Жанр: Электронное издание
orange_1
...ипучей телеге? — А
я уже заметил, что пластинки, которые они накупили, сплошь был всяческий
nadtsatyi kal. — Наверняка же у вас какие-нибудь портативные fuflovyje
крутилки. — В ответ на это они только горестно выпятили нижние губки. --
Дядя щас добрый, — сказал я, — дядя даст вам их послушать putiom. Услышите
ангельские трубы и дьявольские тромбоны. Вас приглашают. — Я вроде как
поклонился. Они опять похихикали, а одна сказала:
— Да-а, а мы е-есть хотим! Сперва хотим где-нибудь покушать!
Вторая жеманно присовокупила: — Хи, ей бы только zhratt, смотри не
лопни! А я в ответ:
— Дядя dobberi, дядя накормит. Куда пойдем? Тут они вообразили себя
светскими дамами, что выглядело довольно-таки жалко, и принялись поминать
манерными голосишками названия типа "Ритц", "Бристоль", "Хилтон", а также
"Иль Ристоранте Гран-Турко". Это я быстренько пресек, сказав: "Слушаться
дядю, пошли! " и привел их в соседнюю пиццерию, где они принялись otjedatt
свои юные щечки, поглощая спагетти, сосиски, крем-брюле, сушеные бананы и
шоколадный мусс, пока меня уже чуть не затошнило от этого зрелища: я-то
ведь, бллин, позавтракал едва-едва, всего каким-нибудь кусочком ветчины с
кетчупом да яичницей. Две эти kiski были очень друг на дружку похожи, хотя и
не сестры. Одинаковые мысли (вернее, отсутствие таковых), одинаковые волосы
— что-то вроде крашеной соломы. Что ж, сегодня им предстоит здорово
повзрослеть. Ox, vezuha! Нет, ну, конечно, никакой школы сегодня в помине
быть не может, а вот ученье будет, причем Алекс выступит учителем. Назвались
они Марточкой и Сонеточкой, что было, разумеется, чистой brehnioi, зато
звучало в их детском воображении diko элегантно. Я им говорю:
— Ладно, Марточка-Сонеточка, horosh питаться. Пошли, крутнем диски.
Ноги-ноги-ноги!
Выйдя на холодную улицу, они решили, что автобус — это им не в kaif,
им нужна tatshka, так Что пришлось оказать им такую честь, внутренне при
этом diko потешаясь. Я подозвал такси со стоянки на площади. Шофер, stari
усатый kashka в замызганном костюме, предупредил:
— Только чтоб сиденья не драли. Они у меня новые, только что обивку
менял. — Я развеял его глупые страхи, и покатили мы в сторону дома, причем
храбрые kiski непрестанно хихикали и шептались. Короче, прибыли, я шел по
лестнице впереди, они, пыхтя и похихикивая, спешили за мной, потом их обуяла
жажда, в комнате я отпер один хитрый ящичек и налил своим десятилетним
невестам по изрядной порции виски, хотя и разбавленного должным образом
содовой шипучкой. Они сидели на моей кровати (все еще неубранной), болтали
ногами и тянули свои коктейли, пока я прокручивал им на своем стерео жалкое
их fuflo. Крутить на нем такое — это было все равно что хлебать сладковатую
кашицу детского питания из драгоценных, прекрасной работы золотых кубков.
Однако они ахали, baldeli и только выдыхали временами "pisets", или
"montana", или еще какое-нибудь из идиотских словечек, которые тогда были в
моде у этой возрастной группы. Проигрывая для них этот kal, я то и дело
напоминал им, чтобы пили, наливал еще, и они, бллин, надо сказать, не
отказывались. Так что к тому времени, когда их жалкенькие пластиночки
прокрутились каждая по два раза (а их всего было две: "Медонос" Айка Ярда и
"Ночь за днем и день за ночью", с которой блеяли какие-то два однояйцевых
евнухоида, чьих имен я не помню), — в общем, к этому моменту kiski мои были
уже в состоянии буйного восторга — прыгали и катались по кровати, и я
вместе с ними.
