Жанр: Электронное издание
livdead
...аю!" Нет, он пойдет именно туда, где по
долгу службы обязаны проверить все, от начала до конца, и пойдет теперь
же, не откладывая! Пусть проверяют! Если могут. А если не могут, - пусть
пошлют в строй и проверяют в бою!
Он спустил ноги с лавки, надел сапоги, ватник и шапку и, переступив
через мирно посвистывающего во сне Ефремова, вышел в сени. Из вторых
дверей на пол ложилась слабая полоска света. Синцов распахнул дверь и
вошел в соседнюю комнату. Старший лейтенант спал ничком, уткнувшись в
подушку, положив грязные сапоги на обрывок газеты. Ремень с кобурой лежал
рядом с ним на табуретке, а планшетка - на столе. Лампа еще горела,
закоптив все стекло.
- Старший лейтенант, - окликнул Синцов и, не сбавляя голоса, повторил:
- Старший лейтенант!
Но старший лейтенант спал как убитый.
Сначала Синцов хотел разбудить его и сказать, что сам намерен сейчас
же, немедля, идти в Особый отдел, с конвоем или без оного - это уже как
заблагорассудится товарищу старшему лейтенанту. Но, окликнув его два раза
и не разбудив, передумал. Подойдя к столу, он не спеша открыл планшетку,
вырвал листок из лежавшей в ней полевой книжки, вытащил оттуда же из ушка
заботливо очиненный карандаш, написал несколько слов и, взяв с табуретки
тот самый пистолет, за который в разговоре с ним хватался старший
лейтенант, положил пистолет поверх записки. Уже подойдя к дверям, он еще
раз окинул насмешливым взглядом всю эту картину: спавшего без задних ног
старшего лейтенанта, догоравшую лампу, записку с положенным поверх нее
пистолетом...
"Да, попади к тебе настоящий диверсант, плохо бы тебе пришлось!"
На улице уже светало, дорога поднималась от выселок вверх по косогору,
и там версты за две серели крайние дома деревни. Ефремов как раз
рассказывал о том, как он в темноте топал в эту гору; колебаться, куда
идти, не приходилось.
Пройдя с километр, Синцов посторонился, чтобы пропустить несшуюся
навстречу полуторку.
"Может быть, как раз за старшим лейтенантом", - усмехнулся он тому,
какая будет кутерьма, когда проснется старший лейтенант, и пошел дальше.
Ефремов проснулся, услышав, как возле дома гудит машина. Вскочил,
откинул мешок, которым было занавешено окно, - на улице было уже светло, -
и, обернувшись, увидел, что политрука нет на месте. Он заглянул в соседнюю
комнату: не зашел ли политрук к старшему лейтенанту? Но старший лейтенант,
тоже услышавший гудок, лежал в комнате один, еще мыча сквозь сон и в два
кулака протирая глаза.
Ефремов выскочил на улицу, подумал, что политрук вышел "до ветру",
обошел вокруг дома, даже окликнул несколько раз: "Товарищ политрук,
товарищ политрук!", но никто не отвечал ему.
Тогда, немного помедлив в сенях, но не слишком, потому что докладывать
предстояло неотвратимо, он вошел в комнату.
Старший лейтенант сидел на койке и все еще протирал глаза.
- Ну что, машина пришла? Я не ослышался?
- Нету политрука, - вытянувшись, сказал Ефремов.
- Как нету?
- Нету! И на улице нету, нигде нету, - сказал Ефремов.
- Вот! А называются особисты! Ушел! Ушел, сволочь, диверсант!.. -
торжествующим от чувства своей правоты голосом закричал старший лейтенант
Крутиков, и лицо его в эту секунду было настолько же счастливым, насколько
несчастным выглядело лицо Ефремова...
В этот момент они оба еще не заметили записки Синцова.
Записка была обнаружена, когда жестоко обруганный Ефремов уже вышел из
комнаты, а старший лейтенант Крутиков хватился своего пистолета.
