Жанр: Электронное издание
KOLYB_BR
...стречался. Эти жуткие истории потихоньку записывал
Алик Ветлугин: он сочинял фантастические романы, и ему нужен был
материал.
По вечерам Митька-Маус ни за что не соглашался оставаться один
в комнате или мастерской, поднимал рев. Это доставляло Деду массу
хлопот.
Была у Мотьки еще одна черта, очень неудобная для Деда. Вездесущий
Маус каждый день собирал на себя краски, сажу, ржавчину, пыль,
мел и клей. Постоянной заботой Деда было отмывать Митьку по вечерам.
Чертыхаясь, Дед грел в баке для белья воду - зимой на плите,
летом на костре посреди двора. Потом заталкивал двоюродного внука в
старинное корыто, похожее на железный саркофаг, и драил несчастного
Мауса суровой капроновой мочалкой. По комнате разлетались мыльные
хлопья, радужные пузыри и Митькины вопли. Вопил Митька наполовину
шутя, а наполовину всерьез, потому что жесткой мочалки и едучего мыла
боялся лишь немного меньше, чем привидений.
- Не дрыгайся, подкидыш!- рычал Дед.
На "подкидыша" Митька не обижался. Он даже сам себя так иногда
именовал.
Митькины родители - Генина племянница Надежда и ее муж Виктор
обитали я другой половине дома. Этот ветхий, но просторный дом остался
от Гениной бабушки. Многочисленные родственники от такого наследства
отказались, у них были квартиры, а у Геннадия и его племянницы
своего жилья не было, и они позапрошлым летом вступили во владение
старинной постройкой, в которой безусловно водились привидения
и домовые.
Первый год жизнь в доме протекала безоблачно для всех, в том
числе и для Митьки. Он лазил на захламленный чердак (днем, конечно),
зимой строил во дворе крепости, летом играл с приятелями в прятки -
было где. И не подозревал, какие тучи собираются над его курчавой
головой.
А Митькины папа и мама тем временем окончили геологический факультет
и в сентябре должны были отправиться в экспедицию.
Родители Надежды и Виктора жили далеко, мама Геннадия часто болела
и возиться с двоюродным правнуком не могла. Обалдевшего от неожиданной
беды Митьку устроили в интернат.
Митька прожил в интернате четыре дня и все это время безутешно
горевал о доме. На пятый день он сбежал.
Отец, мать и примчавшаяся следом воспитательница три часд уговаривали
Митьку покориться судьбе. Митька сперва говорил "не...".
Потом просто молчал, намертво вцепившись в рычаг на чугунной дверце
у печки голландки. Тащить Митьку в интернат вместе с печкой воспитательница
отказалась и ушла, грохнув дверью. Митькина мама затравленно
вздрогнула и убежала следом. Доведенный до полного отчаяния отец
отстегнул от походного планшета ремешок и сложил вдвое.
- Ну и пусть,- шепотом сказал Митька.- Все равно не поеду.
Он не вырывался и не пытался защититься, но от крика удержаться
не смог. Крик услышал со двора Геннадий. Он ворвался в комнату, взял
в охапку папашу-геолога и швырнул в угол на стул. Затем сказал, что
если еще раз узнает про такое дело, то заставит бездарного родителя
сожрать этот ремешок вместе с защелками и кольцами.
Митькин отец посмотрел на Геннадия, на зареванного, встрепанного
Митьку и едва не заревел сам. Он сообщил, что готов съесть дюжину
ремней, и не таких, а флотских, вместе с пряжками, если ему окажут,
что теперь делать. Менять профессию? Вернуть в институт дипломы? Повеситься?
Сорвать экспедицию? Посадить Митьку в рюкзак и взять с собой?
Или, может быть, благородный заступник сам готов полтора месяца
нянчиться с ненаглядным двоюродным внуком?
Геннадий вышел из себя и сказал, что, черт с ними, готов. Потому
что от таких родителей Митыке проку, что от вороны пенья.
Через день Надежда и Виктор уехали, а Дед сразу ощутил всю радость
родительской должности: будить, кормить, отправлять в школу,
приводить с продленки, проверять уроки и объясняться с учительницей
по поводу грязных тетрадей, мятой формы и "вызывающего поведения" .