Что в тот день у меня с ними было, об этом, бллин, так нетрудно
догадаться, что описывать не стану. Обе вмиг оказались раздетый заходились
от хохота, находя необычайно забавным вид дяди Алекса, который стоял голый и
торчащий со шприцем в руке, как какой-нибудь падо! доктор, а потом,
выбрызнув из шприца тонкую струйку, вколол себе в предплечье хорошенькую
дозу вытяжки из мартовского вопля камышового кота. Потом вынул из конверта
несравненную Девятую, так что Людвиг ван теперь тоже стал nagoi, и поставил
адаптер на начало последней части, которая была сплошное наслаждение. Вот
виолончели; заговорили прямо у меня из-под кровати, отзываясь оркестру, а
потом вступил человеческий голос, мужской, он призывал к радости, и тут
потекла та самая блаженная мелодия, в которой радость сверкала божественной
искрой с небес, и наконец во мне проснулся тигр, он прыгнул, и я прыгнул на
своих мелких kisk. В этом они уже не нашли ничего забавного, прекратили свои
радостные вопли, но пришлось им подчиниться, бллин, этаким престранным и
роковым желаниям Александра Огромного, удесятеренным Девятой и подкожным
впрыском, желаниям мощным и tshudesnym, zametshatellnym и неуемным. Но так
как обе они были очень и очень пьяны, то вряд ли сами много почувствовали.
Когда эта последняя часть докручивалась по второму разу со всеми ее
выплесками и выкриками о Радости, Радости, Радости, две моих маленьких kiski
уже не играли во взрослых опытных dam. Они вроде как малопомалу
otshuhivaliss, начиная ponimatt, что с ними маленькими, с ними бедненькими
только что проделали. Начали проситься домой и говорить, что я зверь и тому
подобное. Вид у них был такой, будто они побывали в настоящем сражении,
которое, вообще-то, и в самом деле имело место; они сидели надутые, все в
синяках. Что ж, в школу ходить не хотят, но ведь учиться-то надо? Ох я и
поучил их! Надевая платьица, они уже вовсю плакали — ыа-ыа-ыа, — пытались
тыкать в меня своими крошечными кулачками, тогда как я лежал на кровати
перепачканный, голый и выжатый как лимон. Основной kritsh издавала
Сонеточка: "Зверь! Отвратительное животное! Грязная гадина! " Я велел им
собрать shmotjo и валить подобру-поздорову, что они и сделали, бормоча, что
напустят на меня ментов и всякий прочий kal в том же духе. Не успели они
спуститься по лестнице, как я уже крепко спал, прямо под звуки
сталкивающихся и переплетающихся призывов к Радости, Радости, Радости...
Проснулся я, однако, несколько поздновато (на моих часах было около
полвосьмого), что, с моей стороны, было, как оказалось, не слишком умно.
Дело в том, что в этом svolofshnom мире все идет в счет. Надо учитывать, что
всегда одно цепляется и тянет за собой другое. Так-так-так-так.