Растерянно отодвинув его в сторону, он несколько раз подряд прочел
записку, радуясь только одному: что Ефремов, слава богу, уже вышел. В
записке стояло всего четыре слова: "Ушел в Особый отдел", но положенный
сверху собственный пистолет Крутикова был таким ядовитым примечанием к
этой записке, что старший лейтенант чуть не заплакал от унижения.
А Синцов шел и шел себе по дороге. Несмотря на ранний час, он встретил
нескольких военных, но на него никто не обратил особого внимания, потому
что он шел выбритый и одетый так же, как и другие. На нем были ушанка со
звездочкой, из-под которой только чуть-чуть белела сбоку полоска бинта,
ватник и сильно прохудившиеся сапоги, но не у всех же сапоги были новые.
Он был без винтовки, но не у всех были винтовки. Словом, он мало чем
отличался от других военных людей, шедших и ехавших в тот час по дороге.
Великое дело - принять решение. Даже походка, несмотря на усталость,
делается от этого другой... Деревня, куда шел Синцов, если смотреть от
выселок, казалось, стояла прямо при дороге, а на самом деле была чуть в
стороне. Впереди были разбитый бомбой мостик и объезд. За объездом дорога
шла дальше прямо, а к деревне надо было свернуть вправо.
Синцов подошел к объезду, когда там в выбитой грузовиками глубокой
колее застряла недавно обогнавшая его "эмочка". Шофер и командир
выталкивали ее; шофер - отворив дверцу и одной рукой выворачивая руль, а
командир - схватясь за задний буфер.
- Эй, боец! - обернувшись и заметив Синцова, закричал командир. -
Давайте сюда! Помогите вытащить! А ну, быстрее!..
Синцов невольно послушался этого повелительного окрика и, подойдя,
взялся за задний буфер. Они нажали вместе, и машина выехала из колдобины.
- Ладно, спасибо, - сказал командир, разгибаясь и отряхивая от грязи
полы шинели.
Синцов тоже разогнулся, и они встретились глазами.
Перед ним стоял Люсин, живой, здоровый, точно такой же, каким был
раньше, Люсин, но только не с двумя, а с тремя кубиками на петлицах.
Они оба были удивлены, и, кажется, Люсин даже сильнее Синцова.
- Люсин! Здорово!
Они пожали руки друг другу, все еще продолжая удивляться.
- А мы тебя уже списали в без вести пропавшие...
- И жене сообщили?
- Вот этого уж не знаю... Где ты был?
- Только вчера из окружения вышел... Куда едешь? В редакцию? Где она
теперь?
Люсин наконец отпустил руку Синцова. Оттенок первого волнения исчез с
его лица и заменился чувством превосходства.
- Когда уезжал на передовую, была в Перхушкове.
- Да это же под самой Москвой! - воскликнул Синцов, даже и сейчас все
еще до конца не осознавая, как приблизился фронт к Москве.
- Ну да!.. А где же еще? А вот пробыл пять дней на передовой, и ночью в
политотделе армии сказали, что редакция уже не в Перхушкове. Не то в
Москве, в "Гудке", не то за Москвой, по Горьковской. Мы последнее время
были в поезде, так что, возможно, поезд и перегнали. А может, и в Москве.
Вот какие дела! - бодро сказал Люсин.
Бодрость эта происходила оттого, что он несколько дней подряд сидел на
передовой и теперь, отдыхая от чувства опасности, встряхнувши перышки, как
воробей, ехал обратно в редакцию с планшетом, полным материалов.
- А ты куда сейчас шел-то? - спросил Люсин и, вглядевшись в исхудавшее
лицо Синцова, добавил: - Да, можно сказать, что от тебя половина осталась!
- Куда? - переспросил Синцов. - Теперь, раз тебя встретил, туда же,
куда и ты, - в редакцию. Довезешь?
