Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Когда я умирала
...-- тем, у кого никогда не было гордости. Я поняла, в чем
дело: не в том, что у них сопливые носы, а в том, что мы должны были
относиться друг к другу через слова, как пауки висят на балках, держа во рту
паутину, и качаются, крутятся, но никогда не прикасаются друг к другу, — и
что только от удара розгой их кровь и моя кровь сливались в одном потоке. Я
поняла, в чем было дело: не в том, что изо дня в день надо было нарушать мое
одиночество, а в том, что его так и не удалось нарушить, пока не родился
Кеш. Даже Ансу по ночам.
А у него тоже было слово. Любовь — так он это называл. Но я к словам
давно привыкла. Я знала, что это слово такое же, как другие, — только
оболочка, чтобы заполнить пробел; а когда придет пора, для этого не
понадобится слово, так же как для гордости и страха. Кешу незачем было
говорить это слово мне, и мне — незачем; пусть Анс говорит, если хочет, --
твердила я. Так что получалось: Анс или любовь, любовь или Анс, — не имеет
значения.
Я думала об этом даже ночами, когда лежала возле него в темноте, а Кеш
спал в колыбели на расстоянии вытянутой руки. Я думала, что если бы Анс
проснулся и заплакал, я и ему дала бы грудь. Анс или любовь — не имело
значения. Мое одиночество было нарушено, а потом восстановлено этим
нарушением: время, Анс, любовь или что там еще — за пределами этого круга.
Потом оказалось, что у меня есть Дарл. Сперва я не хотела в это верить. Я
думала, что убью Анса. Он как бы обманул меня: спрятался за слово, как за
бумажную ширму, и сквозь ширму поразил меня сзади. А потом я поняла, что
меня обманули слова древнее, чем Анс или любовь, и что Анс сам обманут этим
словом, а отомщу я ему тем, что он не узнает о моей мести. И когда родился
Дарл, я взяла с Анса обещание, что после моей смерти он отвезет меня обратно
в Джефферсон: теперь я знала, что отец был прав, когда еще не мог знать, что
прав, так же, как я не могла знать, что неправа.
— Ерунда, — сказал Анс, — нам с тобой еще родить и родить, у нас ведь
двое только.
Он еще не знал, что он мертвый. Иногда я лежала возле него в темноте,
слышала землю, которая теперь вошла в мою плоть и кровь, и думала: Анс.
Почему Анс? Почему ты Анс? Я думала об его имени, покуда не начинала видеть
это слово как оболочку, сосуд, и наблюдала, как Анс разжижается и стекает
туда, словно холодная патока из темноты в кувшин; кувшин наполнялся и стоял
неподвижно: оболочка и знак, полностью лишенные жизни, как пустая дверная
коробка; а потом оказывалось, что я забыла и название кувшина. Я думала:
форма моего тела там, где я была девушкой, — это форма, и я не могла
подумать АНС, не могла вспомнить АНС. Нет, я не перестала думать о себе как
о не девушке, ведь я была втроем. А когда думала таким же манером КЕШ и
ДАРЛ, их имена умирали, затвердевали в оболочку, а потом исчезали вовсе, и я
говорила: "Ладно. Не имеет значения. Не имеет значения, как их зовут".
И когда Кора Талл говорила мне, что я не настоящая мать, я думала о
том, как безвредно и быстро убегают вверх слова тонкой длинной линией и как
ужасно тянутся, прижимаясь к земле, дела, и две эти линии расходятся все
дальше, так что человеку невозможно держаться обеих сразу; а грех, любовь,
страх — просто звуки, которыми люди, никогда не грешившие, не любившие, не
страшившиеся, обозначают то, чего они никогда не знали и не смогут узнать,
пока не забудут слова. Вроде Коры, которая даже стряпать не умеет.