Проигрыватель уже не пел ни о Радости, ни о том, чтобы обнялись миллионы, а
это значило, что какой-то veto нажал на "выкл. ", и скорее всего то был па
или ма — родители уже вернулись с работы, судя по доносящемуся из столовой
позвякиванию посуды и причмокиванию, с которым они тянули горячий чай из
чашек: усталый обед двух trudiastshihsia после рабочего дня у одного на
фабрике, у другой в магазине. Бедные kashki. Жалкая старость. Я надел халат
и, прикинувшись смиренным tshadom, выглянул со словами:
— Привет-привет-привет! Вот, отдохнул хорошенько, и все прошло. Готов
теперь вечерок поработать — надо ведь и зарабатывать хоть чуть-чуть! --
Дело в том, что, по их сведениям, именно этим я вечерами последнее время
занимался. — Ням-ням, мамочка. Хочу ням-ням. — На столе был какой-то
stylyi пудинг, который она разморозила, подогрела, и в результате он не
слишком-то аппетитно выглядел, но ничего не поделаешь. Отец не очень
радостно и как-то даже подозрительно посмотрел на меня, но ничего не сказал,
зная, что связываться не следует, а мать чуть озарилась подобием усталой
улыбки типа "сыночек, дитятко мое, кровиночка! ". Я зарулил в ванную,
наскоро принял душ — я и в самом деле чувствовал себя липким и грязным, --
потом вернулся в свою berlogu переодеться в вечернее. Потом, сияющий,
причесанный, чистый и блистающий, сел пообедать ломтиком пудинга. Заговорил
рара:
— Пойми меня правильно, сын, я не хочу лезть в твои дела, но хотелось
бы знать, где именно ты вечерами работаешь?
— Ну, в общем-то, — с набитым ртом прочавкал я, — по мелочам, на
подхвате. То там, то здесь, где придется. — Я бросил на него резкий
jadovityi взгляд, как бы говоря: не лезь ко мне, и я к тебе не полезу. — Я
ведь денег у вас не прошу, правда же? Ни на развлечения, ни на тряпки,
верно? Ну так и чего же ты тогда спрашиваешь?
Отец смущенно похмыкал, покашлял и говорит: — Ты прости меня, сын, но
иногда я за тебя беспокоюсь. Сны всякие снятся. Ты, конечно, можешь сколько
хочешь смеяться, но, бывает, такое приснится! Вот и вчера тоже видел тебя во
сне, и совсем мне тот сон не понравился.
— Да ну? — Мне даже интересно стало, что же он такое про меня увидел.
Мне тоже что-то вроде бы снилось, но я никак не мог вспомнить, что именно.
— Расскажи.
— Причем так явственно! — начал отец. — Вижу, ты лежишь на мостовой,
избитый другими мальчишками. Ну, вроде тех, с которыми ты хороводился, перед
тем как последний раз попасть в исправительную школу.
— Да ну? — Внутренне я посмеивался над незадачливым своим papoi,
который верил или думал, что верит, будто я там действительно исправился. И
тут я вспомнил свой собственный сон, который мне как раз в то утро
приснился, — где был Джорджик, который по-генеральски распоряжался, и Тем
со своей беззубой ухмылкой и обжигающим хлыстом. Однако сны, как мне
когда-то говорили, сбываются с точностью до наоборот. — Отец, отец, не
изволь беспокоиться за единственного своего сына и наследника, — сказал я.
— Оставь пустые страхи. Он сможет сам за себя постоять, и с большим
успехом.
— И еще, — продолжал отец, — мне виделось, будто ты весь в крови,
обессилел и не можешь им сопротивляться. — Вот уж действительно все
наоборот; я снова не мог внутренне не усмехнуться, а потом я вынул весь свой
deng из карманов и хлопнул его на скатерть.
— Вот, папа; здесь немного, конечно. Это все, что я заработал вчера
вечером. Но, может быть, этого хватит, чтобы вы с мамой сходили куда-нибудь,
посидели, выпили по рюмочке хорошего виски.
— Спасибо, сын, — ответил он. — Мы редко теперь куда-либо ходим. Да
ведь и опасно стало — на улицах сам знаешь, что творится. Всякие малолетние
хулиганы и так далее. Все же спасибо. Завтра я куплю на них бутылочку, и мы
с мамой посидим дома. — С этими словами он сгреб мои netrudovyje babki и
сунул их в карман брюк, а мать пошла на кухню мыть посуду. И я ушел, со всех
сторон обласканный улыбками.
Дойдя до нижней лестничной площадки, я, прямо скажем, удивился.
Удивился — это даже не то слово. Застыл, можно сказать, с открытым rotom.
