Жанр: Электронное издание
livdead
...нькая девчонка-нянечка
поздоровалась с ней с таким выражением лица, как будто тоже что-то знала.
А может, только показалось: на воре шапка горит!
Встретив нянечку, она усмехнулась тому, как и эта и другие нянечки
звали их с соседкой: ее - молодой докторшей, а Розочку - старой, хотя
Розочка старше не так уж намного, всего на семь лет.
- Чего фыркаешь? - спросила Розочка.
- Ничего, - сказала она, подумав про себя; "Вот в мне будет через семь
лет - сорок семь, как Розочке, и я буду старой докторшей... Нет, я не
буду... А вообще, что будет через семь лет? Разве можно сейчас представить
себе, что с кем будет через семь лет?"
И она еще раз тревожно вспомнила о своих взрослых сыновьях...
14
Серпилин положил поверх белья и меховой безрукавки пачку книг, которые
достал по его заказу в Москве Евстигнеев, защелкнул чемодан и поглядел на
часы - даже обидно, что так быстро собрался. Семь сорок. В восемь тридцать
- по коням. А она придет самое раннее за десять минут до этого. Не успеет
раньше. Это у них только так называется - пятиминутка.
Оглядев комнату - не забыл ли чего, он увидел на подоконнике отпитую на
треть бутылку коньяка и, покрепче вдавив в нее пробку, снова открыл
чемодан и положил бутылку.
Коньяку он выпил вечером - оскоромился по случаю неожиданного прихода
Шмакова. Оказывается, Шмаков уже несколько дней лечился здесь же, рядом, в
санатории. Но только вчера вечером узнал и приковылял на костылях,
незадолго до отбоя.
Просидели полтора часа за коньяком, вспоминая, как все это было тогда,
в сорок первом, когда Шмакова прислали в полк комиссаром.
Шмаков после своего ранения вернулся на кафедру экономики в Московском
университете. Как был отличный человек, таким и остался. Только ноги нет,
по самое некуда, до бедра, и мучается с этим - культя болит, не дает
покоя. Одну операцию сделали, грозят второй.
Шмаков приводил на память данные о военном потенциале немцев, взятые по
американским источникам, - с чем начинали и с чем остаются: выходило, что,
несмотря на все американские и английские бомбежки, уровень выпуска
военной продукции у немцев по многим пунктам все еще не падал, а по
некоторым - даже рос. Но это из последних сил. Потенциальные возможности
на пределе.
Слушая все это, Серпилин с уважением вспомнил, как еще тогда, летом
сорок первого, идя из окружения, его комиссар говорил, что немцы
зарываются, спешат заглотать больше, чем могут. И видел в этом их страх
перед долгой войной, на которую не хватит потенциала.
Теперь, задним числом, корень из этой задачки извлечь не так уж
мудрено, но в сорок первом надо было иметь хорошую голову на плечах, чтобы
при непосильной тяжести обстоятельств продолжать думать, а не просто выть
от горя.
И не в Архангельском за коньяком тогда все это говорилось, а в лесу,
грызя размоченный в воде последний сухарь, у обочины дороги, по которой
всю ночь с грохотом шла немецкая техника.
"Да, это был комиссар! - подумал Серпилин, глядя на Шмакова, сидевшего
напротив него, прислонив к столу костыли. - Вот уж воистину повезло мне
тогда!"
- Стою теперь почти там же, где начинали с тобой воевать.
- Подзатянулась война, плохо немцы считали, - сказал Шмаков.
- У нас перед войной тоже не сказать, чтоб все хорошо сосчитано было.
- Верно, - согласился Шмаков. - С одной поправкой: их отсчет войны - с
того дня, какой сами себе выбрали, признали себя готовыми. А наш -
вынужденный, мы с двадцать второго июня начинать свой отсчет не
собирались. Надеялись, что начнется в сорок втором или даже в сорок
третьем...
- То-то и плохо.
- Ну, это уже другая материя. Мое дело - считать. И то, что у немцев
война была худо сосчитана, чем дальше, тем очевидней.