Всего пять минут назад он был совершенно уверен, что его путь лежит вот
к этим двум, уже видневшимся крайним домам деревни и больше никуда, а
сейчас ему показалось бы странным всякое другое намерение, кроме намерения
ехать в свою собственную редакцию вместе с этим свалившимся с неба
Люсиным. Встреча с Люсиным была сама судьба, и, конечно, судьба
счастливая. Кто бы в ту минуту на его месте усомнился, что это так?
- Конечно. Садись, - на самую маленькую, крохотную секунду запнувшись,
сказал Люсин. - Правда, "эмка" не моя, из политотдела армии, но
подвезет... Правда, тут шоферам на днях драконовский приказ вышел: никого
не подсаживать, - ну да, я думаю, ничего, а?.. - обратился он к шоферу,
который стоял рядом, вытирая тряпкой руки.
- Да уж ладно! - радуясь счастью этого вдруг встреченного человека,
улыбнулся шофер. - Тем более, если что, вы на себя возьмете! - добавил он
и, открыв дверцу машины, освободил для Синцова место рядом с занимавшим
половину заднего сиденья дорожным скарбом.
Шофер сел за руль, Люсин рядом с ним, а Синцов, поерзав плечами,
втиснулся на заднее сиденье; из горы накрытых плащ-палаткой вещей ему на
колени с грохотом свалились котелок с остатками пригорелой каши, ложка и
автомобильная фара.
- Вы под ноги пихните, - обернувшись на грохот, сказал шофер. - Тут
одну машину разбомбило, я кое-что раскулачил с нее.
Они ехали довольно быстро. И Синцов подумал, что так часа через три они
могут оказаться в самой Москве. Почти неправдоподобным казалось, что всего
двое суток назад утром, в это время, он был в плену... А через три часа
будет в Москве... Это было почти невероятно, так же как и то, что впереди
него сидел Люсин и что машина везла их в их собственную редакцию.
У него даже появилась, наверное, несбыточная, но все-таки как в
лихорадке заколотившая его надежда: а вдруг Маша никуда не уехала и он
через несколько часов увидит ее?
- Слушай! - окликнул Синцов Люсина. Хотя, в сущности, они раньше знали
друг друга всего-навсего неполные сутки, но все пережитое с тех пор на
войне добавило к этим суткам такую силу давности, что она с первой же
минуты заставила их обоих говорить друг другу "ты". - Слушай! - Синцов в
таких вещах был прямолинеен. - Ты не обиделся на меня тогда, под
Бобруйском?
Он слишком много горя хлебнул с тех пор сам, чтобы задним числом
чувствовать себя неправым перед Люсиным, но теперь он лучше, чем тогда,
понимал, как трудно пришлось Люсину под Бобруйском, и не хотел оставлять
между собой и им даже тени обиды.
Люсин расхохотался, не поворачиваясь к Синцову, и хохотал, пожалуй,
чуть дольше, чем следовало человеку, который в самом деле нисколько не был
обижен.
- Нашел о чем говорить! - сказал он сквозь смех. - Во-первых, я и забыл
давно: в стольких переплетах с тех пор был! А во-вторых, наоборот,
благодаря тебе получил боевое крещение.
"Благодаря тебе" как раз и было признаком незабытой обиды, но Синцов в
ту минуту не обратил на это внимания.
- А знаешь, я потом встретил того капитана-танкиста, и он...
- Смелый мужик, но холера! - перебил Люсин.
- Нет, ты слушай! Он говорил даже, что они тебя к медали представили,
но потом, когда ты в редакцию вернулся, похерили.
- Ну и наплевать! - сказал Люсин, хотя ему было вовсе не наплевать. И,
обернувшись к Синцову, раздвинул борта шинели. - Видал?
На груди у него была новенькая медаль "За отвагу".
- И без их помощи получил!
- За что?
- За ельнинские бои. С начала до конца в одной дивизии просидел. И
угадал: как раз она Ельню и взяла. Командиру дивизии - Героя, а мне -
медаль!
Он непроизвольно сказал о командире дивизии и о себе так, словно только
о них двоих и стоило говорить.