А через неделю Митька заболел жестокой ангиной, и Дед не спал
несколько ночей. Говорил потом, что боялся: вдруг уснет, а с Митькой
случится что-нибудь страшное.
Ничего особенного не случилось. Несколько дней Митька не вставал,
потом дело пошло на поправку.
По вечерам, чтобы Митька не скучал. Дед рассказывал ему сказку
про Кота в сапогах. На новый лад. Кот фехтовал, как мушкетер, скакал
на лошади и стрелял, как ковбой, воевал с хищными пришельцами из
мосмоса и совершенно не боялся привидений, потому что их нет и быть
не может.
Многосерийную сказку Митька слушал с величайшим наслаждением,
но привидений все равно боялся. И если Дед Геннадий допоздна печатал
снимки или проявлял кинопленки, Митька устраивался спать в комнате-лаборатории
на узком диванчике, изготовленном в середине девятнадцатого
века.
Дед прощал Митьке его слабости. Если человека любишь, ему многое
прощаешь. К тому же, у Митьки были и хорошие качества. Он умел
работать. Когда надо было законопатить и зашпаклевать щели в самых
недоступных уголках шлюпки, посылали вертлявого Мауса. И если он
разбивал макушку, ползая под палубой, то не пищал и не боялся йода.
Кроме того, именно Митька набрал для "Капитана Гранта" работников
и матросов.
Когда Геннадий Кошкарев отыскал на берегу Андреевского озера
старую шлюпку и решил, что пришла пора осуществить давнюю мечту:
построить маленький, но настоящий корабль, ему обещали помощь два
взрослых приятеля. С ними Дед и перевез шлюпку в город. Это было в
конце прошлого лета. Осенью же один приятель начал писать кандидатскую
диссертацию, а второй женился, и жена убедила его, что возиться
с корабликами несолидно.
Тогда и пришел на выручку Митька. Через своих приятелей он узнал,
где в округе есть люди, неравнодушные к парусам. Привел сначала
деловитого Саню Матюхина, потом Алика Ветлугина и Валерку Карпова,
выгнанных за случайные школьные двойки из кружка судомоделистов при
домоуправлении (правда, там они строили модели катеров и понятия не
имели, чем шхуна отличается от фрегата). От Алика узнали про корабль
неразлучные Юрки...
И дело пошло, потому что мальчишки попались дружные, диссертации
и женитьбы им не грозили, а строительство двухмачтового крейсерского
парусника они считали вполне серьезной работой, не игрушками.
Только один раз Кирилл видел, как Дед всерьез рассердился на
Митьку-Мауса. Это было в середине июня. "Капитан Грант", уже с надстройками
и рубкой, почти готовый к спуску, стоял во дворе. Рядом лежали
грот-мачта и бизань-мачта с надетыми вантами. Юрки в третий раз
красили черной эмалью борта, Алик и Валерка привинчивали к белой
рубке длинные иллюминаторы из оргстекла. Кирилл, Саня и Дед расстелили
на траве главный парус - грот и суровыми нитками обметывали в
парусине специальные отверстия - люверсы.
Митька сидел под высокой кормой, украшенной точеным узором, и
покрывал оранжевой краской спасательный круг, который Дед хитрым путем
раздобыл через завком. Красил, конечно, не только круг, но и себя.
Насмешливый Валерка покосился на Митьку и громко сказал:
- Опять будет Деду вечером работа: Мауса отскребать.
Митька сообщил, что, если Валерка не умолкнет, отскребать придется
их двоих. Причем Валерку больше.
- Не догонишь,- сказал Валерка.-Ты все равно к краске прилип,
не отклеишься.
Митька-Маус вскочил и с грозным кличем помчался к ехидному Валерке.
Тот пустился через двор. Митька запнулся за Дедовы ноги и полетел
на парус. Он успел по-кошачьи навернуться в воздухе, упал не
на парусину, а рядом, но правой рукой все же врезался в верхнюю
часть грота. И отпечатал свою ладонь.
Вот тут-то Дед помянул всех морских и сухопутных чертей, обозвал
Мауса балбесом и разгильдяем и мрачно посоветовал ему собирать
чемоданчик, чтобы ехать в пионерский лагерь. В этот лагерь Митьку
активно пытались сплавить родители.