Она говорила мне, чем я обязана моим детям, Ансу и Богу. Я родила Ансу
детей. Я о них не просила. Не просила у него даже то, что он мог бы мне
дать: не-Анса. Мой долг перед ним был не просить об этом, и я долг
исполнила. Я буду я; а он пусть будет оболочкой и эхом своего слова. Это
было больше, чем он просил: не мог он об этом просить, оставаясь Ансом, — уж
больно тратил он себя в слове.
А потом он умер. Он не знал, что он мертвый. Я лежала возле него в
темноте, слышала, как темная земля говорит о Божьей любви, и красоте Божьей,
и грехе; слышала темное безмолвие, в котором слова — это дела, а другие
слова, те, что не дела, — лишь зияния человеческих нехваток, и слетают из
дикой тьмы, как крики гусей в те страшные ночи, и бестолково ищут дел,
словно сироты, — чтобы им показали в толпе два лица и объявили: вот твой
отец, твоя мать.
Мне казалось, что я нашла. Мне казалось, что смысл — твой долг перед
живым, перед ужасной кровью, красной горькой кровью, кипящей на земле. Я
думала о грехе, как думала о той одежде, что мы с ним носим перед лицом
мира, об осмотрительности, необходимой, потому что он был он, а я была я, --
о грехе, тем более тяжком и ужасном, что он был орудием, которому Бог,
создавший грех, предназначил быть очистителем от греха. Пока я ждала его в
лесу и он меня еще не видел, он представлялся мне облаченным в грех. Я
думала, что тоже представляюсь ему облаченной в грех, только он --
прекраснее, потому что облачение, которое он променял на грех, было
освященным. Я думала о грехе, как об одеждах, которые мы сбросим, чтобы
ужасную кровь подчинить сиротливому отзвуку мертвого слова, звучащего в
высях. А потом я снова ложилась с Ансом — я ему не лгала: я просто отняла
его от себя, как отняла от груди Кеша и Дарла, когда пришел срок, — под
безмолвные речи темной земли.
Я ничего не скрывала. Никого не пыталась обмануть. Мне было все равно.
Я просто принимала предосторожности, ему нужные, а не мне — примерно так,
как ходила одетой перед людьми. И, слушая Кору, думала о том, что со
временем высокие мертвые слова становятся еще бессмысленнее, чем их мертвый
звук.
Потом это кончилось. Кончилось в том смысле, что его не стало, и я
знала, что, хоть и встретимся мы снова, я больше никогда не увижу, как он
стремительно и тайно идет ко мне по лесу в прекрасном облачении греха,
распахнувшемся от быстроты его тайного приближения.
Но не кончилось для меня. Не кончилось в том смысле, что у него бывает
начало и конец: для меня тогда ни у чего не было ни конца, ни начала. Я и
Анса все еще не допускала до себя — не длила перерыв, а словно так велось у
нас с самого начала. Мои дети были только мои — от буйной крови, кипевшей на
земле, — мои и всех живых; ни от кого и от всех. Потом оказалось, что у меня
есть Джул. Когда я очнулась, чтобы вспомнить и понять это, его не было уже
два месяца.
Смысл жизни, говорил мой отец, — готовиться к тому, чтобы быть мертвым.
Я поняла наконец, о чем он говорил, и поняла, что сам он не знал, о чем
говорит, — много ли знает мужчина об уборке дома? Я убрала за собой в доме.
С Джулом — я лежала подле лампы, сама поднимала голову, смотрела, как
накрывает и зашивает, пока он еще не дышал — буйная кровь откипела, и шум ее
затих. Потом было только молоко, теплое и мирное, и я мирно лежала в тягучей
тишине, готовясь к уборке моего дома.
Я принесла Ансу Дюи Дэлл, чтобы сквитать Джула. Потом принесла
Вардамана — взамен ребенка, которого недодала ему. Теперь у него было трое
детей — его, но не моих. И теперь я могла готовиться к смерти.
Однажды я разговаривала с Корой. Она молилась за меня, потому что мне
грех не виден, хотела, чтобы я тоже стала на колени и молилась: кто знает
грех только по словам, тот и о спасении ничего не знает, кроме слов.
