Жанр: Электронное издание
orange_1
... как мы старые долги отдаем. К тому же сорить на
тротуарах, тем более бросать на них падаль, негоже, ох, негоже! — И он
вновь отвернулся.
— Да ну, — сказал я, — что-то я вас совершенно не понимаю. Прежние
времена позади. За то, что я тогда делал, меня уже наказали. Меня вылечили!
— Про это нам читали, — сказал Тем. — Старшой нам все прочитал
насчет этого. Оченно, говорит, хороший способ. — Вам читали, — повторил за
ним я, слегка язвительно. — Ты все такой же темный, сам читать так и не
выучился?
— Ну, нет, — проговорил Тем очень спокойно и даже как-то удрученно.
— Так говорить не стоит. Не советую, дружище. — И он тут же выдал мне
bollshoi toltshok прямо в kliuv, так что кровь сразу кап-кап-кап --
красная-красная.
— Никогда у меня не было к тебе доверия, — с обидой проговорил я,
вытирая нос тыльной стороной ладони. — Всегда я был odi noki.
— Ну вот, годится, — сказал Биллибой. Мы были уже за городом, вокруг
голые деревья, птички время от времени чирикают, а вдалеке гудит какая-то
сельскохозяйственная машина. Зима была в самом разгаре, смеркалось. Вокруг
ни людей, ни животных. Только мы четверо.
— Вылазь, Алекс, — приказал Тем. — Немножко надо подрассчитаться.
Все время, пока они со мной возились, шофер сидел за рулем машины,
курил tsygarki и почитывал какую-то книжечку. В кабине у него горел свет,
чтобы vidett. На то, что с вашим скромным повествователем делали Биллибой и
Тем, он никакого внимания не обращал. Не буду сейчас вдаваться в детали,
вспомню только про чириканье птичек в голых ветвях, рокот какой-то там
сельхозтехники и звуки нескончаемого пыхтенья и ударов. При свете
автомобильных фар я видел туман от их дыхания, а в кабине шофер совершенно
спокойно переворачивал страницы. Долго они, бллин, меня обрабатывали. Потом
Биллибой или Тем, не помню уж который из них, говорит:
— Ладно, хватит, koresh, по-моему, довольно, как ты думаешь? — И они
напоследок каждый по разу врезали мне toltshok в litso, я повалился и
остался лежать на прошлогодней траве. Холод стоял zhutki, но я его не
чувствовал. Потом они вытерли руки, снова надели кителя и шлемы и сели в
машину.
— Когда-нибудь еще встретимся, Алекс, — проронил Биллибой, а Тем
разразился своим клоунским смехом. Шофер дочитал страницу, отложил книжку,
потом завел мотор, и они уехали в сторону города, причем оба — и бывший мой
drug, и бывший враг — на прощанье сделали ручкой. А я остался лежать в
полном otrube. Боль подступила не сразу, навалилась, меня всего скорчило, а
тут еще пошел ледяной дождь. Людей поблизости видно не было, не было ни
домов, ни даже огонечка. Куда же мне идти, бездомному и почти без deneg в
карманах? И я от жалости к себе заплакал: ууух-хуу-хууу. Потом встал и
поплелся прочь.
4
Дом, дом, дом — вот все, что мне было нужно, и как раз именно "ДОМ"
попался мне на пути, бллин. Я брел сквозь тьму не по-городскому, а просто
напрямик, туда, откуда доносился шум сельскохозяйственной машины. Вышел в
результате к какому-то поселку, который показался мне смутно знакомым,
однако поселки — они все похожи, особенно в темноте. Несколько домиков,
пивная, а в самом конце поселка, слегка этак на отшибе — небольшой
коттеджик, и на его воротах название: "ДОМ". Под ледяным дождем я вымок до
нитки, так что мой боевой костюм уже не выглядел супермодным, теперь я в нем
скорей похож был на мокрую курицу, тем более что моя роскошная sheveliura
превратилась в нашлепку, будто какой-то kal распластан по голове, a morder
был, надо полагать, изукрашен ссадинами и синяками; трогая языком zubbja, я
обнаружил, что некоторые шатаются. Все тело у меня ныло и болело, uzhasno
хотелось пить, и я ловил rotom ледяные капли, а в желудке пело и ворчало
оттого, что я с утра не ел, да и утром-то поел довольно-таки, бллин,
условно.