- Вообще-то они счетоводы неплохие, - сказал Серпилин. - Только, может,
те из них, которые поближе к истине считали, в свое время слова для
доклада не получили? - Он посмотрел на Шмакова и подлил в рюмки коньяку. -
Выпьем, Сергей Николаевич.
Ему вдруг надоел весь их умный разговор про немецкую бухгалтерию войны,
потому что был на земле еще и другой счет - своим могилам на своей земле.
Пока все еще на своей. Только на юге несколько румынских уездов заняли, а
все остальное пока на своей. А надо к этой осени шагнуть так, чтобы уже не
на своей.
Шмаков вспомнил, как Серпилин в первом их откровенном разговоре там, в
Могилеве, сказал ему: "Эх, Сергей Николаевич, брат мой во Христе и в
полковой упряжке..." - вспомнил и рассмеялся:
- Подумал тогда, что ты из семинаристов. А ты, оказывается, из
фельдшеров!
Его снова потянуло на воспоминания, но Серпилин не поддержал и перевел
разговор на другое. Боялся, что Шмаков вдруг заговорит о Баранове. А
касаться этой темы сейчас не хотелось.
Он проводил Шмакова уже после отбоя и немного опоздал к Барановой.
Сказал ей, что задержал сослуживец.
Она не упрекнула, только подняла на него глаза, словно ожидая, не
объяснит ли еще чего-то. Но он не стал объяснять, а под утро у них вышла
из-за этого первая размолвка; оказывается, у нее были такие требования к
нему, к которым он не привык.
- Почему не сказал мне, что у тебя сидел Шмаков? - спросила она. -
Во-первых, глупо: мы все равно тут все знаем. Но пусть бы даже я не знала.
Еще хуже. Это же не просто так для тебя - Шмаков. Вы же, наверно, говорили
с ним и вспоминали о чем-то важном для тебя. А это и для меня важно.
- О тебе не говорили и не вспоминали.
Она огорченно вздохнула:
- Да разве меня только это интересует? А я и не думала, что ты можешь
заговорить с ним обо мне. Наоборот, зная, что он сидит у тебя, была
уверена, что такой человек, как ты, не захочет говорить с ним обо мне.
- И правильно. Как раз не хотел говорить с ним о тебе, даже нарочно
повернул разговор так, чтоб не возникло.
- Вот видишь! И все-таки не понимаешь, как для меня все это важно?
- Что?
- Все. И почему не захотел говорить с ним обо мне, и о чем говорил с
ним, и что вспоминал, и почему пришел ко мне после этого такой чужой и
грустный, словно перед этим долго стоял и смотрел в открытую могилу. И не
сразу стряхнул с себя это, хотя и старался, я видела... Как я могу чего-то
не знать о тебе? Я про теплые носки, про то, что ел и пил, спрашивать не
умею - может, и плохо, но не умею! А что ты думал, почему пришел ко мне не
такой, а другой... Как я могу этого не знать? Сам подумай! Мы должны знать
друг о друге или все, или ничего. А если ничего, тогда и вообще ничего не
надо. Мне, во всяком случае.
Он отшутился, сказал:
- Виноват, исправлюсь.
И был рад, что она улыбнулась и больше не говорила об этом.
Да, есть привычки, через которые не сразу перешагнешь. Он и так
удивлялся себе, сколько было в жизни такого, о чем, казалось, никогда и
никому не скажешь! А за эти несколько дней взял и сказал. Наверное, никто
о себе заранее не знает, что сможет, а чего так и не сможет рассказать
женщине.
И он не знал.
Но теперь, из этого утреннего разговора, выходило, что ей нужно знать
про тебя столько же, сколько знаешь сам. К такой степени близости он не
привык и недоумевал: как же это у них будет?
