хитрая: греешься об меня! - сказала Нюся и сладко зевнула. - Хорошо,
если бы газ горел, зашли бы ко мне, помылись...
- А что же, может, и горит, - сказала Маша.
- Вряд ли. Сводка-то какая, просто ужас!..
И хотя она сказала "ужас", и хотя их обеих, так же как и других
курсанток, прочитавших вчерашнюю сводку со словами "Положение на Западном
направлении фронта ухудшилось", ужаснули и поразили эти слова, но все-таки
всего ужаса этой сводки они еще не поняли.
Их школа жила замкнутой жизнью, жила мыслями, устремленными в недалекое
и опасное будущее там, за линией фронта. Закутываясь на ночь в жесткую
бязевую простыню и пегое казарменное одеяло. Маша думала всегда об одном и
том же - о том, как кончатся эти тихие дни в лесной школе, с занятиями у
доски, со сборкой и разборкой радиопередатчиков, с завтраками, обедами и
ужинами в заведенное время, с ночными шепотами о будущем, и начнется само
это будущее там, за линией фронта. Она думала о том, как в первый раз
придет на явку и какими будут те люди, с которыми ей придется работать:
верными, надежными или вдруг кто-нибудь из них окажется предателем? Она
думала о том, что если попадется в руки к немцам, то ее будут пытать, и
она, что бы с ней ни делали, должна молчать обо всем, что узнала здесь, в
этих тихих домиках детской лесной школы, которая давно уже не лесная и не
детская...
Логика их жизни была такова, что эти мысли о будущем порой невольно
оттесняли у Маши и ее подруг мысли о том, что сегодня делается на фронте.
Они прежде всего и с особенным вниманием прочитывали сообщения из-за линии
фронта о том, как товарищ С. или товарищ К. со своим партизанским отрядом
уничтожили в лесах столько-то фашистов, или совершили налет на фашистский
штаб, или подожгли цистерну с горючим, или минировали дорогу, или сожгли
дом, в котором поселился вернувшийся помещик - барон фон Бидерлинг... Их
мысли больше, чем на сводках с фронта, были сосредоточены на том, что
делается там, за его линией, где они скоро очутятся сами. И проявлявшаяся
в этом доля эгоизма, пожалуй, была простительной, если подумать обо всем,
что им предстояло...
Грузовик круто затормозил. Над самым ухом у Маши за бортом послышалась
знакомая фраза: "Прошу предъявить документы". Ехавший в кабине начхоз
школы интендант третьего ранга Бурылин зашелестел бумагами, потом этими же
бумагами зашелестел тот, кто взял их в руки, и сухой голос, сначала
приказавший предъявить документы, теперь спросил:
- А что у вас в кузове?
- В кузове двое моих военнослужащих, но я старший по команде.
- Это ничего не значит, - сказал все тот же голос.
Маша и Нюся сели, откинув загремевший над головой брезент.
Через борт грузовика заглядывал высокий лейтенант с худыми, обтянутыми
скулами. За спиной его стоял не один, а целых трое патрульных.
- Ваши документы! - сказал лейтенант.
Маша и Нюся достали свои отпускные билеты и предъявили ему.
Он внимательно проглядел их, вернул и, даже не остановив взгляда на
Нюсе, что было большой редкостью, отвернулся.
- Можете следовать.
- Смотри, какой сердитый! - сказала Нюся.
- Целых четверо, - сказала Маша, глядя назад.
Она снова вспомнила о вчерашней вечерней сводке со словами: "Положение
на Западном направлении фронта ухудшилось". И эта сводка, и четверо
патрульных вместо двоих, которые стояли здесь в сентябре, - все это
тревожно кольнуло ее в сердце.
Вдоль обочин шоссе громоздились сваренные из двутавровых балок, еще не
установленные противотанковые ежи. Потом грузовик проскочил мимо
баррикады, оставившей на шоссе узкий проезд, только для одной машины. В
последние дни в школе знали, что Москву укрепляют и даже строят баррикады,
но знать было одно, а видеть эти баррикады, да еще при самом въезде в
Москву, - совсем другое.
- Ложись, а то холодно. - Нюся уже успела улечься на дно грузовика.
Маша с трудом оторвала глаза от шоссе и, накрывшись брезентом, снова
легла рядом с Нюсей.
Трудно сказать, к лучшему или худшему это было, но из-за того, что они,
пригревшись, пролежали под брезентом еще полчаса, пока грузовик ехал от
заставы до Пироговской, они так и не увидели по-настоящему ни окраин
Москвы, ни того, что происходило на них в этот вечер.
