Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Когда я умирала
...он засыпает с мотыгой; видел, как
мотыга движется все тише и тише, поднимается все ниже и ниже, а потом совсем
замрет, и он, опершись на нее, тоже застынет в жарком мареве.
Мама хотела позвать доктора, но папа не хотел понапрасну тратить
деньги, а Джул в самом деле был на вид здоров - если не считать худобы и
того, что засыпал на каждом шагу. Ел он хорошо — только мог заснуть над
тарелкой, не донеся хлеб до рта, и дожевывал во сне. Божился, что здоров.
Доить за него мама пристроила Дюи Дэлл, — как-то платила ей, — и
домашнюю работу, которую он делал до ужина, тоже переложила на Дюи Дэлл и
Вардамана. А когда не было папы, делала сама. Она готовила ему особую еду и
прятала для него. Так я узнал, что Адди Бандрен может таиться, а ведь она
нас всегда учила: обман это такая штука, что там, где он завелся, ничто уже
не покажется чересчур плохим или чересчур важным — даже бедность. Случалось,
когда я приходил спать, она сидела в темноте возле спавшего Джула. Я знал,
что она проклинает себя за обман и проклинает Джула за такую любовь к нему,
из-за которой должна заниматься обманом.
Однажды ночью она заболела, и, когда я пошел в сарай, чтобы запрячь
мулов и ехать к Таллу, я не мог найти фонарь. Я вспомнил, что прошлым
вечером видел его на гвозде, а теперь он куда-то делся. Я запряг в темноте,
— была полночь, — поехал и на рассвете вернулся с миссис Талл. Фонарь — на
месте, висит на гвозде, где я давеча искал его. А потом, как-то утром, перед
восходом солнца Дюи Дэлл доила коров, и в хлев вошел Джул, — вошел через
дыру в задней стенке, с фонарем в руке.
Я сказал Кешу, и мы с Кешем посмотрели друг на друга.
— Гон у него, — сказал Кеш.
— Ладно. А зачем фонарь-то? Да еще каждую ночь. Как тут не отощать? Ты
ему что-нибудь скажешь?
— Без толку, — ответил Кеш.
— А от шлянья его тоже не будет толку.
— Знаю. Но он должен сам это понять. Дай срок, сам сообразит, что
никуда оно не денется, что завтра будет не меньше, чем сегодня, — и он
опамятуется. Я бы никому не говорил.
— Ага. И я Дюи Дэлл сказал, чтобы не говорила.
Маме хотя бы.
— Да. Не надо маме.
Тогда все это мне стало казаться потешным: и что он такой смущенный и
старательный, что ходит как лунатик и отощал до невозможности, и что считает
себя таким хитрецом. Мне любопытно было, кто девушка. Я перебирал всех, кого
знал, но так и не смог догадаться.
— Никакая не девушка, — сказал Кеш. — Там замужняя женщина. Больно лиха
да вынослива для девушки. Это мне и не нравится.
— Почему? — спросил я. — Для него безопасней, чем девушка.
Рассудительней.
Он поглядел на меня; глаза его нащупывали, и слова нащупывали то, что
он хотел выразить:
— Не всегда безопасная вещь в нашей жизни — это...
— Хочешь сказать, безопасное — не всегда самое лучшее?
— Вот, лучшее, — сказал он и опять стал подбирать слова. — Это не самое
лучшее, не самое хорошее для него... Молодой парень. Противно видеть...
когда вязнут в чьей-то чужой трясине... — Он вот что пытался сказать. Если
есть что-то новое, крепкое, ясное, там должно быть что-то получше, чем
просто безопасность: безопасные дела — это такие дела, которыми люди
занимались так давно, что они поистерлись и растеряли то, что позволяет
человеку сказать: до меня такого ни
когда не делали и никогда не сделают.
