Жанр: Электронное издание
livdead
...И секретарь ее так
внимательно ко мне отнесся. Все они в Красном Кресте были такие
внимательные... Правда, я к ним с письмом от брата пришла, - добавила она.
"Да, - подумал Серпилин, - вот уж именно неисповедимы пути твои,
господи! Ее муж, коммунист, сидит где-то в фашистском плену, а она
приходит в Красный Крест с письмом от своего брата, который был нэпманом,
десять лет просидел в Соловках, а теперь не то архиерей, не то митрополит,
и ее там, в Красном Кресте, принимают с особым вниманием, потому что у нее
письмо от брата".
Сложившееся у Серпилина еще с гражданской войны непримиримое отношение
к церкви было для него таким естественным чувством, что он еще никогда в
жизни не сомневался в своей правоте. Но, как ни странно, с приходом этой
добродушной толстухи жизнь вдруг повернулась к нему еще каким-то одним
боком, и внутри нее обнаружился еще какой-то иной, плохо ему понятный, но
реально существующий мир других людей, других надежд на будущее и,
наверно, других взглядов на прошлое, чем у него.
Он молчал, охваченный неожиданными для себя мыслями, а жена Пикина
поняла его молчание по-своему - что разговор окончен и надо идти.
- Наверно, вам уже пора. - Она поднялась.
Он тоже поднялся и посмотрел на часы.
- Потихоньку пройдемся с вами по аллее до ворот, как раз и выйдет
время. И будем считать, что в следующий раз увидимся после войны все
вместе, с Геннадием Николаевичем.
- Только бы у него с диабетом не обострилось! У него уже раз перед
войной было обострение, пришлось делать уколы... А там, наверно, это
невозможно...
"Да уж там уколы!" - подумал про себя Серпилин, но ничего не сказал.
- Завтра опять на фронт? - спросила она, когда они вышли в парк.
Он кивнул.
- Если бы верующий были, надела бы на вас ладанку со Старого Афона. Я
Геннадия Николаевича просила, когда он уезжал, а он отказался, - сказала
она так горестно, словно только это и было причиной всему, что потом
случилось.
Серпилин не нашелся что ответить. Он никогда не понимал, как это
сколько-нибудь образованные люди могут верить в бога. Знал, что бывает, но
все равно не представлял себе, как это может быть. А женщина, шедшая рядом
с ним, наверное, наоборот, не представляла себе, как это человек может не
верить в бога.
"И она - тоже Россия, как и я, как и все другие", - подумал он вдруг,
вспомнив, как на Курской дуге они хоронили геройски погибшего прямо под
танками у себя на артиллерийских позициях сорокапятилетнего капитана,
пришедшего из запаса, а после похорон доложили, что вместе со всеми
документами покойного в отдел кадров сдан нательный крестик, который
оказался у него на шее, и непонятно было - то ли он и раньше скрывал, что
верит, то ли во время войны уверовал. Да и не было времени думать над
этим. Серпилин, узнав тогда, что сняли с покойника этот крестик, даже
накричал на того, кто докладывал:
- С чем умер, с тем и надо было хоронить!
Так рассердился, словно над покойником была совершена несправедливость.
А может, так оно и было?
- Откуда вы узнали, что я здесь, если не секрет? - спросил Серпилин.
- Одна из наших прихожанок про вас сказала.
"Наверное, какая-нибудь няня отсюда, из Архангельского, а может, и
медсестра", - подумал Серпилин, но спрашивать не стал.
- Церквей мало осталось, - сказала Пикина. - Сколько людей изо дня в
день ждут, если хотят, чтобы не просто в поминание вставили, а отдельную
панихиду об убиенном воине отслужили, как в очереди какой-нибудь, до слез
жалко бывает!
- Понятно. Где война - там и панихиды, - сказал Серпилин.