Обычно он старался уклоняться в мыслях от сравнения того, что есть, с
тем, что было, с той жизнью, которую он прожил с Валентиной Егоровной. Но
сейчас подумал об этом. Та, ушедшая в прошлое, жизнь была правдивой с
обеих сторон. Иной и не могла быть с такой женщиной, как Валентина
Егоровна. Но та правдивость была другой, чем эта, которой сейчас требовали
от него. Раньше он давал правдивый отчет в своих поступках и решениях, но
думать над своими решениями привык один. Как говорится, "знакомил с
выводами". А как и почему пришел к ним - оставлял при себе. И если были не
согласны друг с другом, чаще всего молчали.
Но теперь от него ждали отчета уже не в поступках, а в мыслях и
чувствах. А за этим, если поглядеть в корень, стояло желание вместе думать
и вместе решать. Но как это так - вместе решать? Вот уж к чему жизнь
действительно не приучила!
И, стремясь отстоять в себе то привычное, что хотела поколебать эта
женщина, вспомнил: вот решил же сам, без нее, что нельзя ехать вместе на
фронт! А потом подумал, нет, неправда, что без нее! И когда решал и когда
говорил ей, все время чувствовал, как она, борясь с собою, Дает ему
возможность принять это решение.
Нельзя себе представить, что она потом упрекнет его: "Зачем ты так
решил тогда?" Если и скажет, то: "Напрасно мы с тобой так решили". Других
слов от такой, как она, не дождешься.
Он подумал о ее двух сыновьях и о том, как она напишет им о нем. Что
могут почувствовать, получив ее письма, эти неизвестные ему старший
лейтенант и курсант артиллерийского училища? Каким будет после этого их
отношение к матери? Он знал, что в армии такие вещи переживаются тяжелее,
чем где бы то ни было, и чувствовал себя виноватым перед ее сыновьями.
Вроде бы все правильно: они там, где им положено быть, и делают то, что
им положено делать. Их отец - хорош или плох он был - три года как погиб.
И мать прошла через фронт и снова туда поедет. А если она в свои сорок лет
еще продолжает хотеть для себя женского счастья, оно ни у кого не
украденное. Все так. Но непонятное чувство вины перед ее сыновьями все
равно остается, и мысль о них неотделима от мысли о женщине, которую он
любит и которая любит его.
Старший воюет уже третий год, а в училищах ускоренный выпуск - войны
еще хватит и на младшего. Они могут не вернуться с нее, и один из них и
оба, и тогда это настолько переменит жизнь их матери, что от этой жизни
вообще ничего не останется.
Не потому ли она не согласна сейчас выходить замуж? Хочет сначала
встретить с войны сыновей, а потом уже решать свою судьбу. Но тогда почему
не сказала об этом? Или это такая вещь, которую даже она не в силах
сказать?
А почему все же дала согласие идти замуж, если бы ехали вместе на
фронт? Потому что хочет быть рядом. Боится не только за сыновей.
Простая догадка, что она боится и за его жизнь, сейчас впервые пришла
ему в голову. Они ни разу не говорили с ней об этом и, как ему казалось,
не думали. Во всяком случае, он не думал. На войне все и со всяким может
случиться, но сейчас не сорок первый и не сорок второй год, и командующих
армиями, можно считать, не убивают.
"Не за меня, а за них надо беспокоиться".
- Товарищ командующий, разрешите?
Дверь была открыта, и в ней стоял Евстигнеев.
Серпилин удивленно посмотрел на него, потом на часы - ровно восемь.
- Тебе что, приказания не передали? Зачем явился?
- Папашу вашего привез.
- Где он?
- Там, в "виллисе" сидит. Пригласить?
- Сам встречу. Когда и на чем приехал?
- На поезде из Рязани вчера в двадцать три часа, прямо к Анне Петровне
на квартиру. Не решились вас беспокоить, да и уставши он был.
- Где ж вы его там устроили?
- В комнате на кровать положили.
"Да, испортил он вам последнюю ночь перед разлукой", - подумал
Серпилин, надевая фуражку.
"Виллис" стоял тут же возле корпуса за утлом.