Мы никому не рассказывали, даже после того, как он стал появляться на
поле рядом с нами, не зайдя домой, и брался за работу с таким видом, будто
всю ночь пролежал у себя в постели. За завтраком он говорил маме, что не
хочет есть или что уже поел хлеба, пока запрягал. Но мы-то с Кешем знали,
что в такие ночи он вообще не бывал дома и на поле к нам выходил прямо из
лесу. И все-таки мы не рассказывали. Лето шло к концу; ночи станут
холодными, и, если не он, так она скажет: шабаш.
Настала осень, долгие ночи, но все продолжалось, с той только разницей,
что по утрам он лежал в постели, и поднимал его папа — такого же обалделого,
— Ну и выносливая, — сказал я Кешу. — Я ей удивлялся, а теперь прямо
уважаю.
— Это не женщина.
— Все-то ты знаешь, — сказал я. А он наблюдал за моим лицом. — Кто же
тогда?
— А вот это я и собираюсь узнать.
— Можешь таскаться за ним всю ночь по лесу, если хочешь. Я не хочу.
— Я за ним не таскаюсь, — он сказал.
— А как это называется?
— Я за ним не таскаюсь. Я по-другому хочу.
И вот через несколько дней я услышал, как Джул встал с постели и вылез
в окно, а потом услышал, как Кеш встал и вылез за ним. Утром я пошел в
сарай, а Кеш уже там, мулы накормлены, и он помогает Дюи Дэлл доить. И когда
я увидел его, я понял, что он все узнал. Я заметил, что он иногда странно
поглядывает на Джула, как будто, узнавши, куда ходит Джул и чем занимается,
он только тут и задумался всерьез. А посматривал он без тревоги; такой
взгляд я замечал у него, когда он делал за Джула какую-то работу по дому,
про которую папа думал, что ее делает Джул, а мама думала, что делает Дюи
Дэлл. И я ни о чем не спросил его — надеялся, что, переваривши это, он сам
мне скажет. А он так и не сказал.
Однажды утром — в ноябре, через пять месяцев после того, как это
началось, — Джула в постели не оказалось, и в поле он к нам не пришел. Вот
тут только мама и начала понимать, что происходит. Она послала Вардамана
искать Джула, а немного погодя пришла к нам сама. Как будто, пока обман шел
тихо-мирно, мы все позволяли себя обманывать, соучаствовали по неведению, а
может, по трусости, потому что все люди трусы и всякое коварство им больше
по сердцу — ведь видимость у него нежная. А теперь мы все — будто
телепатически согласившись признаться в своем страхе — сбросили с себя
лукавство, словно одеяло на кровати, и сели голенькие, глядя друг на друга и
говоря: "Вот она, правда. Он не пришел домой. С ним что-то случилось. И мы
это допустили".
А потом увидели его. Он появился у канавы и повернул к нам, напрямик,
через поле, — верхом. Грива и хвост у коня развевались, словно в движении
они разметывали пятнистый узор шкуры; казалось, он едет на большой вертушке,
с какими бегают дети, — без седла, с веревочной уздечкой и непокрытой
головой. Конь происходил от тех техасских лошадок, которых завез сюда
двадцать пять лет назад Флем Снопс и распродал по два доллара за голову --
поймать свою сумел только Лон Квик, но подарить потом никому уже не сумел,
так что кровь ее сохранилась.
Джул подскакал к нам и остановился, сжав пятками ребра коня, а конь
плясал и вертелся так, как будто форма гривы, хвоста и пятен на шкуре не
имела никакого отношения к мясному и костяному содержимому; Джул сидел и
смотрел на нас.
— Где ты взял лошадь? — спросил папа.
— Купил. У мистера Квика.
— Купил? На что? Под мое слово купил?
— На свои деньги, — сказал Джул. — Я их заработал. Можешь не
волноваться.
— Джул, — сказала мама. — Джул.
— Все правильно, — сказал Кеш. — Деньги он заработал. Расчистил
шестнадцать гектаров новой земли у Квика — те, что он разметил прошлой
весной. Один работал, по ночам, с фонарем. Я его видел. Так что конь никому,
кроме Джула, ничего не стоил. По-моему, нам не из-за чего волноваться.