Идя с ним по аллее, она продолжала рассказывать, сколько стало
молящихся; что теперь и военные, приезжая с фронта, тоже иногда бывают в
церкви, хотя еще редко. Она говорила все это так, словно Серпилин должен
был непременно сочувствовать тому, что стало больше верующих.
Серпилин вовсе не разделял ее чувств, но за наивностью, с какой их
высказывала эта добрая и неумная женщина, была сила убеждения. Она
говорила с ним так, словно он идет на фронт защищать не Советскую власть,
а ее православную церковь, и он чувствовал, что это не составляет для нее
сейчас разницы, кажется ей почти одним и тем же.
Когда они подошли к самым воротам, она подняла на Серпилина глаза и
сказала, глубоко вздохнув:
- Мой Геннадий Николаевич до тридцати пяти лет был верующим, только в
церковь не ходил, когда служил в Красной Армии. А потом, пока учился в
вечернем экономическом институте на бухгалтера, стал неверующим. Но не
бросать же нам было из-за этого друг друга... Как он там сейчас? С этим
засыпаю; с этим просыпаюсь.
И Серпилин, глядя на ее лицо, сделавшееся старым и несчастным, с
уверенностью подумал: "Не только засыпает и просыпается с этим, а и
молится, чтобы ее муж вновь обратился к богу и спасся своею верою там, в
стенах фашистского ада. Ну что ж, пусть молится. Тем более если при этом
еще и на танки жертвует. Молитвами - навряд ли, а силой оружия спасем".
Он вспомнил о своем, о том, что хорошо бы на время наступления получить
мехкорпус, и, наклонившись, поцеловал добрую пухлую руку женщины.
- Вместе с вами верю, что вернется.
Поцеловал, поднял глаза и увидел у ворот машину и около нее Баранову.
- Не в аптеку, а прямо в операционную снеси и старшей хирургической
сестре отдай, - говорила она кому-то в машине.
Потом заметила Серпилина и подошла - высокая, в ловкой, по фигуре
сшитой гимнастерке и в таких же ловких хромовых сапогах на маленьком
каблучке.
- Анестезирующие средства ездила в Москву получать, чтоб мимо носа не
проехали!
Серпилин познакомил женщин, и Баранова, коротко сказав Пикиной, что
слышала от Федора Федоровича много хорошего о ее муже, приложив руку к
пилотке, пошла к лечебному корпусу.
И, лишь отойдя на двадцать шагов, обернулась и крикнула Серпилину:
- Смотрите, не опоздайте на комиссию!
Она была уже далеко, а Серпилин подвел Пикину к привезшей ее "эмке",
которая, оказывается, ждала здесь.
За рулем "эмки" сидел немолодой мордастый человек в прорезиненном плаще
и парусиновой фуражке.
"Может, тоже прихожанин, - усмехнулся Серпилин, открывая Пикиной дверцу
машины. - А может, у ее брата своя "эмка" есть, кто их теперь знает".
Пикина уже на ходу машины помахала ему через стекло, и он повернулся и
пошел - опаздывать действительно не годилось.
В вестибюле около вешалки стояла Баранова. Стояла и поправляла перед
зеркалом волосы.
За это время она могла успеть подняться по лестнице на второй этаж.
Значит, ждала его здесь, хотела что-то сказать.
Когда он вошел, она повернулась от зеркала, быстро пошла навстречу и,
остановившись перед ним, взяла его за руку, не обращая никакого внимания
на стоявшую за гардеробной стойкой и смотревшую на них санитарку.
Она держала за руку Серпилина и стояла к нему так близко, что он видел
сверху вниз, почти вплотную, ее поднятые на него глаза, ее чуть
порозовевшие сейчас щеки, ее губы и подбородок.
- Я очень хочу, - как ему показалось, чересчур громко, на весь
вестибюль, сказала она своим ясным, чистым голосом, - чтобы они тебя
выписали и разрешили завтра ехать, чтобы все вышло именно так, как ты
хочешь. Я очень этого хочу...