Митька молчал и отчаянными глазами смотрел на черное дело своих
рук. Точнее, на оранжевое дело. Потом тихонько заревел.
Сначала все ужасно опечалились. Масляную краску до конца не
отскрести и не отстирать, значит, нужна заплата, да еще с двух сторон:
оранжевая лапа Мауса проступила сквозь парусину.
И вдруг Кириллу пришла в голову счастливая мысль:
- Слушайте, а ведь у яхт всегда есть знаки на парусах! Всякие
эмблемы! Пускай у нас будет знак руки.
- В честь чего это?-хмуро спросил Дед.- В честь этого обормота?
Но было-уже ясно, что мысль подходящая.
- Это будет означать, что мы все сделали своими руками,- разъяснил
Алик Ветлугин.
Они в самом деле почти все сделали сами, если не считать дырявого
старого корпуса шлюпки. Но и его пришлось приводить в порядок:
менять доски обшивки, обдирать, олифить, шпаклевать, шкурить, красить...
И паруса выкраивали сами, только сшивать на машинке помогала
Митькина мама, которую ребята почтительно называли Надеждой Николаевной.
А сам Митька добросовестно исколол иглой все пальцы, пришивая
к парусным кромкам пеньковую веревку-ликтрос. И, вспомнив про это,
все решили, что будет даже справедливо, если Митькина ладонь навеки
останется на парусине.
Дед проворчал, что только чудо спасло бестолкового Мауса от
ссылки в лагерь "Веселые Ключи". Все понимали, что угроза была липовая,
но торжественно поздравили Митьку. Потом Дед поаккуратнее пририсовал
на парусине Митькину ладошку, обвел ее оранжевым кругом, а к
этому кругу присоединил острые лучи. Получилась ладонь в солнышке.
Так и появилась эмблема "Капитана Гранта".
В тот вечер с делами управились поздно, и Дед сказал:
- Кир, ночуй у меня. Завтра с утра опять работа.
Кирилл сбегал к автомату и позвонил домой. Мама разрешила: у
Векшиных гостила бабушка, она вместе с мамой нянчилась с Антошкой, и
без помощи Кирилла могли обойтись.
Остальные позавидовали: им тоже хотелось ночевать у Деда. Кроме
Кирилла, все жили близко, поэтому быстренько сгоняли домой и отпросились.
Улеглись в сарае, где недавно стоял "Капитан Грант". Дед притащил
кучу старых пальто и одеял. Устроили постели и думали, что будет
веселая ночь с болтовней, страшными рассказами и шутками.
Но утомление сразу дало себя знать. Алик успел рассказать только
одну короткую историю про сиреневых марсиан и засопел в начале
второй. Остальные тоже быстро притихли.
Кирилл не спал. Усталость ровно гудела в каждой жилке. Горели
от солнца плечи, тихонько ныли исколотые пальцы, но это было нестрашно
и даже приятно. Пахло сухой травой, теплым деревом и краской.
Тихонько посвистывал носом отмытый Митька. В полуоткрытой двери светилось
закатное небо. Кирилл слышал, как во дворе возится с железным
корытом Дед. Потом к нему подошла Надежда Николаевна.
- Улеглись морские волки?- спросила она.
- Спят уже. Умотались.
- А Митя как?
Кирилл почувствовал, что Дед усмехнулся:
- Как всегда: носом в коленки и посапывает.
- Спасибо тебе за Митю, Гена...
- Да ну, что ты. . . - растерянно откликнулся Дед. Помолчал и
вдруг сказал:- Это тебе спасибо, Надюша.
- Господи, мне-то за что?
- Да вот так... Лучше мне с ним. Теплее, что ли...
- Теплее... Зато и хлопот сколько... Безалаберный он...
- Митька как Митька. Он боевой. Видишь, помог мне экипаж набрать.
Надежда Николаевна тихонько засмеялась:
- Мало тебе одного хулигана...
Дед, мажется, тоже засмеялся. Потом сказал немного удивленно:
- Никогда не думал, что с ребятишками свяжусь. Еще в школе комсомольское
поручение давали вожатым быть у пятиклассников, так я как
от чумы... Хоть режьте, говорю, а не буду. А теперь вон, целое семейство.