"ДОМ"; что ж, дом так дом — может быть, там и люди найдутся, кто бы
помог мне. Я отворил калитку и захлюпал под дождем, переходящим в снег, по
дорожке, потом тихонько, жалобно постучал в дверь. Никто не отозвался, и я
постучал tshutMshutt сильнее и дольше, после чего послышались шаги. Дверь
отворилась, и мужской голос спросил: "Да, что такое? "
— О, — взмолился я, — пожалуйста, помогите. Меня избили полицейские
и оставили умирать на дороге. Пожалуйста, дайте мне чего-нибудь выпить и
погреться у огня, сэр, прошу вас.
Дверь полностью отворилась, за ней был мягкий свет и доносилось
тресь-тресь поленьев, горевших в камине. — Входите, — сказал открывший
дверь, — кто бы вы ни были. Помоги вам Господь, бедняга, входите, дайте на
вас взглянуть.
Я еле переступил порог, причем не очень-то и притворялся, бллин, я
действительно чувствовал себя хуже некуда. Добрый этот vek обхватил меня
руками за плечи и помог добрести до комнаты, где горел камин, и уж тут-то я
сразу понял, где я и почему надпись "ДОМ" над воротами показалась мне такой
знакомой. Я поглядел на хозяина, который тоже смотрел на меня, да так
сочувственно, и теперь я его тоже вспомнил. Меня-то он, конечно, не
припомнит, потому что в те беззаботные. денечки мы с моими так называемыми
друзьями на все большие dratsingi, krastingi и прочие всякие выступления
ходили в масках. Хозяин был низкорослый очкастый vek среднего возраста --
лет тридцати, а может, сорока или пятидесяти.
— Сядьте к огню, — сказал он, — а я принесу вам виски и теплой воды.
Боже ты мой, надо же, как вас отделали! — И он вновь окинул меня
сочувственным взглядом.
— Полицейские, — буркнул я. — Чертовы гады полицейские.
— Еще одна жертва, — проговорил он со вздохом. — Жертва эпохи.
Сейчас принесу виски, а потом я должен немножко промыть вам раны. — И
вышел. Я оглядел маленькую уютную комнатку. Почти сплошь книги, камин, пара
стульев, а женской руки как-то не заметно. На столе пишущая машинка,
множество скомканных бумажек, и мне сразу вспомнилось, что этот vek--
писатель. "Заводной апельсин" — вот он что писал тогда. Даже забавно, что я
это вспомнил. Но выдавать себя не следовало, потому что нынче мне без его
помощи и доброты — никуда. Подлые griaznyje выродки в той беленькой
больничке сделали меня таким, что теперь мне без доброты и помощи хоть
пропадай, они даже так сделали, чтобы я и сам не мог не предлагать другим.
помощь и доброту, если кому-нибудь таковая понадобится.
— Ну вот, готово, — сказал хозяин, вернувшись. Он дал мне горячее
подкрепляющее питье в стакане, и мне стало получше, потом промыл мне ссадины
на litse. Потом говорит:
— Теперь в горячую ванну, я сейчас вам воды напущу, а потом за ужином
все расскажете; я приготовлю, пока вы в ванне.
Во, бллин, я от такой доброты аж чуть не всплакнул, и он, видимо,
заметил в моих glazzjah слезы, потому что сказал: "Ну-ну-ну" и потрепал меня
по плечу.