Меня, понимаете ли, пришли встречать. Стояли на фоне всех этих iskariabannyh
стенных росписей, которым полагалось воплощать величие подвига во имя
трудовой славы, увековечивать его в виде голых yekov и kis, сурово приникших
к рычагам индустрии, изрыгая при этом скабрезности, пририсованные к их rotam
хулиганистыми мальчишками. У Тема в руке был тюбик черной масляной краски, и
он как раз обводил очередное ругательство большим овалом, как всегда
одновременно похохатывая — ух-ха-ха-ха. Но когда Пит и Джорджик со мной
поздоровались, вовсю щеголяя ощеренными в дружеских улыбках zubbjami, он
завопил во всю глотку: "Наконец-то, их величество прибыли, ур-ра! " и сделал
что-то не вполне понятное на манер салюта с прищелкиванием каблуками.
— Мы беспокоились, — сказал Джорджик. — Сидим-сидим, пьем tshiortovo
молоко с ножами, а потом думаем, вдруг на тебя нападут или еще чего-нибудь,
вот и пришли на подмогу. Как, Пит, я правильно излагаю?
— Верно, верно, — ухмыльнулся Пит. — Иззи-винни-нитте, — осторожно
проговорил я. — У меня немножко tykva разболелась, пришлось это дело
zaspatt. А родители не разбудили меня, когда я им велел. Что ж, мы собрались
тем не менее и вместе возьмем то, что нам предложит старушка notsh... н-да.
— Я поймал себя на том, что подхватил это дурацкое лишнее "н-да" у П. Р.
Дельтоида, моего наставника по перевоспитанию. Очень странно.
— Насчет tykvy — сочувствую, — сказал Джорджик как-то даже чересчур
участливо. — Много думаешь, не иначе. Приказы, дисциплина, то, се... Но она
прошла, ты уверен? Уверен, что тебе не захочется снова пойти прилечь? — И
все они эдак подленько zaostsherialiss.
— Постой, — проговорил я. — Давай-ка проясним обстановку. Этот
сарказм, если я правильно понял вашу интонацию, не идет вам, о дружина и
братие. Возможно, вы устроили маленький такой sgovoriting за моей спиной,
потешились на славу, отпуская шуточки и тому подобный kal. Однако в качестве
вашего друга и предводителя я, видимо, имею все-таки право знать, что
происходит, или как? Ну-ка, давай, Тем, выкладывай, что означает эта твоя
дурацкая обезьянья ухмылка? — Я это не случайно по Тему проехался — он как
раз стоял с открытым rotom и вид являл совершенно bеzumni. Тут внезапно
встрял Джорджик:
— Ладно, Тема больше не задираем, приятель. Это теперь у нас будет
такой новый курс.
— Новый курс? — удивился я. — Что еще такое за новый курс? Я смотрю,
вы успели основательно все обсудить за моей сонной спиной. Ну-ка, давайте
подробнее! — С этими словами я скрестил rukery на груди и поудобнее
прислонился к изломанному поручню лестницы, все еще стоя тремя ступеньками
выше этих моих так называемых друзей.
— Не обижайся, Алекс, — сказал Пит, — но мы хотим, чтобы и у нас
была кое-какая демократия. А не так, чтобы ты все время говорил, что делать
и чего не делать. Но ты не обижайся. Джорджик поддержал его:
— Обиды тут вообще никакой быть не может. Все дело в том, у кого есть
идеи, а у кого их нет. Что он нам всю дорогу предлагал? — И Джорджик очень
прямо взглянул мне в лицо храбрыми своими glazzjami. — Мелочевку, ерунду
всякую, вроде как прошлой ночью. Но мы-то растем!
— Так, дальше, — процедил я, не двинувшись. — Слушаю, слушаю.