Надежда Николаевна вздохнула и тихо (Кирилл еле расслышал) сказала:
- Своего тебе надо, Гена.
Дед промолчал и так же тихо ответил:
- Чего теперь об этом...
- Никак не пойму, что у вас получилось с Катей... Она же тебя
любила.
- Жалела,- хмуро сказал Дед.
- Жалость без любви не бывает. Если и жалела, что плохого? Почему
говорят, что жалость-это обязательно обидно?
- Да она себя жалела. И гордилась... Такая великодушная: за калеку
вышла.
- Генка, да ты дурак!- как-то по-девчоночьи тонким голосом
воскликнула Митькина мама.- Ты же все сам придумал! Ну, что такого
страшного с твоей ногой!
- Да я не про ногу, а вообще... Про неудачи. Она думала, что из
меня знаменитый кинематографист получится, а все не так...
- А ты не мучайся. Все у тебя еще впереди.
- А я и не мучаюсь,- сказал Дед.- Это с виду у меня жизнь сейчас
растрепанная, а на душе спокойно, честное слово... Видно, сам не
знаешь, где чего найдешь. Ну, вот кто поверит, что может быть такая
радость: ходить в темноте между мальчишками, слушать, как дышат, укрывать
получше...
- Я поверю.
- Ты сказала: своего надо. Конечно... Только знаешь, этих я бы
все равно не оставил. Сперва думал: просто работники, экипаж, чтобы
с кораблем управляться. А вышло, что главное не корабль, а они...
- Хорошие ребята!- согласилась Надежда Николаевна.- Славные...
Только вот этот, тощенький, светлоголовый... Кирилл, да? Непонятный
какой-то...
- А что непонятного?- настороженно спросил Дед.
- Не знаю. Диковатый, что ли... И немного беспризорный.
- Просто он стеснительный. А что касается беспризорности, то
все они охламоны.
- Все - это другое дело. А у него отец на большом посту, важная
фигура. Казалось бы, мальчик из такой семьи... Как-то поинтеллигентнее
должен выглядеть...
Дед засмеялся:
- Ты приглядись. Дело ведь не в растрепанной голове. Он иногда
таким аристократом может быть...
"Мамочки! Это я-то?" - простонал про себя Кирилл.
А Дед, помолчав, добавил:
- Нет, Кир хороший. Он мой друг.
Кирилл благодарно улыбнулся в темноте, вздохнул тихонько и начал
засыпать.
До того вечера Кирилл никогда не думал, что отец у него "важная
фигура". Он понимал, конечно, что у отца сложная и большая работа -
главный инженер завода отвечает за все производство, - но при чем
здесь важность?
"Важная фигура"-это звучало как "большой чин".
Жили Векшины совсем не роскошно, в малогабаритной квартире, дорогими
подарками Кирилла не баловали, если не считать велосипеда (но
это было потом). Порой бывало трудновато с деньгами, особенно когда
родился Антошка и мама уволилась, а расходов прибавилось.
Внешность Петра Евгеньевича Векшина тоже не отличалась солидностью
и важностью. Он был невысокий, лысый, с круглым животиком да
и весь какой-то кругловатый. Когда волновался или хотел что-то доказать,
начинал мелкими шажками быстро ходить по комнате, заталкивая
большие пальцы за подтяжки на плечах, и оттягивал тугие резиновые
полоски вверх. Словно старался приподнять себя над полом.
Кирилл не огорчался, что у отца не героический вид. Он просто
не представлял, что папа мог бы выглядеть иначе. К тому же Кирилл
знал, что в молодости папа служил на границе да еще был перворазрядником
по стрельбе и лыжам. Согласитесь, что это не хуже, чем геркулесовы
плечи или мушкетерские усы.
В последние годы Петр Евгеньевич спортом не занимался, но
кое-какие навыки сохранил. Кирилл в этом убедился позапрошлой зимой.
Он с мальчишками гонял шайбу на асфальтовой площадке перед домом, а
Петр Евгеньевич шел откуда-то веселый и довольный. Поглядел, как нападающие
лупят мимо ворот, и сказал с чувством:
- Эх, мазилы!