Грузовик остановился.
- Ну что, здесь вас, что ли, сбрасывать? - спросил Бурылин, приоткрыв
кабину и постучав ладонью по кузову.
Маша и Нюся, одна за другой, вылезли из-под брезента и, ставя ногу на
колесо, соскочили с машины.
Мимо них по мостовой вразброд, не в ногу, проходила колонна штатских,
вооруженных винтовками людей. Люди были разного возраста, одетые кто во
что: кто в пальто и кепки, кто в ушанки и ватники. Они шли угрюмо, без
песен, некоторые на ходу курили.
- Такие, девушки, дела! - не вылезая из кабины, вздохнул Бурылин. Хотя,
свернув со старого Калужского шоссе, они проехали всего несколько улиц, он
успел увидеть то, чего не увидели лежавшие в кузове под брезентом
курсантки. - Такие-то дела, девушки! - повторил он и подумал о собственной
семье: жене и двух детях, живших на том конце города, у Семеновской
заставы, и о том, что надо успеть втиснуть их ночью в какой-нибудь
уходящий на восток поезд. - Получу продукты на складе и завтра в семь
ноль-ноль подъеду сюда, будьте готовы, ждите прямо на улице.
Грузовик уехал, оставив Машу и Нюсю одних на тротуаре, на углу
переулка.
- Пойдем сразу ко мне, а! - поеживаясь на холодном ветру, попросила
Нюся. - У тебя ведь никого нет.
Маша продолжала следить глазами за уходившей вдаль по мостовой
нестройной колонной штатских людей и, занятая своими тревожными мыслями,
не сразу ответила Нюсе.
- Ну как? - повторила Нюся.
Машин дом был рядом, за углом, а Нюсин - через пять кварталов, и Нюсе
очень не хотелось идти одной.
- Нет, я сначала соберу вещи, а потом приду к тебе, - сказала Маша.
- Ладно, я подожду.
- Нет, ты не жди, иди, я потом приду.
Она отказалась сразу идти к Нюсе не из-за вещей, а из-за того, что
хотела зайти к старику Попкову, узнать, нет ли ей письма. Но она не хотела
объяснять этого Нюсе: объяснять - значило бы говорить о муже, о своей
тревоге за него, значило бы искать душевной поддержки у человека, который
сам нуждался в ней, потому что был не сильнее, а слабее ее, Маши.
- Хорошо, я пойду, - покорно сказала Нюся, робевшая перед Машиной
твердостью.
Сказала, но словно все еще ожидая, что Маша перерешит, нервно закурила
папироску. Она стояла перед Машей, боясь расстаться с ней, высокая,
красивая и стройная даже в своей неподогнанной солдатской шинели и слишком
широких кирзовых сапогах.
А Маша внимательно смотрела на нее и чувствовала рвущую сердце нежную
жалость к этой Нюсе с ее красивым-и, как Маше казалось, безвольным лицом,
с ее длинной и гибкой - сразу и сильной и слабой - девичьей фигурой.
Глядя сейчас на Нюсю, Маша подумала о том, о чем думала уже не раз: что
она старше и сильней Нюси, старше и сильней еще и тем, что она замужем,
что у нее есть муж, ребенок... Да, есть, хотя она ничего не знает о них.
Глядя сейчас на Нюсю, Маша подумала о том, о чем и Нюся и другие
девушки иногда вспоминали в разговорах между собой: что их ожидает, если
там, в тылу, они попадут в руки немцев живыми, не успев покончить с собой?
Маша чуть не вскрикнула от этой мысли, но сдержалась и вместо всего, что
подумала, сказала своим чистым и спокойным, печально зазвучавшим голосом:
- Какая ты красивая, Нюся! - И вспомнила, что именно эти слова говорил
ей Синцов, любуясь ею, совсем не такой красивой, как Нюся, говорил ей даже
тогда, когда она вот-вот должна была родить Таню и когда она - Маша это
наверное знала - была вовсе не красивая. И, вспомнив это, она с тревогой
подумала уже не о Нюсе, а о себе, о своем будущем полете в тыл к немцам и,
рассердившись на себя за эту трусливую мысль, резко, почти грубо сказала
Нюсе:
- Ну, иди, что ты стоишь!
Сказала и пошла в свой переулок.