— Джул, — сказала мама. — Джул... — Потом она сказала: — Сейчас же иди
домой и ложись спать.
— Нет, — сказал Джул. — Некогда. Мне еще нужно седло и уздечку. Мистер
Квик сказал...
— Джул, — сказала мама, глядя на него. — Я дам... я дам... дам... — И
заплакала. Заплакала горько, не пряча лица — стояла в линялом халате и
глядела на него, а он глядел на нее с коня, и лицо у него постепенно
сделалось холодным и больным, он отвел взгляд, а к маме подошел Кеш и тронул
ее за руку.
— Иди домой, — сказал Кеш. — Тебе нельзя тут, земля сырая. Ну, иди.
Тогда она закрыла лицо руками, постояла немного и пошла, спотыкаясь о
борозды. Она не оглядывалась. У канавы остановилась и позвала Вардамана. Он
стоял возле коня, смотрел на него и приплясывал.
— Джул, дай прокатиться, — сказал он. — Джул, дай прокатиться.
Джул туго натягивал повод; он посмотрел на Вардамана и опять отвел
взгляд. Папа наблюдал за ним, жамкая жвачку.
— Значит, ты купил лошадь, — сказал он. — Тайком от меня купил лошадь.
Со мной не посоветовался; ты знаешь, как нам туго приходится, и купил лошадь
мне на шею. Свалил работу на родных и за их счет купил лошадь.
Джул посмотрел на папу, и глаза у него были еще светлее, чем всегда.
— Твоего он горсти не съест. Горсти. Я его убью вперед. И не думай
даже. Не думай.
— Джул, дай прокатиться, — сказал Вардаман. — Джул, дай прокатиться. --
Голос, словно кузнечик в траве, маленький. — Джул, дай прокатиться.
В ту ночь я застал маму у его кровати. Она плакала в темноте, плакала
горько, может быть, потому, что приходилось плакать тихо; может быть,
потому, что плакала, как обманывала — проклиная себя за это, проклиная его
за то, что приходится плакать. И тогда я понял то, что понял. Понял это так
же ясно, как потом другое — про Дюи Дэлл.
ТАЛЛ
В конце концов они заставили Анса сказать, чего он хочет, и он с дочкой
и мальчиком вылез из повозки. Уж мы к мосту подошли, а он все оглядывался,
словно думал, что стоит ему вылезти из повозки, и все это рассеется, и он
опять очутится у себя на поле, а она будет лежать и ждать смерти у себя на
кровати, и все придется начинать сызнова.
— Отдал бы ты им мула, — говорит он, а мост дрожит и шатается под нами,
он уходит в быструю воду так, словно выйти должен на другой стороне земли, а
другой конец — будто и не от этого моста, и те, кто выберется из воды на
другом берегу, вылезут из глуби земной. Но мост был цел — чувствовалось по
тому, что наш конец шатался, а другой — будто бы нет: будто тот берег и
деревья на нем медленно качались, как маятник больших часов. А бревна били и
скребли по затопленной части, вставали торчком, совсем выскакивали из воды,
ныряли в гладкую, пенную, стерегущую круговерть и уносилась к броду.
— А какой от него толк? — я спросил. Если твои мулы брода не найдут и
не перетащат повозку, что толку в третьем муле или в десяти мулах?
— Я у тебя не прошу, — он говорит, — я всегда сам обойдусь. Я не прошу
тебя рисковать мулом. Покойница ведь не твоя; я тебя не упрекаю.
— Им вернуться надо и до завтра потерпеть, — я говорю.
Вода была холодная. Она была густая, как снежная слякоть. Только как
будто живая. Ты и понимал вроде, что это просто вода, та же самая, что
многие годы текла под мостом, но когда она выплевывала бревна, ты не
удивлялся — они как будто были частью воды, ее стерегущей угрозы.