В общем, поднялся я на второй этаж, залез в ванну, а он принес мне
пижаму и халат, согретые у огня, и еще пару очень поношенных тапок. Теперь,
бллин, несмотря на всю ломоту и боль, я определенно чувствовал, что скоро
мне будет гораздо лучше. Спустившись, я обнаружил, что на стол уже накрыто;
ножи, вилки, хлеб, бутылка соуса "Прима", и вот он уже несет
zametshatellnuju яичницу с ломтиками ветчины и сосисок и большие кружки
горячего сладкого tshaja с молоком. Я прямо разнежился: тепло, еда, а я
оказался zhutko голодным, так что после яичницы я умял lomtik за lomtikom
весь хлеб, намазывая его маслом и клубничным джемом из большой банки.
— Здорово! — сказал я. — Как же мне вас отблагодарить?
— Мне кажется, я знаю, кто вы, — сказал он. --- Если вы действительно
тот, за кого я вас принимаю, то вы, друг мой, попали прямо по адресу. Это
ведь ваше фото в сегодняшних газетах? Если так, то вас сюда послало само
провидение. Вас пытали в тюрьме, потом выкинули, и теперь вас взялись мучить
полицейские. Бедный мальчик, у меня, на вас глядя, сердце кровью обливается.
От этих слов, бллин, я прямо так и онемел, аж челюсть отпала.
— Вы не первый, кто пришел сюда в минуту несчастья, — продолжал он.
— Окрестности нашего поселка полиция почему-то избрала любимым местом для
своих расправ. Но это просто перст Божий, что и вы, тоже своего рода жертва,
пришли сюда. Но, может быть, вы что-то слышали обо мне?
Мне надо было соблюдать осторожность, бллин, и я сказал:
— Я слышал про "Заводной апельсин". Я его не читал, но слышал о нем.
— О! — воскликнул он, и его лицо просияло, как медный таз в ясный
полдень. — Ну, теперь о себе расскажите.
— Да особенно-то рассказывать мне нечего, сэр, — как бы скромничая,
промямлил я. — Так, были кое-какие шалости, ребячество в общем-то, и в
результате мои так называемые друзья уговорили меня — или даже скорей
заставили — ворваться в дом к одной старой ptitse — то есть в смысле леди.
Плохого-то я ничего не хотел. К несчастью, когда эта леди вышвыривала меня
вон, куда я и сам, по своей воле бы вышел, ее бедное доброе сердце не
выдержало, и она вскоре умерла. Меня обвинили в том, что я оказался причиной
ее смерти. Ну и посадили в тюрьму, сэр. — Да-да-да-да, дальше, дальше! --
Там меня выбрал министр нутряных, или внутря-ных, или каких еще там дел, и
на мне стали испытывать этот самый метод Людовика.
— Вот-вот, о нем расскажите, — весь загорелся он и придвинулся ко мне
ближе, попав рукавом свитера в перепачканную джемом тарелку, которую я от
себя отодвинул. Ну, я ему и рассказал. Все как есть, бллин, рассказал.
Слушал он очень внимательно, каждое слово ловил — губы врастопырку, glazzja
сияют, а жир на тарелках уже весь застыл. Когда я закончил, он встал и,
убирая посуду, все что-то кивал и хмыкал себе под нос. — Да я сам уберу,
сэр, мне запросто. — Нет-нет, отдыхай, отдыхай, парень, — отозвался он,
так открутив кран, что оттуда рванул кипяток пополам с паром. — Ты, надо
полагать, очень грешен, но наказание оказалось совершенно несоразмерным. Они
тебя я даже не знаю во что превратили. Лишили человеческой сущности. У тебя
больше нет свободы выбора. Тебя сделали способным лишь на социально
приемлемые действия, сделали машиной, производящей добродетель. И вот еще
что ясно видится: маргинальные эффекты. Музыка, половая любовь, литература и
искусство — все это теперь для тебя источник не удовольствия, а только лишь
боли.
— Это верно, сэр, — сказал я, закуривая одну из предложенных мне этим
добрым человеком tsygarok с фильтром.
— Это они вечно так: захапают столько, что подавятся, — сказал он,
рассеянно вытирая тарелку. — Но даже само их намерение уже грех. Человек
без свободы выбора — это не человек.