Минуя знакомое парадное, она мельком заметила, что двери распахнуты
настежь, и вошла во двор. Во дворе не было ни души, а все окна были
слепыми от черных полотнищ маскировочной бумаги. Около дальнего седьмого
подъезда, где на верхнем этаже жил Попков, Маша чуть не упала,
споткнувшись о выброшенный во двор тюфяк.
На лестнице было черно, как в трубе. Добравшись до верхнего этажа, она
долго шарила кнопку звонка, но так и не нашла и стала стучать в дверь. За
дверью не отвечали. Потом раздался хриплый голос Попкова:
- Кто там?
- Это я, Зосима Иванович, Маша.
Она до сих пор, по детской привычке, робела перед сварливым стариком.
Старик ничего не ответил, ноги его прошлепали в комнаты и обратно к
дверям. Он долго возился с засовом и цепочкой и наконец открыл дверь.
- Заходи. Один я, недомогаю.
В коридоре свет не горел, и Попков сразу проводил Машу в столовую. В
этой же столовой стояла большая никелированная кровать со смятой постелью.
После смерти жены Попков вместе с кроватью перебрался в эту комнату, а во
вторую пустил жить женатого сына.
- Садись! Чего стоишь? - Попков мимоходом оправил постель и сам первый
сел за стол, придерживая у горла старую, когда-то выходную шубу с вытертым
барашковым воротником, надетую прямо поверх белья.
Маша села напротив него за знакомый стол. Как она себя помнила, точно
такой же стол стоял у них в квартире. Машин отец и Попков в одно время и в
одном магазине купили два таких обеденных раздвижных стола, когда вместе
вселялись в конце двадцатых годов в эти первые рабочие квартиры.
- Ну, что скажешь? - спросил Попков, глядя на Машу и поглаживая ладонью
свою бритую голову с заметно отросшим вокруг лысины седым ежиком: в
квартире было холодно, и голова у него мерзла.
- Что же я скажу? - Маша пожала плечами. - Думала, может, вы мне что
скажете.
- Сказал бы, да нечего. Пустой твой ящик, вчера выходил, глядел.
Маша вздохнула так, словно задула огонек.
- Что вздыхаешь? - ворчливо сказал Попков и сам глубоко вздохнул. -
Недели две ящик твой не глядел - в больнице лежал с ущемлением грыжи, - а
вчера поглядел. Пустой, - повторил он.
- А где ваши?
- Уехали. Завод-то эвакуировали...
- А вы что же?
- Говорю тебе, с грыжей лежал! Малость поподымал лишнего - вот и
нажил...
Попков вышел на пенсию еще три года назад, но с начала войны вернулся в
цех.
- Что же теперь, за ними поедете?
Но старик покачал головой.
- Ждать да догонять - хуже нету. Где-нибудь тут пристроюсь, в
каком-нибудь оставшемся заводишке, мины точить. Раньше бы уехал, а сейчас
душа не лежит. Беглецов из Москвы и без меня многовато. Да ты сама по
улицам шла, видала. Утром вышел хлеба купить, поглядел на это бегство и
плюнул: тьфу ты господи!..
Попков любил называть вещи своими именами.
- На дворе - стыдно сказать - матрацы валяются, пух летит, как при
еврейском погроме. Нет, я теперь из Москвы ни шагу, из принципа! - Он
закашлялся, залез рукою под шубу и потер грудь.
- Вы, по-моему, и сейчас нездоровы, Зосима Иванович.
- Так, простыл чего-то. Только выписался и разом простыл. Одно к
одному... Уехал завод в город Миасс. Есть, говорят, такой город в
Челябинской области, сын приходил, говорил, когда я в больнице лежал. А
где точнее - хрен его знает, по карте искал-искал, так и не нашел. Вот до
чего дошли! Коренной завод наш, московский, в такую дыру закинуло, что
даже на карте ее нету... Ты чего прибыла-то? - поднял он глаза на Машу. -
Если за письмами, так я - будут - отправлю. В бега не ударюсь, не бойся.
Как в доске ржавый гвоздь, буду сидеть тут до победы и одоления... Или,
думаешь, немец Москву возьмет?
- Что вы, Зосима Иванович! - Маша даже вскрикнула от неожиданности
этого вопроса, и старик понял, что мысль эта не приходила ей в голову.
- А что, очень даже просто, - радуясь ее уверенности, но по привычке
поддразнивая, сказал Попков. - Поглядела бы, как сегодня днем тут
некоторые ходу давали! Я одного приостановил, спросил - дюжий такой
мужчина: "На отъезд разрешение имеешь?" Так он за все карманы сразу
схватился, бумажонками полтротуара засыпал. А кто я ему? Почему испугался?