Отец еще не вылезал из него, сидел на переднем сиденье, рядом с
водителем, и, повернувшись к нему, о чем-то расспрашивал.
Когда Серпилин подошел, до него долетел обрывок вопроса:
- Ну, а если, скажем, жены у кого нет, кому аттестат?
- Здравствуй, - сказал Серпилин, вплотную подойдя к "виллису" с той
стороны, где сидел отец.
Отец, еще не поворачиваясь, словно не расслышав, приложил руку к уху. И
только потом повернулся и стал слезать с "виллиса" навстречу сыну.
Серпилин поддержал отца под локоть, помогая ему слезть, и, скинув
фуражку, трижды расцеловался с ним, почувствовав запах махорки с той
особой силой, с какой это испытывает человек, недавно бросивший курить.
Отец по-старчески прослезился, чего раньше за ним не водилось, и первые
слова - "вот и свиделись" - сказал незнакомым, дрогнувшим голосом. Но
сразу же добавил окрепшим, знакомым:
- Генералом стал, Федька! И читал и слыхал, а глазам не верю -
попривыкнуть все же надо.
"Федька", - сказал нарочно, не потому, что так звал про себя, а потому,
что захотел так назвать сына при всем его генеральском штате - при
водителе и адъютанте; для них генерал, а для меня все равно Федька.
Серпилин отдаленной, смутной памятью вспомнил мать и ее безропотную,
покорную любовь к отцу. Все же было в нем тогда что-то, заставившее мать
без оглядки пойти за него.
Слабый отблеск этого чего-то - озорного и властного - все еще оставался
в отце и теперь, несмотря на его очевидную старость.
- Пойдем в дом. - Серпилин взял отца под руку и поглядел искоса, сверху
вниз, на его чуть подрагивавшую голову в выгоревшей, старой фуражке с
артиллерийским черным околышем без звездочки. Отец, одетый в засаленный
солдатский ватник, мешком висевший на когда-то широких, а сейчас пригнутых
годами плечах, показался ему ниже, чем он помнил, а может, так оно и было.
- Товарищ генерал, - остановил Серпилина Евстигнеев, - какие будут
теперь приказания?
- Приказания? - Серпилин полуобернулся от отца к Евстигнееву и
задумался.
Ломать дорогу было уже поздно. В армию уже сообщено, и на границе его
тылового района с двадцати двух часов приказано ждать маяку. Да и навряд
ли там будет только маяк, скорей всего выедут встречать или Бойко, или
Захаров.
- Приказания прежние. С той поправкой, что тронемся немного позже.
Серпилин посмотрел на Евстигнеева и подумал: "Золотой ты все же парень.
Не отправил отца одного с водителем, а из уважения к нему и ко мне
потратил свой самый дорогой последний час".
Он усмехнулся, вспомнив молодость и ту цену, какую имеет такой час, и
решил вернуть этот час Евстигнееву.
- Поезжай помоги Ане завтрак подготовить, а "виллис" сразу пришли за
нами.
- Завтрак у нее подготовлен, - честно сказал Евстигнеев.
- Делай, как приказано, - сказал Серпилин и об руку с отцом пошел в
дом.
- А то, может, разом с ним и поедем? - спросил отец.
Но Серпилин, зная, что теперь Баранова зайдет к нему при отце и отец
все равно увидит ее, сказал, не уклоняясь:
- Тут еще ко мне прощаться зайдут. Прощусь, вернется машина - и поедем.
Когда зашли в дом, отец, прежде чем сесть, внимательно оглядел комнату,
и Серпилин, заметив это, тоже, как бы заново, увидел ее уже не своими, а
отцовскими глазами.
Комната была просторная, даже слишком просторная для одного человека, и
обставленная хорошей мебелью в белых парусиновых чехлах.
Серпилин ожидал, что отец, так внимательно оглядывавший комнату,
что-нибудь скажет о ней. Но отец ничего не сказал, не захотел. Повесил на
стоявшую у двери никелированную вешалку свою артиллерийскую фуражку и сел
к столу.