И она крепко стиснула ему руку, словно еще и этим хотела объяснить, что
все это правда.
- Иди, я сейчас приду вслед за тобой...
13
Не спеша одеваться в надоедавшую за целый день военную форму, Баранова
ходила из угла в угол в тапочках на босу ногу, в майке и в трикотажных
брюках, в которых каждое утро делала гимнастику у себя в этой комнате.
Было семь утра. Серпилин только что ушел от нее собираться, потому что
в восемь тридцать уезжал на фронт, а ей еще раньше, к восьми, надо было
идти в лечебный корпус на пятиминутку.
Когда Серпилин уходил, она, обняв его на прощание и посмотрев на его
лыжный синий костюм, рассмеялась:
- Мы с тобой как два "старичка!" Даже вспомнила сейчас, глядя на тебя,
как играла когда-то в баскетбол за женскую сборную округа.
Серпилин, как и следовало ожидать, ответил, что он-то действительно
старый, а она еще молодая.
При всем своем уме никак не мог отлепиться от глупой темы старости. Все
еще не мог поверить, что ей с ним действительно хорошо. Хорошо, как
молодой с молодым или как немолодой с немолодым, - неизвестно, как это
назвать, главное, что хорошо.
- Ну, на что ты мне нужен, если бы мне не было хорошо с тобой? Ну сам
подумай, - сказала она ему сегодня на рассвете.
И это правда. Хотя она всегда в своей жизни считала, что не это самое
главное, но самого главного без этого тоже не было бы.
"Вот и разбери тут, что главное и что не главное", - подумала она легко
и счастливо, радуясь сознанию своей красоты, увиденной его глазами. Как
будто она не знала о себе, как выглядит, две недели или месяц назад!
Прекрасно знала и месяц назад, а радовалась сейчас.
- Если бы нас с тобой не потянуло друг к другу, - сказала она ему
сегодня утром, - разве ты стал бы мне рассказывать все, что рассказал про
себя? И я тоже так впопыхах все выпалила, что теперь - хоть придумывай!
Все вспоминаю и никак не могу вспомнить, чтобы такое еще рассказать тебе.
Счастье делало ее смешливой, ей хотелось шутить и даже дурачиться, и
несколько раз за эти дни она ловила на его лице удивленное выражение.
Она выпаливала сразу то, что приходило в голову, а он чаще всего
говорил, уже заранее решив для себя все "да" в "нет". И это значило, что
им обоим еще придется привыкать к тому, что у них и разные привычки думать
и разные привычки говорить.
Вот только где и когда они будут привыкать к тому, что они разные люди
и у них разные привычки...
Он предложил ей выйти за него замуж. Она ответила, что, если он через
несколько дней уедет на фронт и останется там до конца войны, а она тоже
уедет и окажется на фронте совсем в другом месте, их поездка в загс никому
не нужна, ни ему, ни ей. Он не новобранец, а она не барышня, с которой на
всякий случай надо сочетаться браком, прежде чем уйти на действительную.
Другое дело, если бы они оказались вместе на фронте; хотя любая семейная
жизнь на фронте все равно несправедливость в глазах тех, кому это и
присниться не может, все же люди меньше обижаются, когда начальство на
фронте живет с законной женой.
Тогда он промолчал, ничего не ответил ей.
Ответил на другой вечер. Сказал, что думал над ее словами и не может с
ней согласиться. Она должна сама понимать, как он хочет быть вместе с ней,
но он никогда не считал это возможным для себя. Наоборот, считает, что
этого вообще не должно быть в армии. Если бы всем, кому только возможно,
давали краткие отпуска для свидания с семьями - это было бы меньшим злом
для службы.
- Это в теории, - сказала она. - А на практике не так.
- На практике не так, - согласился он.
- Неужели, узнав меня, ты способен думать, что я не сумела бы там, на
фронте, жить рядом, не мешая тебе?