- Значит, не ругали меня танкисты! - Люсин не удержался и возвратился к
приятной для него теме.
- Нет.
- А что они еще говорили?
- Да больше ничего. Разговор о тебе так, мельком зашел, - сказал
Синцов, не заметив, как этим "мельком" задел Люсина. - Не успели
поговорить, через два часа опять в окружение попали.
И он стал вперемежку рассказывать о двух своих окружениях - о первом и
о втором.
Люсин несколько раз перебивал его через плечо вопросами и замечаниями
и, только когда Синцов сказал о письмах, отправленных с Мишкой
Вайнштейном, опять повернулся всей грудью:
- Да ну? Вот где он был, оказывается! А его потом искали, искали...
Никаких следов! Пропал!
- Пропал... - глухо, как эхо, повторил Синцов, на секунду явственно,
как живого, увидев перед собой Мишку, заботливо засовывающего в карман
гимнастерки листки того, недошедшего, значит, письма. Пропал... А тогда
казалось, что все будет наоборот...
- Пропал! - повторил Люсин. - А ты что, не знаешь?
- Откуда ж я знаю?..
- Ну да, конечно.
- Ну ладно, бог с ними, с моими баснями! - вдруг посреди рассказа
прервал себя Синцов, вспомнив слова старшего лейтенанта и с облегчением
подумав о перемене в положении, которая произошла между тем Синцовым,
который сидел ночью в избе и выслушивал подозрительные вопросы старшего
лейтенанта, и тем Синцовым, что ехал сейчас вместе с Люсиным в Москву. -
Расскажи, что в редакции, а главное, что на фронте творится, и в Москве, и
вообще...
- На фронте, насколько я понимаю, дерутся, - сказал Люсин. - Немцы
жмут, а мы деремся. Что же нам больше делать?
Хотя положение в армии, из которой он возвращался, на самом деле было
тяжелым и она отступала под ударами немцев, но Люсин, проведя последние
дни на передовой, несмотря ни на что, возвращался в редакцию в лучшем
настроении, чем уезжал. Он уезжал тогда в неизвестность, в пучину слухов о
происшедшей катастрофе, но даже самая тяжкая действительность отступления
все-таки вблизи оказалась лучше того, что он представлял себе издали.
Кроме того, он возвращался живой и здоровый... Он ответил Синцову правду,
хотя и выразил ее с некоторой развязностью человека, спешащего подчеркнуть
свою бывалость.
- А что в Москве, не знаю. Возможно, кое-кто и в штаны наклал, были
такие настроения, когда я уезжал. Приедем - увидим, - добавил он с
интонацией ревизора.
Тем временем они проехали мост, по сторонам которого зарывали в землю
бетонные коробки дотов, потом миновали противотанковый ров и уходившую за
горизонт полосу сваренных из рельсов рогаток, потом несколько рядов
кольев, приготовленных под колючую проволоку, и снова еще не врытые в
землю бетонные коробки дотов.
- Всюду строят. Я тоже вчера из окружения прямо на стройбатовцев вышел,
- сказал Синцов.
Неизвестно, как бы повернулось дело, не начни он этот разговор, но он
начал его, а начав, неотвратимо добрался до того места, из которого Люсину
стало окончательно ясно, что он везет с собой в Москву человека без
документов.
Конечно, Люсину, попавшему на фронт в первые дни войны, такие случаи
были не в новинку, но зато ему в новинку было то, что именно он, Люсин, а
не кто-нибудь другой, и именно сейчас, когда немцы под Москвой, на свою
ответственность везет в Москву человека, вышедшего из окружения безо
всяких документов. Собственно говоря, мысль о такой возможности возникла у
него сразу, в первую же секунду, когда Синцов спросил: "Довезешь?" - и
этой мыслью и была вызвана та крошечная пауза, которую сделал Люсин,
прежде чем сказать: "Конечно!" Но тогда, когда они садились в машину, у
него не хватило духу сразу спросить об этом: в повадке Синцова было что-то
такое уверенное, что язык не повернулся. А теперь Синцов сам запросто
рассказывал, что у него нет никаких документов. Да еще ругал этого
старшего лейтенанта, который, по мнению Люсина, может, и был дурковат, но
в общем-то действовал правильно.