- Может, скинешь ватник?
- Ничего, пар костей не ломит. Простыл в поезде: то одно окно отворят,
то другое. Остерегаюсь!
- Чего ж машиной не поехал? Для того ведь и посылал за тобой.
- Что же за мной посылать! Сам бы к нам приехал, милости просим. Не те
уж мои года, чтобы с вечера прислал, а поутру ехать.
- Я бы приехал, да лечащие врачи не пустили бы.
- Тебя - врачи, а меня - Панька, - сказал отец; съерничал, назвав так
за глаза свою Пелагею Степановну. В противоречии со смыслом сказанного
хотел этим уменьшительным именем дать понять, что не больно-то ее боится.
- Пока сборы, то да се, да еще водитель твой у ней на глазах аккурат перед
хатой в грязи юзом пошел, чуть не перевернулся. Вот она и побоялась за
меня. Уговорила на поезд. Да еще... - Отец хотел объяснить что-то еще,
из-за чего он не поехал сразу, но не договорил, раздумал. - А за пропуск -
спасибо: Москву давно не видели, с тридцатого еще года, - сказал он о себе
во множественном числе. - А нельзя было пропуск на двоих выправить?
- Не подумал об этом, - сказал Серпилин.
На самом деле думал, но не захотел, чтобы отец приезжал к нему вдвоем с
мачехой.
- Значит, решил про меня, что и один, без старухи, доеду, здоровье
позволит, - сказал отец с оттенком самодовольства. - Панька говорит, что
усыхать стал, а так я еще крепкий. А она старая стала, уже не та, что
была, прибаливает, - сказал таким тоном, что было не понять: не то жалеет
ее, не то радуется, что, несмотря на ее более молодые годы, первой
прибаливать стала она, а не он.
Серпилин смотрел на отца и думал, что тот все же переменился меньше,
чем можно было ожидать за эти восемь лет, из них три года войны. Лицо у
отца было еще крепкое и здоровое, с лиловым старческим румянцем на туго
натянутых скулах; только вокруг глаз все в морщинах, но глаза те же -
маленькие, голубенькие, востренькие, так и не выцветшие.
И голос у отца был все тот же, знакомый - э тоненький тенорок, без
стариковской трещинки.
- Все еще поешь? - спросил Серпилин, вспомнив, как и в молодости и уже
в немолодые годы отец, выпивши, пел своим удалым, отчаянным тонким тенором
самые разные песни - и старые деревенские, и духовные, и озорные
солдатские, находя особое удовольствие в том, чтобы неожиданно до оторопи
переходить от одного к другому.
- Теперь только и петь, - сказал отец.
Серпилин, сердясь на себя, подумал: "Действительно, нашел о чем
спрашивать!" Но отец, оказывается, имел в виду другое.
- Теперь не только спирт, а и денатурат в аптеке под печатью. На
цельный день приема больных - вот такой пузырек дают!
Он показал двумя пальцами, какой это пузырек.
- Тут уж для себя, как ни хоти, не оставишь - совесть не пропили. А
водка не по зубам. А самогон гнать не из чего. А на сухое горло какие
песни?
И вдруг высоко и сильно, без единой фальшивой ноты, вывел:
Спаси, господи, люди твоя
И благослови достояние твое,
Победы на супротивные даруя...
Вывел - и оборвал.
- Вот победу даруете, спою вам где хошь - хошь на клиросе, хошь на
собрании. Когда все же победу даруете, а? - спросил отец вдруг шепотом,
как о чем-то секретном, на что так же секретно должен был ответить
Серпилин.
- Когда расточатся врази, тогда и даруем, - ответил Серпилин
запомнившимися с детства словами из церковного песнопения.
- Хорошо хотя бы к той весне, - сказал отец. - А то опять на коровах да
на бабах пахать.
Вспомнив, как отец сказал про сухое горло, Серпилин открыл чемодан и
достал начатую бутылку коньяка.
- Может, выпьем с тобой?