УИТФИЛД
Когда мне сказали, что она умирает, я всю ночь боролся с Сатаной — и
одержал победу. Мне открылся ужас моего греха; свет истины открылся мне, и я
пал на колени, исповедался перед Богом и просил руководить меня, и Он внял
моей просьбе. "Встань, — Он сказал, — ступай в тот дом, где ты поселил живую
ложь, к людям, среди которых нарушил Завет Мой; перед ними исповедайся. Им и
обманутому мужу прощать тебя; не мне".
И я пошел. Я услышал, что Таллов мост залило; я сказал: "Благодарю
Тебя, Боже Вседержитель", — ибо по этим опасностям и преградам, которые
воздвигнуты передо мной, я понял, что Он не оставил меня; тем слаще будет
мне возвращение к Его святому миру и любви. "Не дай мне погибнуть прежде,
чем попрошу прощения у человека, которого я предал; не дай мне опоздать, --
молился я, — чтобы из моих, а не ее уст услышали они о нашем с ней
преступлении. Она клялась, что никогда об этом не расскажет, но страшно
стоять перед лицом вечности: разве сам я не боролся бедро к бедру с Сатаной?
Так не дай мне взять на душу грех ее нарушенной клятвы. Не дай могучим водам
гнева Твоего потопить меня, пока я не очистил душу перед теми, кому причинил
зло".
Его рука благополучно пронесла меня над потопом и отвела от меня
опасности воды. Лошадь моя была испугана, и сердце мое ослабело, когда на
меня, ничтожного, неслись бревна и вырванные с корнем деревья. Но не душа
моя: снова и снова я видел, как отвращаются они от меня в последний
гибельный миг, и я возвысил голос над шумом потопа: "Слава Тебе, Господи
всемогущий, царь мой. По сему знаку очищу душу мою и вернусь под покров
неоскудевающей Твоей любви".
Тогда я понял, что буду прощен. Потоп и опасность остались позади, и
снова, едучи по тверди, все ближе и ближе к моей Гефсимании, я обдумывал
слова, которые скажу им. Я войду в дом; не дам ей заговорить; я скажу ее
мужу: "Анс, я согрешил. Поступи со мной как хочешь".
И было такое чувство, как будто я уже все сказал. Сколько лет в душе у
меня не было такой свободы и покоя; я еще ехал, а покой уже низошел на меня.
По правую и левую сторону я видел Его руку; сердцем слышал Его голос:
"Мужайся. Я с тобою".
Я проезжал мимо Талла. Вышла его младшая дочь и окликнула меня. Сказала
мне, что она умерла.
Я согрешил, Господи. Тебе ведома глубина моего раскаяния и желание души
моей. Но Он милостив; Он примет желание действовать, ибо знает, что когда я
обдумывал мою исповедь, я обращался к Ансу, хотя его там не было. В
бесконечной мудрости Своей Он замкнул перед смертью ее уста среди тех, кто
любил ее и верил ей; я же испытан водой и храним был силой руки Его. Слава
Тебе и Твоей щедрой и могучей любви; слава.
Я вошел в дом скорби, в смиренное жилище, где лежала такая же
заблудшая, и ее душа ждала неотвратимого и страшного суда, мир ее праху.
— Господь да будет милостив к этому дому, — сказал я.
{Верхом уехал он} к Армстиду и вернулся верхом, ведя Армстидовых мулов.
Мы запрягли и уложили Кеша поверх Адди. Когда уложили, его опять вырвало, но
он успел свесить голову с повозки.
— Его и в живот ударило, — сказал Вернон.
— Конь мог лягнуть в живот, — сказал я. — Кеш, он лягнул тебя в живот?
Кеш пытался что-то сказать. Дюи Дэлл снова вытерла ему рот.
— Что он говорит? — спросил Вернон.
— Что, Кеш? — спросила Дюи Дэлл и наклонилась к нему. — Инструменты, --
объяснила она.