Синцов продолжал рассказывать, не заметив того, как шея Люсина впереди
вдруг стала негнущейся, деревянной, Люсин перестал поворачивать голову, а
в паузах вместо прежних восклицаний и вопросов с трудом выдавливал из себя
короткие "да-да".
А Синцов все еще не замечал этого и продолжал говорить. То, что у него
нет документов, особенно после вчерашней истории со старшим лейтенантом,
представлялось ему бедой, которую еще придется расхлебывать. Но сам факт,
что он сейчас ехал с Люсиным, не в пример старшему лейтенанту знавшим, кто
он и откуда, ехал в редакцию, где его тоже знают и где он, возможно,
служил бы и до сих пор, не забудь они его в госпитале в Могилеве, - все
это, вместе взятое, на время приглушило в нем ощущение действительных
размеров свалившейся беды.
Он все еще говорил и говорил, увлекшись и совершенно не замечая, что
Люсин перестал реагировать. Ему и в голову не могло прийти то, о чем думал
сейчас Люсин, а между тем Люсин думал о вещах, имевших отношение ко всей
будущей судьбе Синцова.
Один контрольно-пропускной пункт они проехали еще до начала разговора о
документах, проехали без подробной проверки. Боец с флажками только
поглядел на притормозившую машину, увидел, что в ней все военные, и
пропустил.
Но сейчас впереди, на девятнадцатом километре, им предстояло
остановиться на первом уже собственно московском КПП, отличавшемся
особенной строгостью. Люсин помнил это еще по своему выезду из Москвы и
сейчас жестоко ругал себя за легкомыслие, с которым забрал в машину
Синцова.
"Вот дурак! Надо было сразу спросить, - мучался он, готовый стукнуть
себя кулаком по лбу. - Спросить и не взять, посоветовать, куда явиться, и
пообещать сообщить в редакцию! А теперь что?.."
- Товарищ политрук, - словно отвечая его мыслям, сказал шофер,
обеспокоенный и рассказом Синцова, и еще больше хмурой физиономией Люсина,
- двадцать второй проехали, сейчас двадцать первый промахнем, а там на
девятнадцатом и КПП...
Люсин ничего не ответил, еще с полкилометра проехал молча, борясь с
собой, и вдруг строго сказал:
- Остановите машину! Давай-ка выйдем на минуту, - повернулся он к
Синцову.
Синцов вышел, недоумевая, почему они остановились именно здесь.
Как раз в этом месте на шоссе никого не было. Справа виднелся лес,
слева - поля и дачные домики. Он силился вспомнить, как называется эта
подмосковная местность, но не мог.
- Отойдем вон туда, подальше. - Люсин взял его под руку и отвел на
несколько шагов от машины. Он не хотел разговаривать при шофере, потому
что хоть и считал себя правым, но стыдился предстоящего разговора.
- Слушай! - стесненно начал Люсин. - Положение под Москвой напряженное,
сейчас будет КПП, а у тебя нет документов.
Но Синцов уже понял все, прежде чем Люсин договорил фразу.
Люсин ожидал, что Синцов хоть что-нибудь ответит, но Синцов только
смотрел ему в глаза тяжелым взглядом, предоставляя ему, если он захочет,
говорить дальше, а не захочет - остановиться на сказанном.
- Ну, что ты молчишь? - сказал наконец Люсин.
- А что мне говорить?
- Если бы ты мне хоть сразу, когда садился в машину, сказал, что у тебя
нет документов...
Синцов молчал, и у него было такое лицо, что Люсину показалось: сейчас
размахнется и ударит!
Люсин даже чуть-чуть отодвинулся, переступил с ноги на ногу и только
после этого спросил:
- Ну, так что?
- Хорошо, - глухо сказал Синцов. - Доставь меня на КПП, и я сойду.