— Вот и свищ мне тоже так говорил, сэр, — подтвердил я. — То есть в
смысле тюремный священник.
--- А? Что? Ну конечно, разумеется. Он-то понятно, иначе какой же он
был бы христианин! Н-да, ну вот что, — сказал он, продолжая тереть ту же
тарелку, которую он вытирал уже минут десять, — завтра мы пригласим
кое-кого, они придут, на тебя посмотрят. Думаю, тебя можно использовать, мой
мальчик. Быть может, с твоей помощью удастся сместить это совершенно
зарвавшееся правительство. Превращение нормального молодого человека в
заводную игрушку не может рассматриваться как триумф правительства, каким бы
оно ни было, если только оно открыто не превозносит свою жестокость. — При
этом он все еще вытирал ту же тарелку. Я говорю:
— Сэр, вы вытираете одну и ту же тарелку, сэр. Я с вами согласен, сэр,
насчет жестокости. Наше правительство, сэр, похоже, очень жестокое.
— Тьфу ты, — спохватился он, словно впервые увидев в своих руках
тарелку, и отложил ее. — Все никак не привыкну, — говорит, — по хозяйству
управляться. Раньше этим жена занималась, а я только книжки писал.
— Жена, сэр? Она что, ушла от вас, бросила? — Мне действительно
интересно было узнать про его жену, я ее хорошо помнил.
— Да, ушла, — сказал он громко и горестно. — Умерла она, вот ведь
какое дело. Ее жестоко избили и изнасиловали. Шок оказался слишком силен.
Убили прямо здесь, в этом доме. — Его руки, сжимавшие полотенце, дрожали.
— В соседней комнате. Нелегко было заставить себя продолжать тут жить
дальше, но она бы сама хотела, чтобы я жил здесь, где все пронизано светлой
памятью о ней. Да, да, да. Бедная девочка.
Я вдруг ясно увидел все, что было, бллин, той давней notshju, и себя в
деле увидел, и сразу накатила тошнота, a tykvu стиснула боль. Хозяин это
заметил — еще бы, litso у меня стало белым-бело, вся кровь отхлынула, и это
нельзя было не заметить.
— Идите-ка спать, — сочувственно сказал он. — Я вам постелил в вашей
комнате. Бедный, бедный мальчик, как много вам пришлось вынести. Жертва
эпохи, такая же, как и она. Бедная, бедная, бедная девочка.
Ночью я замечательно выспался, бллин, вообще без никаких снов, утро
выдалось очень ясным и морозным, а снизу доносилась аппетитная vonn
завтрака, который жарили не кухне в первом этаже. Как водится, мне не сразу
вспомнилось, где я, но вскоре я все сообразил, и пришло ощущение теплоты и
защищенности. Однако, полежав еще немного в ожидании, когда меня позовут к
завтраку, я решил, что надо бы узнать, как зовут этого доброго veka, который
принял меня и обогрел прямо как мать родная, поэтому я встал и принялся
bosikom бродить ло комнате в поисках "Заводного апельсина", на котором
должно же стоять его imia, если он автор книги! Но в моей комнате ничего,
кроме кровати, стула и настольной лампы, не было, поэтому я зашел в комнату
хозяина, которая была по соседству, и там первым делом увидел на стенке его
жену — огромное увеличенное фото, так что мне опять стало немножко не по
себе от воспоминаний. Но тут были и две или три книжных полки, причем на
одной из них, как я и ожидал, обнаружилась книжка "Заводного апельсина", на
обложке и на корешке которой стояло imia автора — Ф. Александр. Боже
праведный, — подумал я, — он тоже Алекс! Я начал ее перелистывать, стоя
bosikom и в пижаме и ни капельки не замерзая, потому что весь дом был хорошо
прогрет, однако мне долго не удавалось понять, про что книжка. Она была
написана каким-то совершенно bezumnym языком, там во множестве попадались
ахи, охи и тому подобный kal, и все это вроде как к тому, что людей в наше
время превращают в машины, а на самом деле они — то есть и ты, и я, и он, и
все прочие razdolbai — должны быть естественными и произрастать, как фрукты
на деревьях. Ф. Александр, похоже, считал, что мы все плоды того, что он
называл мировым древом в мировом саду, который насадил Бог, а цель нашего
там пребывания в том, чтобы Бог утолял нами свою жгучую жажду любви или
какой-то kal наподобие этого. Вся эта абракадабра мне совсем не понравилась,
бллин, и я подумал, до чего же на самом-то деле этот Ф. Александр bezumni,
хотя, может быть, он и спятил как раз оттого, что у него жена skopytilass.