- А закусить есть? - спросил отец.
- Закуски нет. Закуска там, когда приедем.
- Там и выпьем.
Серпилин положил бутылку обратно в чемодан и снова сел за стол.
- Про нашу жизнь адъютанта своего исповедовал? - спросил отец.
- То, что видел и слышал, сказал мне.
- Много он слышал! Поел, поспал, обратно поел, да и уехал. Послушал бы
с мое, как в доме бабы воют...
И отец стал рассказывать о том, когда и как в их дом пришли одна за
другой похоронные на всех трех зятьев.
Первая похоронная была не похоронная, а просто письмо от младшей
дочери, вышедшей за железнодорожника и жившей вместе с ним с тридцать
девятого года во Львове. Его убило на второй день войны, когда выгонял из
депо паровозы. От нее пришла открытка с пути, из Тернополя, когда бежала с
детьми от немцев. Бежала, да, видно, не добежала; писем за всю войну
больше не было.
- Тернополь еще в марте освободили.
- Читал, - сказал отец. - А писем нет. Может, куда в Германию угнали.
Пишут в газетах, что угон большой был!
И стал рассказывать дальше, без выражения, ровным голосом, как человек,
давно привыкший и уставший обо всем этом думать.
Старшей дочери, той, что была за кооператором, пришло сообщение, что ее
муж, старшина, пропал без вести. Только полевая почта, а где, откуда - так
и не вычитали.
- Где-то в России, а Россия большая, - о вдруг прорвавшейся горечью
сказал отец. - Как раз в страстную субботу пришло. Разговелись слезами и
стали дальше ждать: может, еще найдется - с одним на нашей улице так было.
Средней дочери, той, что была за директором школы, похоронная пришла в
прошлом году, в сентябре, и в письме все было сказано: и где, и как погиб
старший политрук, и где памятник над братской могилой стоит - хутор
Юрьевка, в десяти километрах от станции Комаричи.
Услышав это, Серпилин подумал, что если на десять километров южнее
Комаричей, то это была полоса его армии, и муж сводной сестры, возможно,
служил в ней. Но спрашивать теперь, южнее или севернее Комаричей этот
хутор Юрьевка, не стоило. Какая теперь польза от такого вопроса?
Спросил вместо этого, не ездила ли вдова туда, на могилу.
- Вот и видать, что ты нашу жизнь плохо знаешь, - сказал отец. - Какая
теперь езда!
Серпилин промолчал. Нет, жизнь он знал, пожалуй, не так плохо. И знал,
что не пришло еще время ездить на могилы. О собственном сыне тоже знает,
где и как похоронен, даже схемку оттуда прислали, второй год в папке
лежит. А съездить не съездил - не смог. Но женщины, бывает, делают
невозможное. Поэтому и спросил.
- От одной известий нет, другая день и ночь под боком скулит, а третья
за двадцать верст живет, на совхозной усадьбе, но зато уж как приедет да
заведет... - отец махнул рукой. - А Пелагея за всех трех голосит. Одно
спасение, что времени у ней много нету. В молодые годы - что ей от бога
надо было: крашеные яички да с бабами в церкви язык почесать. А теперь
богомольной стала.
О себе и собственном горе отец так и не сказал. Спрятал это горе под
невеселой насмешкой над бабьими слезами. И была в этой грубости к другим,
соединенной с забвением самого себя, какая-то сила и гордость, и это,
несмотря на их давнее взаимное отчуждение, сейчас вдруг приблизило
Серпилина к отцу.
Как бы там ни было у них с отцом, а теперь и он тоже был для Серпилина
- Россия, натерпевшаяся горя по самое горло, наработавшаяся и продолжающая
работать до упаду и терпеливо ожидающая от своих сыновей только одного:
чтобы рано ли, поздно ли, но так как надо кончили эту проклятую войну
бесповоротной победой.
- Ты-то как сам? - спросил Серпилин. - Анатолий говорил, с начала войны
опять работаешь.