Вернон собрал их и положил в повозку. Дюи Дэлл приподняла Кешу голову,
чтобы он посмотрел. Тронулись. Мы с Дюи Дэлл сидели возле Кеша и
придерживали его, {а он ехал впереди на коне}. Вернон стоял, смотрел нам
вслед. Потом повернулся и пошел к мосту. Шел осторожно и по дороге начал
встряхивать мокрыми рукавами рубашки, как будто только что намок.
{Он сидел на коне перед воротами}. Армстид ждал у ворот. Мы
остановились, а он спешился. Сняли Кеша и внесли в дом — жена Армстида уже
приготовила ему постель. Она и Дюи Дэлл стали раздевать его, а мы вышли.
За папой пошли к повозке. Он влез и поехал на двор, а мы за ним пешком.
Вода, наверно, отбила запах, потому что Армстид сказал: "Пожалуйте в дом.
Можете там поставить". {Он привел коня за нами и стал возле повозки, держа
поводья}.
— Благодарствую, — сказал папа. — Но лучше в сарае. Я знаю, мы вам
мешаем.
— Пожалуйте в дом, — сказал Армстид. {А у него опять лицо деревянное:
дерзкое, угрюмое лицо и румяное, словно глаза и лицо из двух пород дерева --
светлого не там, где надо, и темного не там, где надо}.
Рубашка уже подсыхала, но еще липла к телу при каждом движении.
— Она была бы вам благодарна, — сказал папа.
Мы выпрягли мулов и закатили повозку в сарай.
Одна стена у него была раскрыта.
— Тут не намочит, — сказал Армстид. — Но если вам больше хочется...
За сараем валялись ржавые кровельные листы. Мы взяли два и приставили к
раскрытой стене.
— Пожалуйте в дом, — сказал Армстид.
— Благодарствую, — сказал папа. — Ты меня очень одолжишь, если дашь им
перекусить.
— Конечно, — сказал Армстид. — Сейчас Лула устроит Кеша и ужин
приготовит.
{А он вернулся к коню, снимал седло, и мокрая рубашка налипала на спину
при каждом движении}.
Папа в дом не пошел.
— Заходи и поешь, — сказал Армстид. — Почти готово.
— Я поесть не мечтаю, сказал папа. — Благодарствуем.
— Заходите, обсохните, поешьте, — сказал Армстид. — Ничего с ним не
сделается.
— Только ради нее, — сказал папа. Ради нее принимаю пищу. Ни упряжки у
меня, ничего, но она будет вам всем благодарна.
— Ну да, — сказал Армстид. — Заходите, обсохните.
Однако, когда Армстид папе налил, папе стало легче; а когда мы зашли
поглядеть на Кеша, {он с нами не пошел. Я оглянулся: он уводил коня в
сарай}, папа уже говорил о том, где бы раздобыть новую упряжку, и к ужину
почти сторговал ее. {Он в сарае, гибко проскользнул мимо пестрого мечущегося
вихря — в стойло, вместе с ним. Вскочил на ясли, стаскивает сверху сено,
выбирается из стойла, ищет и находит скребницу. Потом возвращается и,
увильнув от одного звучного удара, прижимается к коню, там, где копыту его
не достать. Начинает чистить скребницей, избегая ударов с ловкостью
акробата, и любовным шепотом материт коня. Рывком обернулась с оскаленными
зубами морда; глаза катаются в потемках, как мраморные шарики на пестрой
бархатной скатерти, и он бьет по этой морде обратной стороной скребницы}.
Я налил ему еще виски, ужин был почти готов, а он к тому времени уже
купил у кого-то упряжку — в кредит. Выбирал, привередничал: эта упряжка ему
не нравится, а у этого и курятник купить побоится.
— Может, тебе у Снопса попробовать, — сказал я. — У него три-четыре
упряжки. Может, какая приглянется.
Он зашлепал ртом и смотрит на меня так, словно во всем округе у меня
одного есть упряжка мулов и я не желаю их продать, — а я и так уже знал, что
со двора моего они съедут не иначе как на моих мулах. Не знал только, что
они будут делать с мулами, если купят. Литлджон сказал мне, что в низине у
Хейли дамба на две мили смыта и в Джефферсон можно попасть только кружным
путем через Моттсон. Но это уже было дело Анса.