Удивился я только тогда, когда мы переправились, вышли из воды и встали
на твердую землю. Мы словно и не ожидали, что мост достанет до того берега,
до чего-то укрощенного, до твердой земли, которую мы исходили ногами и
хорошо знали. Неужели я мог попасть сюда? Неужели хватило глупости полезть в
эту прорву? А когда поглядел назад, увидел моего мула на другом берегу, где
я сам стоял недавно, и подумал, что мне еще надо вернуться туда, я понял,
что этого быть не могло — ни за какие коврижки я и раз не прошел бы по
мосту. И однако — вот я где, и если кто может пройти по мосту второй раз, то
кто-то другой, а не я — даже если Кора прикажет.
И все из-за мальчонки. Я сказал: "А ну дай мне руку" — и он дождался
меня и дал. Да нет, черт возьми: получилось, что будто бы вернулся за мной;
будто сказал: невредимым пройдешь. Будто рассказывал про чудесное место --
там что ни день, то праздник, и зимой, и летом, и весной, и если за него
буду держаться, тоже не пропаду.
Я посмотрел на мула, словно в подзорную трубу посмотрел: я увидел через
мула весь простор земли и посредине мой дом, взошедший на поте — словно чем
больше пота, тем просторней земля; чем больше пота, тем крепче дом, потому
что крепкий нужен дом для Коры, иначе не удержит Кору — как кувшин молока в
студеном роднике: крепкий имей кувшин или же нужен сильный родник, ну а коли
родник большой, так есть для чего заводить крепкие, надежные кувшины --
потому что молоко-то — твое, хоть кислое, хоть какое, потому что молоко,
которое может скиснуть, интересней того, которое не киснет, потому что ты --
мужчина.
Он держал меня за руку, а рука у него горячая и уверенная, так что
хотелось сказать: Смотри-ка. Видишь вон там мула? Ему здесь делать было
нечего, вот он и не пошел, ведь он мул всего-навсего. Человек иногда
понимает, что у детей больше разума, чем у него. Но он им в этом не
признается, пока у них не отрастет борода. Когда борода отросла, они
чересчур озабоченные, потому что не знают, смогут ли вернуться туда, где у
них разум был, а бороды не было; тут-то тебе нетрудно признаться людям, так
же беспокоящимся о том, о чем беспокоиться не стоит, что ты — это ты.
И вот перешли мы, стоим и смотрим, как Кеш разворачивает повозку.
Видим, как он едет по дороге назад, к тому месту, где от дороги к броду
отходит колея. Скоро повозка скрылась из виду.
— Надо пойти к броду, помочь если что, — я сказал.
— Я дал ей слово, — говорит Анс. Для меня оно свято. Я знаю, ты
недоволен, но она благословит тебя на небесах.
— Ладно, — говорю, — им сперва надо сушу обогнуть, чтобы в воду
броситься. Пошли.
— Возвращаются, — говорит он. — Плохая примета — возвращаться.
Сгорбленный и печальный, он стоял и смотрел на пустую дорогу, а перед
ним дрожал и шатался мост. И девушка стояла — через одну руку корзинка с
едой, под другой — прижатый к боку сверток. В город собрались. Решили
бесповоротно. Сквозь огонь и воду пройдут, чтобы съесть пакет бананов.
— Надо было день потерпеть, — я сказал. — К утру бы немного спала.
Может, ночью дождя не будет. А выше ей подниматься некуда.
— Я обещание дал, — говорит он. — Она надеется.
Темный, густой поток бежит перед нами. Неумолчным тысячеголосым шепотом
разговаривает с нами; Желтая гладь — в жутких рябинах недолговечных
водоворотов; немо и многозначительно они сплывают по течению и пропадают,
словно под самой поверхностью что-то громадное и живое лениво пробудилось на
миг и снова погрузилось в чуткий сон.