- А я не о тебе говорю. Я о себе.
- Что значит о себе?
Он стал объяснять, что это значит: что на его плечах армия и что от
каждой его ошибки и упущения будет зависеть жизнь людей и успех дела. Что
у него, как у всякого человека, ограниченные силы и он обязан отдавать их
войне и не думать на фронте ни о чем другом, в том числе и о ее
безопасности...
- О своей безопасности я бы и сама подумала, но ладно, так тому и быть!
Не поеду! - перебив его, сказала она со спокойной горечью.
Он поднял глаза так, словно она вынесла ему приговор.
- Что смотришь на меня? - Она рассердилась, что он ее не понял. - Что я
тебе такого плохого сказала? Не поеду к тебе на фронт, не буду жить с
тобой под одной крышей. Начнем жить под одной крышей, когда кончится
война. А сейчас поеду на фронт в другую, не в твою армию и буду писать
тебе письма. Иногда длинные, а ты можешь отвечать короткими, но каждый
раз.
Он поцеловал ее руки и спросил:
- А почему ты все-таки не хочешь...
- Потому что это было бы глупо, бежать в загс, словно не верим друг
другу. Для чего нам это нужно, пока мы не вместе?
Как ни странно, прошло всего четыре дня и четыре ночи с тех пор, как он
в первый раз остался у нее, или с тех пор, как она в первый раз оставила
его у себя. Как это вышло, в конце концов не суть важно. Важно, что это
было и что они оба этого хотели и сделали так, как хотели.
Три ночи из этих четырех они были вместе, а одну у нее украло дежурство
по санаторию. И они наутро встретились так, словно были в долгой разлуке.
Да, все это будет очень трудно, хотя бы и с очень длинными письмами -
все равно трудно.
Все, о чем они говорили в эти дни и ночи, и лежа в постели, и сидя друг
против друга за столом, и встречаясь на дорожках в столовую или в лечебный
корпус, урывками, случайно и намеренно, - все это сложилось сейчас в одно
длинное объяснение друг другу: кто ты - каждый из вас. И почему вы оба -
каждый из вас - так нужны друг другу?
Она, улыбнувшись, вспомнила, как они сначала путались, потому что то
одному, то другому казалось странным говорить "ты".
- При тех отношениях, которые у нас теперь с тобой сложились... -
сказал он в то первое утро, когда проснулся у нее.
Эта фраза показалась ей глуповатой, и она перебила:
- Когда "теперь"? Отношения не начинаются с этого и не кончаются этим.
И, как ни смешно, иногда обходятся без этого. У нас с вами, слава богу, не
обошлось. И я рада этому. Но при чем здесь "теперь"? Теперь так? А до
этого как?
Он сказал ей тогда "ты", а она ответила "вы". И усмехнулась, защищая
себя от разговора, к которому не была готова. Всего за минуту до этого она
сама подумала, что теперь хочет ехать вместе с ним на фронт, и это слово
"теперь", которое она не произнесла, а он произнес вслух, в сущности, было
ее собственным словом.
Но он, остановленный тогда ее усмешкой, на следующий день все-таки
договорил, предложил ей выйти за него замуж.
Оказывается, это он и собирался сказать, начав с глуповатой фразы про
"отношения, которые теперь сложились".
Почти все, о чем они говорили друг с другом за эти дни, все равно или
выходило из войны, или уходило в войну.
Она знала войну. Хирург, сделавший около тысячи операций, не может не
знать войны. Но как-то она сказала, что он, наверно, во много раз лучше ее
знает солдатскую жизнь.
Он сначала кивнул, а потом, будто не согласился сам с собой, сказал:
- Вообще-то как не знать, если в августе стукнет тридцать лет службы.