Но тут он позвал меня вниз совершенно здравым таким нормальным голосом, в
котором была и радость, и любовь, и всякий прочий kal, ну и ваш скромный
повествователь к нему спустился.
— Долго спите! — сказал он, ковыряя ложечкой яйцо всмятку и
одновременно снимая с гриля поджаренный lomtik черного хлеба. — Без малого
десять. Я уже не первый час на ногах, поработать успел. — Новую книжку
писали? — поинтересовался я.
— Нет-нет, сейчас — нет, — ответил он. Мы мирно уселись, принявшись
хрустеть скорлупой и поджаренным хлебом, запивая завтрак молоком и tshajem
из большущих objomistyh кружек. — Звонил тут кое-кому по телефону.
— Я думал, у вас нет телефона, — сказал я, целиком занявшись
выковыриванием яйца и совершенно не следя за своими словами.
— Почему это? — спросил он, вдруг насторожившись как какое-то верткое
животное, ложечка так и застыла у него в руке. — Почему вы думали, что у
меня нет телефона?
— Да нет, — сказал я, — нипочему, просто так. — Сказал, а сам
думаю: интересно, бллин, много ли он запомнил из начальной стадии той
notshi, когда я подошел к двери со старой сказкой про то, что надо
позвонить, вызвать врача, а она ответила, что телефона нет. Он оч-чень этак
внимательно на меня глянул, но потом опять стал вроде как добрым и
дружелюбным и принялся доедать яйца. Пожевал-пожевал и говорит:
— Ну так вот, значит, я позвонил нескольким людям, которых может
заинтересовать ваша история. Вы можете стать очень мощным оружием, в том
смысле, чтобы наше подлое правительство лишилось всяких шансов на
предстоящих выборах. Один из главных козырей правительства — то, как оно
последние несколько месяцев теснит преступность. — Он снова внимательно
посмотрел на меня поверх наполовину выеденного яйца, и вновь я подумал:
вдруг он знает, какую роль я сыграл в его zhizni. Однако он как ни в чем не
бывало продолжал: — Брутальных хулиганствующих юнцов стали привлекать для
работы в полиции. Вовсю начали разрабатывать антигуманные и разрушающие
личность методы перевоспитания. — И пошел чесать, и пошел, да все такие
слова научные, бллин, и этакий bezumni блеск в глазах. — Мы, — говорит, --
уже все это видели. В других странах пока что. Но это ж ведь лиха беда
начало. И оглянуться не успеем, как получим на свою голову весь аппарат
тоталитаризма. — Эк, думаю, его зацепило-то, а сам потихоньку желток выедаю
да тостом захрупываю.
— А я-то, — говорю, — тут при чем, сэр? — Вы? — слегка
tormoznulsia он, все так же bеzumno блуждая взглядом. — Вы живое
свидетельство их дьявольских козней. Народ, обычные простые люди должны
знать, они понять должны... — Бросив завтрак, хозяин встал и заходил по
кухне от раковины к кладовке, продолжая громко витийствовать; — Разве хотят
они, чтобы их сыновья становились такими же несчастными жертвами, как вы? Не
само ли правительство теперь будет решать, что есть преступление, а что нет,
выкачивая жизнь, силу и волю из каждого, кого оно сочтет потенциальным
нарушителем своего спокойствия? — Тут он несколько приуспокоился, но к
выковыриванию желтка не возвращался. — Я статью написал, — говорит, --
сегодня утром, пока вы спали. Через денек-другой выйдет, вкупе с
фотографией, где вы избиты и замучены. Вам надо ее подписать, мой мальчик,
там полный отчет о том, что с вами сделали.