Он хлюпает и бормочет среди спиц и в коленях у мулов. Покрытый жирными
косами пены как потный, взмыленный конь. Сквозь кустарник проходит с
жалобным звуком, задумчивым звуком; тростник и молодая поросль гнутся в нем,
как от маленькой бури, они лишены отражений и колышутся, словно подвешенные
на невидимой проволоке и сучьями наверху. И стоят над неугомонной водой
деревья, тростник, лозы без корней, отрезанные от почвы, — призраками среди
громадной, но не бескрайней пустыни, оглашаемой ропотом напрасной, печальной
воды.
Мы с Кешем сидим в повозке; Джул — на коне у правого заднего колеса. С
длинной розовой морды коня дико смотрит младенчески-голубой глаз, а конь
дрожит и дышит хрипло, будто стонет. Джул подобрался в седле, молчит, твердо
и быстро поглядывает по сторонам, и лицо у него спокойное, бледноватое,
настороженное. У Кеша тоже серьезный, сосредоточенный вид; мы с ним
обмениваемся долгими испытующими взглядами, и они беспрепятственно проникают
сквозь глаза в ту сокровенную глубь, где сейчас Кеш и Дарл бесстыдно и
настороженно пригнулись в первобытном ужасе и первобытном предчувствии беды.
Но вот мы заговорили, и голоса наши спокойны и бесстрастны.
— Похоже, что мы еще на дороге.
— Талл додумался спилить здесь два дуба. Я слышал, раньше в паводок по
этим деревьям брод находили.
— Два года назад он здесь лес валил, тогда, наверно, и спилил дубы. Не
думал, верно, что брод еще кому-нибудь понадобится.
— Наверно. Тогда, должно быть, и спилил. Он тут порядком заготовил
леса. По закладной им расплатился, я слышал.
— Да, наверно, так. Наверно, он спилил.
— Точно он. Кто лесом у нас пробавляется, им, чтобы лесопилку кормить,
крепкая ферма нужна в подспорье. Или же лавка. Но с Вернона станется.
— Могло статься. Чудной.
— Да. Это есть. Ага, здесь она наверно. Если бы старую дорогу не
расчистил, нипочем бы лес не вывез. Кажись, мы на ней. — Он молча оглядывает
расположение
деревьев, наклонившихся в разные стороны, смотрит назад, на дорогу без
полотна, смутно намеченную в воздухе сваленными голыми стволами, — словно и
дорога отмокла от земли, всплыла, запечатлев в своем призрачном очерке
память о разорении еще более основательном, чем то, которое мы наблюдаем
сейчас с повозки, тихо разговаривая о былой исправности, о былых мелочах.
Джул смотрит на него, потом на меня, потом обводит спокойным пытливым
взглядом окрестность, а конь тихо дрожит у него между коленями.
— Он может потихоньку проехать вперед и разведать дорогу, — говорю я.
— Да, — отвечает Кеш, не глядя на меня. Лицо его повернуто: Джул уже
впереди, и Кеш смотрит ему в спину.
— Мимо реки не проедет, — говорю я. — За пятьдесят шагов ее увидит.
Кеш не смотрит на меня, его лицо повернуто в профиль.
— Если б знать, я бы на прошлой неделе приехал, все обглядел.
— Тогда мост был, — говорю я. Он на меня не смотрит. — Уитфилд проехал
по нему верхом.
Джул снова смотрит на нас, и выражение лица у него серьезное,
внимательное, послушное. Голос тих:
— Что мне надо делать?
— Приехал бы на прошлой неделе и все обглядел, — говорит Кеш.
— Откуда же мы знали, — говорю я. — Не могли мы этого знать.
— Я поеду вперед, — говорит Джул. — Вы двигайтесь за мной.
Он подбадривает коня. Конь съежился, повесил голову; Джул наклоняется к
нему, что-то говорит и, кажется, силком посылает вперед; конь дрожит, шумно
дышит и шатко переставляет ноги, расплескивая воду. Джул разговаривает с
ним, шепчется:
— Иди. Я тебе плохого не сделаю. Ну, иди.
— Джул, — говорит Кеш. Джул не оглядывается. Он подбадривает коня.