Значит, нет у него ничего за душой, кроме дрожи в поджилках!
Старик вытащил из-за пазухи руку и сердито махнул ею по столу, словно
сгребая невидимый глазу сор.
- Ну, а ты? Не за письмами, так что?
- На днях на фронт нас отправляют, зашла кое-какие вещи взять, -
соблюдая правила школы: ни с кем не делиться своими тайнами, сказала Маша.
- Значит, и вас на фронт? А кто же вы есть такие?
Маша молча смотрела на него.
- Ладно, не отвечай, коли не вправе! - без обиды сказал Попков. -
Только в одном меня успокой: что же, у вас весь такой батальон, женский,
как при Керенском? Или и мужики есть?
- Есть. - Маша невольно улыбнулась.
- Ну и слава богу! Значит, до этого дело у нас не дошло еще. - Попков
вздохнул и долго молчал, словно колебался, заговорить ли ему с этой мало
еще чего видевшей и знавшей в своей жизни девчонкой о том самом для него
важном, о чем он неотступно думал все последнее время. Но говорить об этом
сейчас, кроме Маши, ему было не с кем, а молчать он больше не мог. - Я с
одним полковником в больнице лежал - хотя и с фронта, а не раненый, тоже,
как у меня, грыжа просто. Оказывается, это и на фронте не отменяется.
Спрашиваю я его: "Ну, скажи ты мне, что это за такая за "внезапность"? Где
же вы были, я ему говорю, - военные люди? Почему товарищ Сталин про это от
вас не знал, хотя бы за неделю, ну за три дня? Где же ваша совесть? Почему
не доложили товарищу Сталину?"
- И что же он вам сказал? - Маша сама уже много раз задавала себе этот
мучительный вопрос, но еще никогда не задавала вслух так прямо и
бесстрашно, как это делал сейчас Попков.
- Чего сказал? А ничего не сказал. Нагрубил мне, старику. А тебе,
наверно, все понятно? - усмехнулся Попков. - Меня тут одна молодая барышня
с нашего двора в прошлом месяце за длинный язык воспитывала: все ей
понятно было. А сегодня с чемоданом в руках так через двор ударилась,
бедная, аж ноги подламывались. Если и тебе все про все понятно, тогда бог
с тобой, лучше молчи.
- Не знаю я, Зосима Иванович. Мы ведь полтора года прожили почти на
границе, в самом Гродно, и кто же из нас не думал там о войне?! Конечно,
все думали! А потом как ослепление какое-то перед самой войной маму с
Таней там оставить! Я не знаю, как другие, я просто о себе и о муже думаю:
как же мы могли это сделать? Не знаю. Даже теряюсь, когда думаю об этом.
- А теперь я тебе скажу, как я понимаю, - после долгого молчания строго
и даже торжественно сказал Попков. - Какая такая была "внезапность", я не
знаю - не моего ума дело. Когда за стенкой гости придут, на стол собирают,
и то людям слышно! А как это так, чтоб под боком целое войско собрали - и
не слыхать, не знаю! Но я другое скажу. Что обсчитались мы, какая у немца
сила, - это верно. Что сила у него огромная, тоже верно. Потому он и пошел
прямо с границы ломать нас. - Попков положил руки перед собой на стол и
всем телом подался к Маше. - Ты уже не маленькая, кое-что помнишь и на
своем веку. Скажи мне хотя бы про свой век: как ни тяжело нам было, а
пожалели мы когда-либо чего-либо для Красной Армии? Было когда такое, что
надо на Красную Армию дать, а народ бы не дал? Нет, ты отвечай! Было такое
или не было?
- Не было, - сказала притихшая Маша.
- А теперь я так понимаю, что не все у Красной Армии есть, чему надо
быть! Подумать, сколько времени не можем фашиста остановить! А теперь я
спрашиваю и прошу за это к ответу: а почему же нам не сказали? Да я бы на
самый крайний случай и эту квартиру отдал, в одной бы комнате прожил, я бы
на восьмушке хлеба, на баланде, как в гражданскую, жил, только бы у
Красной Армии все было, только б она с границы не пятилась... Почему не
сказали по совести? Почему промолчали? Прав я или нет?
Маша не знала, прав или не прав сидевший перед ней и говоривший, нет,
уже не говоривший, а кричавший все это Попков. Но, несмотря на всю горечь
того, о чем он кричал ей, она чувствовала в его душе такую силу, которая
заставляла ее и себя чувствовать сильной, готовой на все - на баланду, на
восьмушку хлеба, - да что там на восьмушку хлеба! - на любой бой, на любую
смерть, только бы исправить, переделать все по-другому, чтобы не немцы шли
на нас, а мы на немцев!