— С ним тяжело торговаться, — говорит он и шлепает ртом. Но после
ужина, когда я налил ему еще, он маленько повеселел. Собрался идти в сарай,
при ней посидеть. Может быть, думал, что, если будет сидеть там, готовый к
дороге, придет Дед Мороз и приведет ему пару мулов.
— Но я, пожалуй, смогу его уломать, — говорит он. — Человек человеку
всегда поможет в беде, если в нем хоть капля есть христианской крови.
— Конечно, моих можешь пока взять. — Я-то знал, сильно ли сам он верит
в эту причину.
— Благодарствую, — сказал он. — Она захочет ехать на своих. — Да и он
знал, сильно ли я в эту причину верю.
После ужина Джул верхом поехал в Балку за Пибоди. Я слышал, что он
должен быть сегодня там у Варнера. Вернулся Джул ночью. Оказалось, Пибоди
уехал куда-то за Инвернесс, но с Джулом прибыл Дядя Билли и привез свою
сумку лошадиных лекарств. Если не мудрить, он говорит, человек не сильно
отличается от лошади и мула, разве что разума у лошади чуть больше.
— Где теперь тебя угораздило, парень? — спрашивает Дядя Билли и глядит
на Кеша. — Давайте мне матрас, стул и стакан виски.
Заставил Кеша выпить виски и выгнал из комнаты Анса.
— Спасибо еще, что эту же ногу сломал, когда с церкви падал, — грустно
говорит Анс, шлепает ртом и моргает. — И то слава богу.
Сложенный матрас положили Кешу на ноги, на матрас поставили стул, на
стул сели мы с Джулом, дочка Анса поднесла лампу, а Дядя Билли откусил
табаку и принялся за дело. Кеш поначалу сильно брыкался, а потом потерял
сознание. Он лежал тихо, а на лице у него выступили крупные капли пота, как
будто собрались было течь, но решили повременить, пока не очнется.
Очнулся он, когда Дядя Билли уже собрался и уехал. Он все силился
что-то сказать; сестра наклонилась и вытерла ему рот.
— Инструменты, — сказала она.
— Я их занес, — сказал Дарл. — Они у меня.
Он опять попробовал заговорить; она наклонилась к нему.
— Хочет на них посмотреть, — сказала она.
Дарл принес и показал. Их засунули под кровать, не глубоко, чтобы он
мог достать рукой и потрогать, когда ему полегчает. Наутро Анс сел на ихнего
коня и поехал в Балку к Снопсу. Они с Джулом постояли на дворе, о чем-то
поговорили, потом Анс влез на коня и уехал. Думаю, Джул первый раз разрешил
кому-то сесть на своего коня и, покуда Анс не вернулся, все бродил по двору
— а походка у него такая, словно там распухло, — и на дорогу глядел, будто
совсем уже думал догнать Анса и отобрать коня.
Часам к девяти стало припекать. Тогда я и увидел первого грифа.
Намокшая была, наверно, поэтому. Так или нет, но увидел я их не с самого
утра, а попозже. Слава богу, ветер дул от дома, так что утром было ничего.
Но как увидел я их с поля, так будто за милю почуял запах от одного только
Мальчишкин крик я услышал за полмили. В колодец, думаю, свалился или
еще что — наддал и рысью домой.
Их, наверно, с десяток сидело на коньке сарая, а еще одного мальчишка
спугнул с гроба и теперь гонял по двору, как индюка: он только подлетывал и
уворачивался, потом захлопал крыльями и сел на крышу сарая. Стало уже совсем
жарко, и ветер то ли утих, то ли переменился, так что решил я с Джулом
потолковать, — а тут как раз Лула выходит из дома.
— Ты должен что-то сделать, — говорит. — Это безобразие.
— Я как раз и собрался.
— Это безобразие. Судить его надо за такое обращение.