- Тут уже недалеко, - с запинкой сказал Люсин. - Я, конечно, могу
подвезти тебя еще немного, но перед самым КПП нельзя, надо хоть за
полкилометра...
- А почему за полкилометра, почему не на КПП? - Синцов уже начинал
понимать, почему не на КПП, но у него не было оснований щадить Люсина.
- Потому что... - Люсин запнулся. Предстояло самое трудное. - Потому
что строго запрещено возить посторонних, тем более без документов. Ты сам
подумай, и водителя мы подводим, и мне будут бессмысленные неприятности. А
тебя все равно задержат, со мной или без меня, все равно остановят на этом
КПП... А я везу материалы. Мне не из-за себя, а из-за них надо спешить! А
мне прямо здесь, на месте, могут пять суток дать за то, что я тебя везу
вот так, без документов... Им даны такие права! А тебе - доедешь ты или
дойдешь - какая разница?..
- Подумаешь, какое дело - пять суток! - Синцов усмехнулся, несмотря на
всю тяжесть своего положения. - По-твоему, нет, а по-моему, большая
разница: с тобой я приеду на КПП, ты меня сдашь или я один, пешком, приду
из окружения! Черт его знает, как я вдруг здесь, под самой Москвой,
оказался! Откуда шел? Почему? Поди объясни, что ты не дезертир!
- Ничего! - сказал Люсин. - Пока тебя задержат и начнут выяснять, я
буду уже в редакции, мы свяжемся по проводу прямо с этим КПП...
- Да уж ты свяжешься! - презрительно сказал Синцов. - Ладно, езжай! -
отрезал он и, не глядя больше на Люсина, уперся взглядом в землю.
- Ну что ты, в самом деле? - попробовал смягчить положение Люсин.
- Брать меня не надо было, - по-прежнему не глядя на него, с трудом
выдавил из себя Синцов. - А взял - вези. Не бойся пяти суток. А боишься -
не надо было брать...
Сейчас Люсин не думал, что Синцов ударит его. Но Синцов как раз сейчас
был близок к этому.
- Сволочь ты! Тот старший лейтенант хоть не знал меня, а ты... Просто
мелкая сволочь! Шкура!
Он на секунду поднял ненавидящий взгляд на Люсина, повернулся спиной и,
кинув за спину руки, до хруста стиснул их.
- Ну и как угодно! - не найдясь, что ответить, крикнул Люсин, так,
словно он предлагал Синцову какой-то выбор, а Синцов не соглашался его
сделать.
Люсин влез в машину, хлопнул дверцей, и машина тронулась. Синцов, стоя
спиной, слышал, как она уезжает.
Никогда еще в его жизни не рушилось за одну минуту столько надежд!
Он повернулся и, продолжая держать руки за спиной, долго глядел вслед
машине, пока она не скрылась из виду.
11
Школа связи, в которой Маша Артемьева училась уже три месяца - с
середины июля, размещалась на дачах бывшей лесной школы, на тридцатом
километре старого Калужского шоссе.
Под вечер 16 октября Машу и ее подругу Нюсю Журавскую отпустили
переночевать в Москве, чтобы взять дома кое-что из носильных вещей. Вещи
могли понадобиться им в тылу у немцев.
Было холодно и ветрено; обе женщины всю дорогу проехали в кузове
грузовика, шедшего в Москву за продуктами. Они лежали на соломе, натянув
поверх себя толстый брезент, которым обычно накрывали груз. Маша
пригрелась, и ей в темноте под брезентом казалось, что это не грузовик,
идущий за продуктами в Москву, а тот ночной самолет, на дне которого, вот
так же лежа в темноте, она пересечет фронт и будет выброшена с парашютом в
тылу немцев. Курс занятий кончился неделю назад, и сейчас она с ночи на
ночь ждала последнего инструктажа и отправки.