— Да вам-то с этого, — говорю, — что толку, сэр? Ну, в смысле, кроме
babok, которые вам за эту вашу статью заплатят? Я к тому, что зачем вам
против этого самого правительства так уж упираться, если мне, конечно,
позволено спрашивать?
Он ухватился за край стола и, скрипнув прокуренными желтыми zubbjami,
говорит:
— Кто-то должен бороться! Великие традиции свободы требуют защиты. Я
не фанатик. Но когда вижу подлость, я ее стремлюсь уничтожить. Всякие
партийные идеи — ерунда. Главное — традиции свободы. Простые люди
расстаются с ними, не моргнув глазом. За спокойную жизнь готовы продать
свободу. Поэтому их надо подкалывать, подкалывать! — и с этими словами,
бллин, он схватил вилку и ткнул ею — raz i raz! — в стену, так что она
даже согнулась. Отшвырнул на пол. Вкрадчиво сказал: — Питайся, питайся
получше, мой мальчик, бедная ты жертва эпохи! — отчего я с совершенной
ясностью понял, что он близок к помешательству. — Ешь, ешь. Вот, мое яйцо
тоже съешь. Однако я не унимался:
— А мне что с этого будет? Меня сделают снова нормальным человеком? Я
смогу снова слушать Хоральную симфонию без тошноты и боли? Смогу я снова
жить нормальной zhiznnju? Со мной-то как? Он бросил на меня такой взгляд,
бллин, будто совершенно об этом не думал, будто моя zhiznn вообще ерунда,
если сравнивать с ней Свободу и всякий прочий kal; в его взгляде сквозило
какое-то даже удивление, что я сказал то, что сказал, словно я проявил
недопустимый эгоизм, требуя чего-то для себя. Потом говорит:
— А, да. Ну, ты живой свидетель, мой мальчик. Доедай завтрак и пойдем,
посмотришь, что я написал — статья пойдет в "Уикли Трампет" под твоим
именем.
Н-да, бллин, а написал он, оказывается, длинную и очень слезливую
parashu; я читал ее вне себя от жалости к бедненькому malltshiku, который
рассказывал о своих страданиях и о том, как правительство выкачало из него
всю волю к zhizni, а потому, дескать, народ должен не допустить, чтобы им
правило такое злонамеренное и подлое руководство, а сам этот бедный
страдающий malltshik был, конечно же, не кто иной, как в. с. п то есть ваш
скромный повествователь.
— Очень хорошо, — сказал я. — Просто baldiozh. Вы прямо виртуоз
пера, papik.
В ответ он этак с прищуром глянул на меня и говорит:
— Что-что? — будто он меня не расслышал. — А, это... — говорю. --
Это такой жаргон у nadtsatyh. Все тинэйджеры на этом языке изъясняются.
Потом он пошел на кухню мыть посуду, а я остался, сидя по-прежнему в
пижамном одеянии и в тапках и ожидая, что будет в отношении меня
предприниматься дальше, потому что у самого у меня планов не было никаких,
бллин.
Когда, от двери донеслось дилинь-дилинь-дилинь-канье звонка, Ф.
Александр Великий был все еще на кухне.
— Вот! — воскликнул он, выходя с полотенцем в руках. — Это к нам с
тобой. Открываю. — Ну, отворил, впустил; в коридоре послышались дружеские
приветствия, всякие там ха-ха-ха, и погода отвратная, и как дела, и тому
подобный kal, а потом они вошли в комнату, где был камин, книжка и статья о
том, как я настрадался, увидели меня, заахали. Пришедших было трое, и Ф.