— Старается похоронить ее, как умеет.
Нашел я Джула и спрашиваю, не хочет ли он взять одного мула и съездить
в Балку, посмотреть, что там с Ансом. Он ничего не сказал. Только поглядел
на меня — глаза белые, желваки на скулах белые, — потом отошел и стал звать
Дарла.
— Что ты собрался делать? — спрашиваю.
Он не отвечает. Вышел Дарл. Джул ему:
— Пойдем.
— Чего ты придумал? — Дарл спрашивает.
— Повозку выкатим, — Джул ему через плечо.
— Не будь дураком, — я говорю. — Разве я тебе что сказал? Ты же не
виноват.
И Дарл за ним не торопится; а Джулу хоть кол на голове теши.
— Заткнись, черт бы тебя взял, — он говорит.
— Ей ведь надо где-то лежать, — говорит Дарл. — Папа воротится, тогда и
заберем.
— Не будешь помогать? — Джул говорит, и глаза белые, прямо светятся, а
лицо дрожит, словно у него малярия.
— Нет, — Дарл говорит. — Не буду. Подождем, когда папа воротится.
Я стоял в дверях и смотрел, как он толкает и тянет повозку. Она стояла
на скате, и раз мне показалось, что он вышибет заднюю стену сарая. Потом к
обеду позвонили. Я его позвал, но он не оглянулся.
— Пошли обедать, — я сказал. — Мальчика позови.
Но он не ответил, и я пошел обедать. Дочка Анса отправилась за
мальчишкой, но вернулась без него. За обедом мы услышали его крик: он опять
выгонял грифа.
— Это безобразие, — сказала Лула, — безобразие.
— А что он может сделать? — говорю. — Со Снопсом за полчаса дело не
сладишь. До вечера будут сидеть в теньке, торговаться.
— Сделать? — она говорит. — Сделать? Он и так уже много чего наделал.
— Наделал, верно. В том беда, что, когда он кончит, наши дела начнутся.
Никакой упряжки он ни у кого не купит, тем паче у Снопса, — надо оставить
заклад, а что у него годится для заклада, он еще сам не знает. — Так что
вернулся я на поле, поглядел на своих мулов и вроде как распрощался с ними
на время. А вечером, когда пришел, — солнце-то весь день сарай грело, — не
сказать, что пожалел об этом.
Все они сидели на веранде, и, только я туда взошел, он едет. Вид
какой-то чудной: и побитый — хуже, чем всегда, — и вроде гордый. Словно
сделал что-то из ряда вон и не знает, как остальные отнесутся.
— Есть у меня мулы, — говорит.
— У Снопса купил мулов? — спрашиваю.
— Что ж тут, кроме Снопса, и купить не у кого?
— Ну почему? - говорю.
Он смотрит на Джула таким же чудным взглядом, а Джул спустился с
веранды и пошел к коню. Посмотреть, что Анс с ним сделал, я думаю.
— Джул, — говорит Анс. Джул оглянулся. — Поди сюда. — Джул вернулся на
несколько шагов и встал.
— Чего тебе?
— Так ты у Снопса мулов взял, — я говорю. — Верно, к вечеру их пришлет?
Раз вам ехать через Моттсон, завтра пораньше захотите отправиться?
Тут он перестал так смотреть. Вид опять сделался затурканный, как
всегда, и ртом опять зашлепал.
— Делаю, что могу, — он говорит. Никому на всем белом свете не
досталось столько издевательств и трудностей, сколько мне.
— Снопса объехавши, человек должен веселей глядеть, — я говорю. — Что
ты дал ему, Анс?
Он в сторону смотрит.
— Я ему дал в залог культиватор и сеялку.
— Да за них и сорок долларов не выложат. Далеко ли ты уедешь на
сорокадолларовых?
Теперь все смотрели на него, тихо и внимательно. Джул никак не мог
дойти до коня: остановился и ждал на полдороге.
— Еще кое-что дал, — сказал Анс. Он снова начал шлепать ртом и стоял
так, словно ждал, что кто-то его сейчас ударит, а сам заранее решил не
отвечать.