- Не с начала. С начала еще задумывался: все же семьдесят пятый пошел.
А потом, как к первой зиме стали мужиков под гребенку мести, надумался,
пошел врачевать...
- Тяжело?
- А что ж, на печи лежать да волком выть легче, что ли? А если про саму
работу - на пустой желудок у людей болезней меньше. Травмы там или кожное
что... А так другого чего - мало. Чирьев, правда, много, от истощения, -
вспомнил он. - Ну, а если болезнь такая, что ее только хлебом с маслом
лечить, тут чем поможешь? Ветеринар некормленую корову и ту без сена на
ноги не подымет. С работой при своих годах справляюсь. Врачую. Чиряк или
флегмону вскрыть - руки не дрожат. И зуб, коли надо, могу вырвать... Тебе
не надо?
Серпилин усмехнулся, и, заметив при этой усмешке стальные мосты у него
на передних зубах, отец спросил:
- Где делали?
- Где делали - теперь меня нет.
- Теперь такие мосты поставить, если даже в Рязань поедешь, навряд ли!
Техники говорят, ничего у них для этого дела нет, хоть шаром покати...
- Как внуки растут?
- Старшего мало вижу, с матерью в совхозе работает. Повестки ждет.
Семнадцать уже. А младшие при нас живут... Картошка в прошлом году хорошая
была - и посадить хватило, и еще два мешка есть. Молока от козы - чай
забелить хватает. Живем лучше многих, врать не буду. Да и в школе в этом
году постарались. Какой-никакой суп, а по тарелке для детей дают.
Советская власть о тех, кому дальше жить, все же лучше заботится, чем о
тех, кому помирать пора.
Серпилин в первый момент не понял, потом догадался: "Это, наверное, о
пенсии".
И спросил:
- Сколько у тебя пенсия?
Отец усмехнулся:
- Если на червонцы - большая, жить можно. А если по нынешним базарным
ценам - на два кирпича хлеба с довеском. Наверно, после войны твоя пенсия
будет все же поболе моей.
- Пока не думал. Дожить надо.
- Война кончится - доживешь, - сказал отец. - Вон сколько теперь вас,
генералов: какой приказ в газете ни прочтешь - по десять генералов. Одни
генералы при содействии других генералов... Кто ж его знал, что ты
генералом будешь. И звание раньше считалось царское, да и дошел ты до него
не сразу... Перерыв был.
- Перерыв был, это верно, - сказал Серпилин.
- Когда в прошлом году прочел о тебе в газете, что генерал и что орден
дали, две недели в околотке всем, кто ни придет, газету показывал. И в
райисполком с ней ходил. Железа на починку крыши сразу мне дали, безо
всякого. Как же это тебя вдруг взяли и выпустили? - спросил отец.
Серпилин не захотел отвечать на этот вопрос, потому что за ним стояло
удивление не перед тем, что взяли, а перед тем, что выпустили. Так ничего
и не ответил.
- Далеко был? - спросил отец.
- Без малого Америку видно.
- Дорогое дело, - сказал отец, - один провоз туда сколько государству
стоит. А коли еще и обратно...
И было не понять: всерьез ли он подумал об этом убытке государству или
созорничал по своей привычке.
- Вот ты мне скажи, вот ты генерал, - сказал отец после молчания. - Ты
товарища Сталина сам видел?
- Видел.
- Какой он из себя? Как на портретах? Или, говорят, рябоватый, оспой
тронутый?
- Есть немного.
- Но ведь умный же он человек, можно сказать, изо всех самый умный... -
сказал отец так, словно его нынешнее представление, что Сталин самый умный
изо всех, пало в противоречие с чем-то, что думал о нем раньше. - Так или
нет?
- Так. А почему спрашиваешь? По-моему, само собой разумеется.
- Война больно тяжелая вышла, - сказал отец. - Кто ее знал, что она
такая будет... Мне семьдесят седьмой, младшему внуку девятый. А отцы где?
На эт
...Поділитися у соцмережах