— Он умеет плавать, — говорю я. — Если не будет коня торопить...
Он родился слабенький. Мама, бывало, сидит при лампе и держит его на
подушке, на коленях. Проснемся, она сидит. И оба — ни звука.
— Подушка длиннее его была, — говорит Кеш. Он чуть наклонился вперед. --
Что бы мне съездить на прошлой неделе и поглядеть. Надо было.
— Правда, — говорю я. — Ни ногами, ни головой не доставал до краев. Да
разве ж ты знал?
— Надо было съездить. — Он подбирает вожжи.
Мулы тронулись, натянули постромки; ожили колеса, залопотали в воде. Он
оборачивается и смотрит сверху на Адди.
— Равновесия нет.
Наконец деревья расступаются; распахнулась река, перед ней,
полуобернувшись на коне, сидит Джул, а конь по брюхо в воде. За рекой мы
видим Вернона, папу с Вардаманом и Дюи Дэлл. Вернон машет нам, показывает
вниз по течению.
— Выше брода заехали, — говорит Кеш.
Вернон еще и кричит, но мы не можем расслышать слова из-за шума воды.
Тут глубоко, течение ровное, спокойное, и его не ощущаешь даже, пока не
появится, медленно вращаясь, бревно.
— Следи за ним, — говорит Кеш.
Мы следим: оно будто споткнулось, замерло на секунду, вода вспухает
позади него густой волной, накрывает его, потом оно вдруг выскакивает и
несется дальше.
— Там, — говорю я.
— Да. Там.
Мы опять смотрим на Вернона. Теперь он машет руками по-птичьи. Медленно
и осторожно мы спускаемся вдоль реки и наблюдаем за Верноном. Он уронил
руки.
— Здесь брод, — говорит Кеш.
— Ну так поехали, черт возьми, — говорит Джул и трогается.
— Постой, — говорит Кеш.
Джул остановился.
— Какого еще черта...
Кеш смотрит на воду, потом опять на Адди.
— Равновесия нет.
— Тогда идите к чертям на мост и пешком перебирайтесь, — говорит Джул.
— Оба, с Дарлом. Вместо вас сяду.
Кеш не обращает на него никакого внимания.
— Равновесия нет, — говорит он. — Вот что. Надо за ним следить.
— Чего там следить, — говорит Джул. — Слезайте, я сяду. Боишься ехать,
так... — Глаза у него белые, как две стружки. Кеш смотрит на него.
— Переедем, — говорит он. — Слушай, что надо делать. Ехай обратно,
перейди по мосту, спустись тем берегом и встречай нас с веревкой. Вернон
заберет твоего коня домой и подержит, пока не вернемся.
— Иди ты к лешему, — говорит Джул.
— Возьми веревку, спустись тем берегом и жди. Тут от троих не больше
толку, чем от двоих — один правит, другой это вот придерживает.
— Да ну тебя к черту.
— Пускай Джул возьмет конец веревки, идет выше нас и натягивает, --
говорю я. — Сделаешь, Джул?
Джул пристально смотрит на меня. Взглянул на Кеша и снова на меня --
глаза внимательные и строгие.
— Мне — один черт. Лишь бы делать. Расселись здесь, только воду в ступе
толчем...
— Кеш, давай, а? — говорю я.
— Придется, пожалуй, — говорит Кеш.
Сама река в ширину — шагов сто, и, кроме папы, Вардамана и Дюи Дэлл,
ничто не нарушает однообразия пустыни, почти незаметно, но жутко
накренившейся справа налево — словно мы достигли места, где опустошенный мир
ускоряет свой бег к последней бездне. А фигурки их — крохотные. Словно
разделяет нас с ними уже не пространство, а время — ив этом есть
безвозвратность. Словно время не уходит от нас сужающейся чертой, а пролегло
между ними и нами, сложившись вдвое, петлей, как веревка, и разделяет нас не
промежуток между двумя ветвями, а вся их удвоенная длина. Мулы уже стоят,
наклонясь: плечи ниже крупов. Они тоже не дышат, а будто стонут; оглянулись,
скользнули по нас взглядом, диким, печальным, глубоким и полным отчаяния,
будто в густой воде они прозревают несчастье, но не могут сказать — а мы его
не видим.