Она уже знала, что будет выброшена вместе со своей рацией на одну из
трех возможных точек вблизи Смоленска и что ей придется потом идти в город
на агентурную работу. По легенде, которая была для нее составлена в
дополнение к паспорту на чужое имя, она бывала в Смоленске в детстве,
вместе с матерью, а теперь, не успев уехать из Витебска, потеряв во время
бомбежки мать и проскитавшись несколько месяцев в поисках пристанища,
решила добраться до Смоленска, к жившей там тетке. Адрес этой тетки -
живого человека, с настоящими, а не липовыми, как у Маши, именем и
фамилией - и был той явкой, которую ей предстояло заучить в последний
момент, перед вылетом.
Маша лежала в кузове грузовика, прижимаясь грудью к теплой Нюсиной
спине, и, чуть слышно шевеля губами, повторяла: "Вероника, Вероника..."
Вероника было имя той девушки, за которую ей предстояло выдавать себя,
и это имя ей не нравилось. Ей казалось, что она никогда не сможет
откликаться на него так просто, без всякого удивления.
"Вероника, Вероника..." - неслышно твердили ее губы.
С той секунды, когда сегодня после вечерней поверки командир роты
скомандовал: "Всем разойтись! Артемьева и Журавская, ко мне!" - Маша
почувствовала, как будущее надвинулось и стало из будущего настоящим.
Она не ошиблась. Командир роты дал им увольнительные до утра, с тем
чтобы они взяли у себя на квартирах в Москве "гражданское", как он
выразился, платье. Это значило, что не только Машу, но и Нюсю забросят на
агентурную работу: радисток, которых забрасывали в партизанские отряды,
посылали в обмундировании и полушубках.
"Зря ее сюда..." - подумала Маша о своей подруге. Она думала об этом
уже несколько раз. Ей казалось, что Нюся, слишком нежно воспитанная и
слишком неопытная, еще ничего не видевшая в жизни, не годилась для
агентурной работы. Кроме того, она слишком бросалась в глаза своей
красотой, на нее могли сразу обратить внимание...
О себе Маша не думала этого. Она больше всего боялась самого полета,
особенно с тех пор, как неделю назад у нее при тренировочном прыжке не
раскрылся парашют и она едва успела выдернуть кольцо запасного.
Она перевернулась на соломе, прижалась к Нюсе холодной спиной и чуть
приоткрыла брезент, чтобы хоть одним глазом видеть летевшее над грузовиком
небо. Это было вечернее, осеннее, холодное небо, без луны и звезд, без
облачков и тучек, серое и ровное, такое, что сколько ни гляди, все равно
ни на нем, ни сквозь него ничего не увидишь.
"Есть же на свете люди, которые хоть что-то знают, хорошее или дурное!
- подумала Маша. - Вот Нюся знает, что ее отец был в окружении, вышел и
сейчас - ведущий хирург полевого госпиталя на Западном фронте; он пишет ей
письма, и она пишет письма на его полевую почту... А ее брат был ранен, у
него отняли ступню, и он лежит в госпитале в Казани и тоже пишет ей
письма... И многие другие люди пишут и получают письма или встречают
людей, которые или сами видели, или хотя бы что-то слышали про тех, о ком
у них спрашивают... А я о своих не знаю ровно ничего - ни плохого, ни
хорошего, ни одного слова... Не знаю про дочь, не знаю про мать, не знаю
про мужа, и на мою долю остается только неотступно думать: живы они или
нет?"
В первую неделю пребывания в школе она наивно, как теперь понимала,
попросила, чтобы, когда пройдут курс, ее, если это возможно, использовали
в районе Гродно.
- Это зачем же? - резко спросил комиссар школы. Он знал из анкеты и
автобиографии все обстоятельства Машиной жизни, но считал в такую минуту
ненужным и даже вредным щадить ее чувства. - Зачем? - повторил он. - Чтобы
свою семью самолично спасать? Это и без вас постараются сделать, а вы
своим появлением можете только погубить их, да и сами... Ничего себе идея!
- сердито усмехнулся он. - Жене политрук
...Поділитися у соцмережах