Знать - не знаю. Но своими глазами, как живет солдат на войне, теперь вижу
реже, чем раньше. Армия - это уже не дивизия и не полк. Сколько я вижу
его, солдата, до атаки, в которой он или живой останется, или умрет, или
попадет к тебе на стол раненый? Минуту-две. С наблюдательного пункта, в
бинокль или в перископ. Вижу: сидят в окопах, начинают по сигналу
вылезать, бегут, падают, скрываются в дыму, который стоит после
артподготовки. Перед боями, когда проводим рекогносцировки, ползаем на
брюхе по переднему краю, выбираем место для прорыва, тут, конечно, вижу
солдат и чаще и ближе, чем в другое время. Поговоришь с одним, со вторым,
с третьим... Остановишься, а если надо, и задержишься, посидишь, солдаты
хорошо чувствуют разницу между тем, кто действительно хочет их расспросить
- узнать их настроение, их мнение о местности и противнике, и тем, кто
делает это напоказ. А в разгар боев современная война оставляет
командующему армией мало возможностей для прямого общения с солдатами.
Если сумятица, окружение, то, что переживали раньше, - там, конечно,
другое, там и сами порой оказывались на положении солдата или младшего
командира. А сейчас, когда война, как говорится, вошла в свои рамки...
Выражение "рамки" показалось ей тогда странным и даже бесчеловечным,
как будто война - что-то такое, что может войти в рамки или выйти из
рамок. Но то, как он ответил на ее расхожие слова про хорошее знание
солдатской жизни, заставило ее снова подумать о своей все усиливающейся
любви к нему; он был глубже, чем казался ей сначала.
- А знаешь, - помолчав, сказал он, - о чем важней всего услышать
солдату перед новым наступлением, когда у тебя во втором эшелоне стоит
свежая дивизия и он уже понимает, для чего стоит, только дня не знает,
когда начнется. Как думаешь, в чем солдат заботу о себе видит, каких слов
ждет от тебя? Что и артиллерии у нас много к наступлению приготовлено, и
тяжелой и самоходной, и гвардейских минометов! И что танки к нам придут! И
что авиация штурмовая будет нас поддерживать, когда пойдем! Главное -
штурмовая. Солдат прежде всего в штурмовую авиацию верит. Говоришь ему обо
всем, кто будет за его плечами, потому что перед наступлением - много ли
мало будет у него за плечами - это для него вопрос жизни и смерти... А еще
важней твоих слов, если сам услышит, как по ночам танки грохочут, или
увидит, как тяжелая артиллерия в лесах на закрытые позиции становится. Тут
безвыходная диалектика: по букве закона, для сохранения тайны, не надо,
чтобы солдат все это видел и слышал, а для его настроения, наоборот, надо.
- Он помолчал. - Перочинным ножом не много наоперируешь... Хотя читал в
газетах, что и так приходилось. Так и мы: когда инструмента нет, какие из
нас операторы? Хотя бывало, что и приходилось...
Как-то, неожиданно зайдя к нему, еще давно, две недели назад, она
застала его за книгой. На столе лежала целая груда других книг с
закладками.
- Не слишком ли много читаете, Федор Федорович? - спросила она тогда.
- А разве это бывает, чтобы человек слишком много читал? - Он, сняв
очки, посмотрел на нее. - Чтобы слишком мало человек читал - сталкивался.
А чтобы слишком много... Не понял вас. Видимо, чего-то недодумываю.
- Я говорю конкретно про вас здесь, сейчас, в санатории.
- Конкретно - жадничаю. Многое упущено. За недостатком времени и
излишком дел.
- А что вы читаете? - спросила она. - Что вам больше всего сейчас
нужно?
- Что нужно? Военному человеку в моем положении почти все нужно. От
метеорологии до психологии. Легче сказать, чего нашему брату не нужно. В
идеале, конечно. А на практике... - Он положил перед ней книжку в сером
потрепанном переплете. - Сейчас, например, дочитываю некоего Сикорского.
Слышали про такого?
- Строитель самолетов?