Игроки остановились, и сердца их наполнились тихим воэмущением.
Даже Кирилл оскорбился.
- Обзывать легко,- сказал он. - Попробовал бы сам.
- А чего ж! Давай! Могу один против команды!
Ребята засмеялись.
Тогда Кирилл обиделся и немного испугался за отца. И за себя.
Теперь все будут дразнить: папа-звезда хоккея. Отец коротко глянул
на него и сказал:
- Дай-ка клюшку.
Кирилл вздохнул и дал.
- Начали,- небрежно предложил Петр Евгеньевич пятерым противникам.
Те восторженно заорали и бросились в атаку. Они были уверены в
победе. И напрасно. Петр Евгеньевич обвел нападающих, пробился, как
пушечное ядро, сквозь защиту и тут же вклепал противнику первую шайбу.
Потом заколотил им еще три. Кирилл таял от гордости.
- Хватит,- сказал отец.- Играете вы прилично, однако со старой
гвардией связываться вам рановато... Пошли, Кирилл, обедать!
Петр Евгеньевич, видимо, по-мальчишечьи был доволен своим поступком.
Он сказал Кириллу:
- Есть еще порох... Здорово я их, а?
- Здорово!- сказал Кирилл, но решил, что небольшая критика не
повредит.- Только все-таки ты запыхался слегка. Зарядочку делать надо.
- Ой, надо!-согласился отец.-Понимаю. Самому тошно, брюхо растет...
Разве я такой был в розовой юности?
- Не такой, - сказал Кирилл.
У него над кроватью висела в латунной рамке от эстампа большая
фотография. На снимке худенький мальчишка в вельветовом костюме -
короткая курточка с "молнией" и брючки, застегнутые под коленками -
мчался по асфальтовому спуску на самодельном самокате. Волосы у
мальчишки разлетелись от встречного ветра, а глаза сияли от счастья
и удали. Это и был Петр Евгеньевич Векшин в возрасте одиннадцати с
половиной лет.
Кирилл нашел такую фотографию в бабушкином альбоме и попросил
отца увеличить ее в заводской фотолаборатории.
- Зачем тебе?- поинтересовался отец.
- Надо,- сурово сказал Кирилл.- Когда притащу двойку или запись
в дневнике и ты начнешь меня воспитывать, я буду смотреть на эту фотографию
и говорить: "Папа, папа, а сам ты всегда был образцом успеваемости
и дисциплины?"
- Дельная мысль,-согласился отец. - Но лучше повесь мамину карточку.
Дневник-то чаще всего смотрит она.
Кирилл грустно вздохнул:
- Какой смысл? Мама всю жизнь была отличницей.
Рядом с фотографией на фанерной полочке стояла модель кораблика.
Вернее, не модель, а просто самодельная игрушка: корпус из сосновой
коры, мачты-лучинки, косые лоскутные паруса. Но это была дорогая
для отца и для Кирилла вещь. Петр Евгеньевич построил крошечную
кривобокую шхуну, когда ему было семь лет. Этот первый в его жизни
кораблик чудом сохранился я потом стал семейной реликвией. А любовь
к моделям у отца осталась до сих пор.
Уже третий год Петр Евгеньевич строил большую модель фрегата
"Южный ветер". Фрегат с метровыми мачтами стоял на телевизоре и на
первый взгляд казался вполне готовым. Но на самом деле работы остаиалось
еще много: нужно было сделать и укрепить сотни мелких деталей.
Кирилл не увлекался этим делом, как отец. Во-первых, терпения
не хватало, а во-вторых, это все-таки модель. Вот если бы настоящий
корабль построить!.. Но помогал отцу он охотно. В свободные вечера
они усаживались перед фрегатом и дружно занимались оснасткой. Отец
вытачивал тоненьким напильничком лапу бронзового якоря или спицу
крошечного штурвала, а Кирилл особым узлом ввязывал в ванты ступеньки
из ниток - выбленки. Это у него здорово получалось.