— Что еще? — Дарл спросил.
— Черт с ним, — я говорю. — Возьми моих мулов. Потом приведешь. Я
как-нибудь обойдусь.
— Так вот чего ты рылся ночью у Кеша в одежке, — говорит Дарл. Говорит
так, словно из газеты читает. Словно ему плевать, в чем там дело. Теперь и
Джул подошел: стоит и смотрит на Анса своими мраморными глазами. — На эти
деньги Кеш хотел купить у Сюратта говорящую машину, — объясняет Дарл.
Анс стоит и шлепает ртом. Джул на него сморит. Не моргнул ни разу.
— Ну, пускай еще восемь долларов, — говорит Дарл таким голосом, как
будто только слушает, а самому ему наплевать. — На мулов все равно не
хватит.
Анс глянул на Джула — не глянул, а глазом повел, а потом опять
отвернулся.
— Видит Бог, нет на свете человека... — говорит. А они все молчат.
Только смотрят на него, ждут, а он им в ноги смотрит и выше колен свой
взгляд не поднимает. — И лошадь.
— Какую лошадь? — спрашивает Джул.
Анс стоит, и ничего. Черт возьми, если не можешь управиться с
сыновьями, тогда гони их из дому, хоть взрослые, хоть какие. А выгнать не
можешь — сам уходи. Я бы ушел, ей-богу.
— Ты что, коня моего хотел выменять? — говорит Джул.
Анс стоит, руки свесил.
— Пятнадцать лет у меня ни одного зуба во рту, — говорит. — Бог
свидетель. Он знает: пятнадцать лет я не ел по-людски; Он сотворил хлеб,
чтобы человек ел и поддерживал силу, а я, о семье заботясь, по крохе, по
десять центов откладывал на зубы, что бы есть пищу, Богом человеку
предназначенную. Я отдал эти деньги. Я думал, если я могу обойтись без еды,
мои сыновья могут обойтись без катания. Видит Бог, думал.
Джул стоит, подбоченясь, и смотрит на Анса. Потом отвернулся. Он
смотрит на поле, и лицо у него каменное, как будто кто-то другой говорит о
чьем-то коне, а он даже не слушает. Потом он сплюнул, сказал: "Черт",
повернулся, пошел к воротам, отвязал коня и повел дальше. Вскочил на ходу,
так что, когда опустился в седло, они уже мчались во весь опор, словно за
ними гналась полиция. Так и скрылись из виду: пятнистым тайфуном.
— Ладно, — я говорю. — Возьми моих мулов. — Но он не захотел. И
остаться они не захотели, а мальчишка весь день гонял грифов на солнцепеке и
почти уже рехнулся, как остальные. — Кеша хотя бы оставь, — я сказал.
Но и этого не захотели. Постелили на гроб одеяло, положили Кеша,
поставили рядом его инструменты, а потом мы впрягли моих мулов и оттащили
повозку на милю по дороге.
— Если отсюда будем мешать, — говорит Анс, — ты скажи нам.
— Конечно, — говорю. — Постоит здесь. Ничего с ним не будет. А теперь
пошли домой ужинать.
— Благодарствую, — говорит Анс. — У нас кое-что есть в корзинке. Мы
обойдемся.
— А откуда вы взяли?
— Из дому привезли.
— Там уж все задохлось, — я говорю. — Пошли хоть горячего поедим.
Но они не пошли.
— Обойдемся как-нибудь, — сказал Анс.
Тогда я пошел домой, поел, потом отнес им корзинку и снова стал
уговаривать, чтобы вернулись в дом.
— Благодарствую, — он сказал. — Обойдемся как-нибудь. — И я ушел, а они
сидели на корточках вокруг костерка и ждали — бог знает чего.
Пришел домой и все думаю о том, как они там сидят и как их парень
умчался на коне. Больше они его не увидят. И будь я неладен, если упрекну
его. Не за то, что не хотел с коне
...Закладка в соц.сетях