- Нет, генерал. Воевал с нами в польскую войну, а потом был
председателем первого эмигрантского польского правительства в Лондоне. А
потом, когда у нас стали польские части формировать, приезжал к нам
договариваться. А потом угробился над Гибралтаром. Ходят слухи, что
англичане его угробили за то, что он якобы слишком далеко нам навстречу
пошел. Допускаю такую возможность.
Ей в душе не хотелось допускать такой мерзкой возможности, тем более во
время войны, которую мы вместе с англичанами вели против немцев. Но она
промолчала. Наверное, он знает лучше, раз говорит.
- В тридцать четвертом году, когда в отставке был, он книгу написал
"Будущая война". Вот эту. Генералы, когда они в отставке, любят книги
писать. Может, и мы, когда будем в отставке, тоже начнем, - усмехнулся он.
- Книга неглупая, даже умная. Десять лет назад писал в ней, что будущая
война будет непохожа на войну четырнадцатого года, потому что прибавились
новые факторы: большевизм и его антитезис - фашизм. И поэтому столкновение
наций приобретает в этой войне политико-социальный характер, чему мы с
вами четвертый год свидетели... Ну и многое другое, - он перелистнул и
закрыл книгу, - уже прямо по нашей специальности. О возрождении маневра, о
темпах наступления, о действиях механизированных войск... Писал, между
прочим, что длят Польши сближение с Германией было бы не политической
ошибкой, а самоубийством. Интересно читать, как люди оттуда, из прошлого,
думают об этой войне, которая идет на твоих глазах... Тут у вас, в
Архангельском, хорошая библиотека. Даже на удивление. Такое сохранилось,
что и не представлял себе!
Она потом несколько раз вспоминала этот стол с книгами, за которым он
сидел, как сильно проголодавшийся человек, с маху назаказавший больше, чем
может съесть. Раньше ей всегда казалось, что она много читает, а теперь,
после встречи с ним, не казалось.
Она призналась в этом, и он улыбнулся:
- Ничего, ты моложе меня на десять лет. Еще перегонишь. Будем после
войны читать: я книгу - ты две, я две - ты три.
- А что ты думаешь делать после войны? - спросила она.
- Как что делать? Служить до предельного возраста. Надо думать,
установим его после войны. Хватит ума. Как ни обидно, но армия стареть не
имеет права.
- Ну, а все-таки ты лично, чего ты хочешь для себя после войны?
- Меня как-то мой бывший командующий Батюк укорял: у тебя, говорит, две
души на одно тело, одна строевая, а другая штабная. Близко к истине, хотя
не вижу в этом беды. Штабная душа хочет по окончании войны кафедру
оперативного искусства получить в академии Генерального штаба, а строевая
просится округом командовать, если дадут. Кстати, куда Батюк исчез, и сам
и жена? Вы, медики, все знаете - и что положено и чего не положено.
- На этот раз не знаю, - сказала она. - Знаю только, что позавчера его
в Москву вызывали, вернулся, выписался и уехал.
- Должно быть, назначение получил. Интересно, куда его теперь?..
Сегодня под утро, когда проснулись, она вдруг сказала ему:
- А я знаю вашего начсанарма.
- Генерала Нефедова?
- Теперь генерал, а был профессор - патологоанатом. Он у нас на третьем
курсе читал. И уже тогда казался всем нам немолодым.
- А он и есть немолодой, мой одногодок, - усмехнулся Серпилин.
- К тебе это не относится, - рассмеялась она и спросила: - А вот будет
у нас с тобой ребенок, что тогда? Не подумал об этом?
- Не подумал.
- А зря. Я вполне на это способна, только еще сама не знаю, хочу этого
или нет. Кажется, все-таки не хочу. Поздно.
Он молчал.
Она смутно в полутьме видела его лицо, и ей показалось, что ему странна
сама мысль, что у него еще может быть дочь или сын.