Они работали и о чем-нибудь разговаривали. А иногда пели морские
песни: папа - сипловатым баском, негромко, а Кирилл - сперва тоже
тихонько, а потом от души. . . Однажды Кирилл спросил:
- Папа, ты с детства кораблями увлекаешься, а почему на "Сельмаше"
работаешь? Почему не стал судостроителем?
- В нашем-то городе? Бред какой. . . - сказал отец, разглядывая
под лампой узорчатую крышку для кормового фонаря.
- Почему в нашем? Поехал бы куда-нибудь. Ты же был неженатый...
- Не мог я после школы. Мама, твоя бабушка, болела. Ну и пошел
я на "Сельмаш". Сперва для заработка, а потом понравилось. Люди хорошие
были вокруг, расставаться не хотелось. Знаешь, повезло мне с
людьми, до сих пор радуюсь...
Он надел крышку на фонарь и полюбовался работой. Потом сказал:
- Между прочим, комбайны тоже корабли. Наверно, сам видел, как
они по хлебам идут. Будто по волнам. И штурвалы...
- Видел,- согласился Кирилл. Но комбайны были все-таки сухопутными
кораблями. А Кирилл думал о парусниках. Он предложил:
- Давай построим яхту. Хотя бы маленькую, на двоих.
- А что! Это идея. Вот только время выбрать...
Но яхта не модель, время не выбиралось. Хорошо, что судьба
улыбнулась Кириллу и привела его на улицу Осипенко...
На следующий вечер после разговора Деда с племянницей, который
невольно подслушал Кирилл, отец попросил:
- Помоги мне бегучий такелаж на фок-мачте провести. Я понимаю,
у тебя сейчас не те масштабы, но уважь престарелого отца.
Кирилл уважил. Они протягивали через крошечные блоки суровые
нити и сосредоточенно сопели. Потом Кирилл спросил:
- Папа, а почему у нас нет машины?
Отец так удивился, что запутался в нитках н встал.
- А собственно... Что за бред? Ты почему это спросил?
- Ну... просто.
- Странно...- Отец сунул пальцы за подтяжки и попытался приподнять
себя.- Раньше ты об этом не спрашивал. Позавидовал кому-то?
- Да просто так подумал. Можно было бы всем поехать путешествовать...
Отец заходил из угла в угол.
- В принципе это мысль. Я и сам как-то думал. Но видишь ли, машина
- это деньги, а у нас все как-то... на более важные вещи. И потом
с машиной столько хлопот: гараж, запчасти, техосмотры...
Он встал за спиной у Кирилла и смущенно произнес:
- Тогда у нас вот таких вечеров, пожалуй, не будет.
- Мы бы в гараже вдвоем возились. Тоже хорошо,- тихо произнес
Кирилл.
- Неужели это так важно?- спросил отец. Чтобы он не расстроился
совсем, Кирилл засмеялся:
- Да ты не думай, что я так уж о машине мечтаю. Я только вспомнил.
Про тебя говорят, что ты важная фигура, а фигуре, по-моему, полагается
иметь "Волгу".
- Ну, во-первых, у меня есть служебная. А во-вторых... кто это
говорит?
- Ты не знаешь. Женщина одна... Да не о тебе и разговор-то был,
а обо мне,- успокоил Кирилл.- Она сказала: "Отец-фигура, а сын -
обормот".
- Ну, это - другое дело,- с облегчением вздохнул отец. Но потом
все-таки спросил: - А собственно, почему ты обормот?
Кирилл вскочил со стула и крутнулся перед отцом на пятке.
- Наверно, из-за такого вида. Мама тоже говорит... Потому что
босой все время.
- Подумаешь!- сказал Петр Евгеньевич. - Я в твоем возрасте тоже
в башмаки не залезал. Босиком приятнее.
Кирилл был вполне согласен с отцом. Сначала постоянно бегать
босиком было трудновато, но потом понравилось. Кирилл теперь не
только видел землю, но еще как бы пробовал ее на ощупь: шелковистую
траву, нагретый песок у озера, прохладные лужицы на асфальте, которые
оставила поливальная машина, горячие чугунные ступени на старинном
мостике через овраг, бархатную пыль тропинок. Если даже закрыть
глаза, все равно будто все это видишь.
А потом прибавилось еще одно праздничное ощущение: ребристая
твердость новеньких педалей. Отец подарил велосипед - авансом, в
честь еще не близкого дня рождения.