Алекс назвал мне их imena. Один был 3. Долин — одышливый прокуренный
толстячок, кругленький, в больших роговых очках, все время перхающий --
kashl-kashl-kashl — с окурком tsygarki во рту; он все время сыпал себе на
пиджак пепел и тут же смахивал его суетливыми rukerami. Другой был
Неразберипоймешь Рубинштейн — высоченный учтивый starikashka с
джентльменским выговором и круглой бородкой. И, наконец, Д. Б. Да-Сильва --
быстрые движения и парфюмерная vonn. Все они долго и внимательно меня
разглядывали и, казалось, результатами осмотра остались довольны до
чрезвычайности. 3. Долин сказал:
— Что ж, прекрасно, прекрасно. Этот мальчик может оказаться орудием
весьма действенным. Впрочем, не повредило бы, если б он выглядел похуже и
поглупее — этаким, знаете ли, зомби. Делу пошло бы на пользу. Надо будет
что-нибудь в этом направлении предпринять, и непременно!
Triop насчет зомби мне не очень-то понравился, и я сказал:
— Что за дела, vastshe! Что вы такое готовите своему mennshomu другу?
Но тут Ф. Александр пробормотал: — Странно, очень странно, но этот голос
мне что-то напоминает. Где-то мы уже встречались, ну точно ведь встречались!
— И он, нахмурившись, погрузился в воспоминания, а я решил, что с ним,
бллин, надо поосторожнее. Д. Б. Да-Сильва и говорит:
— Главное — митинги. Первым долгом покажем его народу на митинге. -
Разбитая жизнь--вот тональность. Людей надо взволновать. — И он показал все
свои тридцать с лишним zubbjev, очень белых на фоне смуглого, слегка
иностранного на вид, litsa.
— Никто, — вновь подал голос я, — не говорит мне, что самому-то мне
со всего этого! Меня пытали в тюрьме, вышвырнули из дому собственные
родители, которых совершенно подмял под себя этот их постоялец, потом меня
избили старики и чуть не убили менты, ну, и мне-то теперь — как? На это
отозвался Рубинштейн:
— Вот увидишь, парень. Партия не останется неблагодарной. Нет-нет!
Когда сделаем дело, ты получишь очень даже соблазнительный сюрпризик.
Подожди, сам увидишь.
— Да мне только одно и нужно! — выкрикнул я. — Мне только бы стать
вновь нормальным, здоровым, каким я был раньше, — чтобы в zhizni была
радость, чтоб были настоящие друзья, а не такие, которые называют себя
друзьями, а сами в душе предатели. Можете вы это сделать, да или нет?
Кто-нибудь может сделать меня снова прежним? Только это мне нужно, и только
это я хочу у вас узнать. — Kashl-kashl-kashl. У мученика на алтаре Свободы,
— прочистив горло, заговорил 3. Долин, — есть определенные обязанности, и
вы не должны забывать о них. А мы, в свою очередь, о вас позаботимся. — И
он с дурацкой улыбочкой принялся поглаживать мне левую руку, словно я буйно
помешанный. Я возмутился:
— Перестаньте обращаться со мной, как с вещью, которую надо пристроить
к делу. Я не такой идиот, как вы думаете, глупые vyrodki. Рядовые
prestupniki — народ темный, но я-то не рядовой, не какой-нибудь тем
недоразвитый. Вы меня слушаете?
— Тем, — задумчиво проговорил Ф. Александр. — Тем. Где-то мне это
имя попадалось. Тем.
— А? — обернулся я. — При чем тут Тем? Вы-то что можете знать про
Тема? — и махнул рукой: — О, Господи! — Причем мне очень не понравилась
промелькнувшая в его глазах догадка. Я пошел к двери, чтобы подняться
наверх, забрать свою одежду и sliniatt.
— Неужто такое бывает? — проговорил Ф. Александр, оскалив свои
пятнистые zubbia и bezumno вращая глазами. — Нет-нет, не может быть. Но
попадись мне тот гад, Богом клянусь, я разорву, его в клочья. Да-да,
клянусь, я руки-ноги ему повыдергаю!
— Ну-ну, — сказал Д. Б. Да-Сильва, похлопывая его по груди, как psa,
которого надлеж
...Закладка в соц.сетях