"И в самом деле это было бы странно", - подумала она не о себе и не о
нем, а о своих взрослых сыновьях; подумала и улыбнулась.
- Что ты? - спросил он.
- Немолодым людям надо поменьше говорить о своих страстях, хотя иногда
и хочется. Наверно, это смешно, если смотреть на нас со стороны.
- А кому это надо - смотреть на нас?
- Может, и не надо. - Она продолжала поддразнивать его. - Но ведь не
запретишь. Смотрят. Люди не слепые. А моя жизнь здесь на виду. Соседка
вчера утром прямо так и спросила: "Что у тебя с ним? Это серьезно?"
- А что ты?
- Сказала: "Еще как!" А что ж мне отнекиваться? В моем возрасте как-то
и вовсе смешно. Ты не находишь?
- Скрывать нечего. Но и говорить об этом ни с кем не хочется.
- Я и не стала говорить. Просто ответила ей: "Да". А вот как своим
сыновьям, двум взрослым людям, написать об этом, еще не придумала.
- А ты не придумывай. Напиши, что я просил тебя выйти замуж, а ты
ответила, что решишь после войны. И больше ни о чем не пиши.
- Не сумею. Если писать, надо всю правду. И говорить тоже. Только как
это сделать, как набраться храбрости?
В самом деле, как набраться храбрости написать об этом сыновьям? Один
на фронте, другой скоро поедет на фронт, а ты здесь, без них, чувствуешь
себя счастливой... Как можно это написать? Хотя это и на самом деле так и
хотя ничего не отнимает у них...
"Нет, неправда. Вот тут-то и неправда. Отнимает! Хотя бы потому, что
уже не только о них будешь думать и не только за их жизнь бояться. Душа
все та же - одна, но уже не на двоих, а на троих. Поэтому и надо набраться
храбрости, чтобы написать им".
- Чемодан прийти тебе собрать? - спросила она. - Вашему брату обычно
или жены собирают, или адъютанты, или ординарцы. Как правило, вы сами не
умеете.
- Я исключение. Умею. Когда зайдешь - буду готов. Лучше десять минут
посидеть перед дорогой.
Оставшись одна, она распахнула настежь окно. Из окна дул холодный
ветер, и она подумала о том, как он будет ехать на фронт. Не растрясет ли
его с отвычки на "виллисе" - все-таки пятьсот километров да объезды...
Она одевалась, стоя у открытого окна, а в голове мелькали обрывки
мыслей о нем и о себе.
Надо попросить его не сдавать в библиотеку ту книжку Сикорского,
которую он показал ей, и еще одну книжку, про которую он говорил, - о
Мещерских лесах между Рязанью и Владимиром, где он родился и вырос... И
пока будет пятиминутка, надо, чтобы медсестра набрала ему аптечку на
дорогу...
Она еще застегивала пуговицы на гимнастерке, а в дверь уже постучала
соседка, с которой они по утрам всегда вместе шли в лечебный корпус.
- Можно к тебе?
- Входи.
Вошла соседка, рентгенолог Розалия Павловна - худая, маленькая, в
очках, с седыми перекрашенными волосами, которые она зачем-то стала
отпускать, хотя раньше, когда она коротко стриглась, это было ей больше к
лицу.
Розалия Павловна, которую, несмотря на возраст, все звали без отчества,
Розочкой, следила за собой, делала маникюр и занималась гимнастикой, а
теперь вот даже отпускала волосы, по все равно, глядя на нее, казалось,
что она совершенно не думает о своей внешности, такая уж она была какая-то
вся нескладная, особенно в военной форме.
- Ну, как? - спросила Розочка.
- Давай для разнообразия помолчим.
- Отчего ты такая грубая?
- Я не грубая. Я неразговорчивая. Пойдем, а то опоздаем.
Легонько подтолкнув, она пропустила соседку вперед.
Попавшаяся им навстречу в аллее молоде
...Поділитися у соцмережах