У Кирилла и раньше был велосипед - старенький, расхлябанный. Но
он совсем рассыпался в прошлом году. А отец купил оранжевый складной
"Скиф" - легонький, компактный, с мягким седлом и рулем, как у гоночного
мотоцикла.
Кирилл тихонько замычал от восторга.
- Это пока вместо машины,- серьезно сказал отец.- Сгодится на
ближайшие годы?
Кирилл нежно сказал:
- Лошадка моя... Да он в тысячу раз лучше машины.
Глава пятая
Велосипед, как хорошая лошадь, требует ухода. Например, лошади
надо время от времени менять подковы, а велосипеду заклеивать камеры.
Этой работой Кирилл и занялся, вернувшись из школы в тот злополучный
день, когда случилась история с кошельком. Мама ушла, а Кирилл
снял с велосипеда шины...
Антошка вел себя благородно: тихо посапывал и смотрел свои младенческие
сны. Но когда Кирилл поставил на место заднее колесо и
подтянул конуса, Антошка, видимо, решил, что не стоит слишком баловать
братца. Завозился и захныкал.
Кирилл мягко подскочил к деревянной кроватке, катнул ее туда-сюда
и замурлыкал песню про серого кота. Антошка еще раз хныкнул
нерешительно и опять засопел. И в это время раздался длинный звонок.
Кирилл тихо помянул черта и прыгнул в переднюю. Распахнул дверь. На
пороге стояла Женька Черепанова.
Она уже переоделась после школы и была теперь этакая принцесса
в желтом мини-платьице, розовых гольфах и бантиках. Подумаешь, воздушное
создание...
- Трезвонишь, как на пожаре,- злым шепотом сказал Кирилл.- Ребенок
в доме.
- Ой, прости, пожалуйста, я забыла.
Кирилл молча пошел в комнату. Женька двинулась за ним.
- Пыль с улицы можно бы и не таскать в комнату,- заметил Кирилл.
Черепанова стала торопливо расстегивать белые сандалетой. Потом
осторожно, словно кошка на горячую железную крышу, ступила розовыми
гольфами на колючую циновку из морской травы. Сразу видно, не ходила
босиком девочка.
Проснувшийся Аятошка не ревел, но и спать не собирался. Пускал
пузыри и беззвучно улыбался с видом полностью счастливого человека.
Женька на цыпочках подошла следом за Кириллом.
- Ой, какой хорошенький...
Хорошенький Антошка деловито распинал пелёнки и выдал крутую
прозрачную струю. Женька неловко хихикнула.
- Салют наций,- сказал Кирилл.- В честь прибытия её высочества
Евгении Черепановой с официальным визитом... Ну-ка подвинься, пелёнки
буду менять.
- Может быть, тебе помочь? - нерешительно спросила она.
- Может быть, ты умеешь?- ехидно сказал Кирилл.
Он перетащил Антошку на тахту, убрал все мокрое, взял из стопки
на тумбочке сухие пеленки. Антошка терпеливо переносил "переодевание".
- С чем пожаловала, мадемуазель Черепанова? - поинтересовался
Кирилл.- Впрочем, ясно: донос на гетмана-злодея Петру Евгеньичу от
Кочубея. То есть от Евицы-красавицы. "Товарищ Векшин, пожалуйте в
школу, ваш сын ведет себя безобразно..."
- С тобой, Кирилл, в самом деле что-то неладно,- гордо сказала
Черепанова.
- Переходный возраст. Мальчик превращается в юношу.
- В грубияна ты превращаешься...
- В грубияна-это что,- печально отозвался Кирилл.- Дело хуже.
Воровать начал!
После этого Женька долго молчала. Кирилл перетащил Антошку в
кроватку. Женька наконец сказала:
- А ты... почему дома? Сам говорил, что на кухню пойдешь.
- Ах, какая неприятность! Мы думали, Кирилла нет, а родители на
месте. Вот бы мы расписали им все его преступления! А мама возьми да
скажи: "Посиди, Кирилл, с братиком, я сама схожу... и все ходит
где-то, хо-одит... Женьку ждать он
...Закладка в соц.сетях