Кеш перегнулся назад. Положил ладонь на Адди и пробует качнуть.
Опущенное лицо его спокойно и озабочено, он что-то прикидывает, потом берет
ящик с инструментами и сдвигает вперед, загоняет под сиденье; вдвоем мы
сдвигаем вперед и Адди, заклиниваем ее между инструментами и дном повозки.
Потом он поворачивается ко мне.
— Нет, — говорю я. — Лучше останусь. Один можешь не управиться.
Из ящика с инструментами он достает свернутую веревку, дважды обводит
ее вокруг стойки сиденья и, не завязав, дает конец мне. Длинный конец
стравливает Джулу, и Джул захлестывает его за луку седла.
Он должен загнать коня в реку. Конь идет, высоко поднимая колени,
выгнув шею, нервничает. Джул чуть подался вперед и приподнял колени; снова
его быстрый, внимательный, спокойный взгляд скользнул по нам и по
окрестности. Он направил коня в поток и успокаивает его тихим голосом. Конь
поскользнулся, ушел в воду до седла, но поднялся на ноги; вода достигает
Джулу до бедер.
— Аккуратней, — говорит Кеш.
— Я на перекате, — говорит Джул. — Трогай.
Кеш подобрал вожжи и умело, осторожно направляет мулов в реку.
{Я ощутил хватку течения и понял, что мы на броде; только по этой
скользящей тяге и можно было определить, что мы вообще движемся. То, что
казалось плоской поверхностью, стало чередой гребней и впадин, колыхалось
вокруг нас, толкало нас, дразнило, легко и лениво трогая в мгновения
обманчивой прочности под ногами. Кеш оглянулся на меня, и тогда я понял, что
мы пропали. Но сам не знал, зачем нужна веревка, пока не увидел бревно. Оно
вынырнуло и на миг стало стоймя над вздыбленными водами, как Христос.
Вылазь, тебя отнесет к излучине, сказал Кеш. Выберешься. Нет, сказал я, что
там, что здесь, одинаково промокну}.
Бревно вдруг выскакивает между двух волн, словно выстрелило со дна
реки. На конце его, как стариковская или козлиная борода, — длинный клок
пены. Когда Кеш заговорил со мной, я понял, что он следил за бревном все
время, — следил за бревном и следил за Джулом, который впереди нас шага на
три.
— Пусти веревку, — говорит Кеш. Он отпускает свободную руку и в два
оборота отматывает веревку от стойки. — Вперед, Джул, попробуй протащить нас
раньше бревна.
Джул кричит на коня; снова он будто посылает его коленями. Конь сейчас
на самом гребне переката, какая-то опора у него есть: влажно лоснясь над
водой, он бросается вперед и с плеском делает несколько прыжков. Он движется
с неправдоподобной быстротой: по этому Джул наконец догадывается, что
веревка отпущена; вижу, как он натянул поводья, повернув к нам лицо, а
бревно тяжелым броском вдвигается между нами, наплывает на мулов. Они тоже
его видят: лоснящиеся их бока тоже на миг появились над водой. Потом нижний
исчезает и утаскивает за собой второго; повозку разворачивает наискось, но
она еще держится на перекате; бревно ударяет в повозку и накреняет ее,
задирает ей передок. Кеш сидит полуобернувшись, одной рукой туго натягивает
вожжи, а другой прижимает Адди к высокому борту повозки.
— Прыгай, — спокойно говорит он. — Мулов сторонись, иди по течению.
Тебя вынесет на излучине.
— И ты прыгай, — говорю я.
Вернон с Вардаманом бегут вдоль берега, папа и Дюи Дэлл стоят и
...Закладка в соц.сетях