- Ничего, Зосима Иванович! - радуясь нахлынувшему на нее чувству, почти
весело сказала Маша. - Мы еще свернем им шею.
- Спасибо, разъяснила старому дураку! - недовольно отозвался Попков. -
Кто в конце концов сверху будет, а кто под низом, не хуже тебя знаю! А вот
почему сейчас уже какой месяц под низом?..
- Но почему, почему под низом? - сказала Маша, даже растерявшись от
нового натиска старика. - Идут бои, конечно, тяжелые...
- Что идут бои, в сводках читаю, - продолжал гнуть свое Попков. - Здесь
их побили, тут пленили, там остановили... И при всем том третьего дня
Брянск и Вязьму отдали! Так как же это выходит: сверху или под низом, как
это по-вашему, по-военному? Ты военная - вот и ответь!
Маша ничего не успела ответить ему: за окном разом близко ударили
зенитки.
- А я думал: чего они сегодня припоздали? - спокойно сказал Попков и,
поглядев на старые, еще дореволюционные ходики, встал и спросил: - Пойдешь
в убежище?
- А вы?
- А ну его! Там как глухарь внутри котла сидишь, а сверху молотит и
молотит. Решил: лучше дома быть... Так как, пойдешь или нет?
- Нет, я тут с вами пережду.
- Тогда давай свет погасим, а штору вздернем, - сказал Попков,
обрадованный тем, что Маша осталась. - Я тут в прошлую ночь сидел у
окошка, смотрел. Интересная картина!
Прихватив у горла ворот шубы, он дошел до выключателя, погасил свет и,
шаркая в темноте ногами, поднял бумажную штору.
Маша присела на подоконник, рядом со стариком. Квартира была на верхнем
этаже, дома кругом были невысокие, и перед глазами открывалось целое небо,
в котором все клокотало, гремело и стучало тысячами молотков. Это небо
было словно одна громадная черная, натянутая над всем городом простыня,
которая каждую секунду с треском лопалась в тысяче мест, и всюду, где она
лопалась, вспыхивали шарики зенитных разрывов.
Совсем близко, за домом, раскатисто била зенитная батарея, от времени
до времени своим грохотом перекрывая все остальные звуки, а между ее
залпами, словно в испорченном радио, обрывками слышалось высокое гудение
самолетов. Несколько раз дом вздрагивал от разрывов бомб, где-то невдалеке
вспыхивали и погасали языки пламени.
Потом Маша услышала, как что-то звякнуло совсем рядом.
- Осколок от снаряда, - сказал Попков. - Об балкон. - И, повернувшись к
Маше, добавил: - Может, отойдешь, а то залетит, как бы стеклами не
порезало...
Маша, ничего не ответив, продолжала смотреть в небо.
- Да, зенитная оборона серьезная, задаром сквозь нее не пробьешься, -
проговорил в один из моментов относительной тишины Попков, и, словно
подтверждая его слова, высоко в небе, между желтыми шариками зенитных
разрывов, вспыхнуло большое, необыкновенно желтое пятно, потом сделалось
из бесформенного пятна желтым углом, потом полукрестом и, разваливаясь на
маленькие гаснущие пятна, полетело вниз, в темноту.
- Сбили! - закричал Попков.
Зенитный огонь начал затихать, желтые шарики лопались все реже и реже,
а скрещенные на куполе неба руки прожекторов стали одна за другой
отваливаться к горизонту.
- Одна волна прошла. - Попков продолжал смотреть в окно. - Вот так
ночью кажется - Содом и Гоморра, а утром выйдешь на улицу - только кое-где
курится. Здесь дом, там дом, а Москва цела!
При этих словах Попков опустил штору, и они на минуту остались в полной
темноте.
- Ну ладно, война - это преходящее, - сказал Попков и зажег свет. -
Может, чаю с тобой попьем?
Маша поблагодарила и отказалась. Нюся ждет и, наверное, даже волнуется.
Надо скорей захватить вещи и идти к ней ночевать.
- Спасибо, Зосима Иванович! Я в другой раз как-нибудь!
- А когда в другой раз? - строго спросил старик.
Она пожала плечами:
- Не знаю.
- Ладно, иди! - Попков захлопнул за Машей дверь
...Поділитися у соцмережах