— Что ж, — продолжал Джорджик. — Хочешь выслушать до конца --
слушай. Мы, понимаешь ли, по задворкам ходим, трясем мелкие лавчонки, а в
результате мелочью в карманах звякаем. При том что в кафе "Масклмэн" есть
такой Билл Англичанин, и вот он говорит, что способен narisovatt нам такой
krasting, о котором каждый malltshik только мечтать может. Настоящее дело
может оформить — briuliki, — говорил Джорджик, не сводя с меня взгляда
холодных глаз. — Это пахнет большими, очень большими деньгами — вот что
говорит Билл Англичанин.
— Так, — протянул я небрежно, хотя и diko razdrazh внутри. — С каких
это пор ты снюхался с Биллом Англичанином?
— Знаешь, — ответствовал Джорджик, — я ведь, бывает, и сам по себе
туда-сюда похаживаю. Ну вот хоть в прошлый shabbat. Могу я иметь какую-то
личную zhiznn, нет?
На его личную жизнь мне было natshatt это уж точно.
— А что, интересно, ты делать-то будешь с этими большими-пребольшими
babkami, или деньгами, как ты их столь почтительно именуешь? Тебе что, не
хватает чего-нибудь? Нужна tatshka — срываешь ее прямо с дерева. Нужен кайф
— его тоже lovish. Да или нет? Чего это тебе вдруг так захотелось стать
жирным капиталистом?
— А-а, — махнул рукой Джорджик, — ты иногда думаешь и говоришь, как
маленький ребенок. — Тут Тем снова заухал филином — "ух-ха-ха-ха! " --
Сегодня, — заявил Джорджик, — сделаем взрослый krasting.
Стало быть, сон был все-таки в руку. Джорджик стал генералом, говорит,
что делать и чего не делать, а Тем, этот ухмыляющийся безмозглый бульдог,
того и гляди вытащит хлыст. Однако я разыграл свою роль как по нотам, очень
осторожно разыграл, улыбчивый, со всем согласный:
— Ладно. Tshudnennko. Кто долго ждет своего часа, тот дождется. Я
многому научил вас, други мои. Но, может, ты хоть посвятишь меня в свои
планы, Джорджик?
— Ну, — с хитрецой ухмыльнулся Джорджик, — что ж планы... любимое
молоко-плюс — видимо, так, а? Надо сперва взбодриться, всем надо, а тебе
особенно у тебя сегодня трудный день. — Ты прямо будто мои мысли читаешь!
— Я изобразил улыбку. — Как раз хотел предложить наведаться в добрую
старую "Korovu". Чудно-чудно-чудно. Ну веди нас, Джорджик! — И я выдал ему
вроде как низкий поклон, улыбаясь, как bezumni, но при этом лихорадочно
соображая. Однако, когда мы вышли н улицу, я понял: думает glupi, a umni
действует по озарению, как Бог на душу положит. И снова мне помогла
прекрасная музыка. Мимо проехала машина, в не работало радио, до меня
донесся всего лишь такт или полтора, но то был Людвиг ван Скрипичный концерт
заключительная часть, и я сразу понял, что от меня требуется. Хриплым
голосом говорю: "Ну, Джорджик давай! " и выхватываю свою britvu. Джорджик от
неожиданности как-то так ухнул, но очень даже быстренько — шшшасть! --
выщелкнул из рукояти клинок поzha, и мы кинулись друг на друга. Старина Тем
говорит "Ну нет, так дело не пойдет", и начал отматывать с талии tsepp, но
Пит удержал его, схватив за руку: "Оставь их. Так надо". В результате
Джорджик и ваш покорный слуга, как коты, заходили друг возле друга, выжидая
мгновенье, когда противник otkrojetsia, причем обе друг друга назубок знали,
слишком даже хорошо знали; Джорджик время от времени шасть-шасть сверкающим
своим клинком, но все впустую. То и дело мимо шли люди, видели все это, но
не совались — надо полагать, такого рода зрелища им давно примелькались.
Потом я сказал себе: "Раз, два, три! " и бросился хак-хак-хак бритвой, --
правда, не в лицо и не по glazzjam, а нацеливаясь на руку, в которой у
Джорджика был nozh, и он его, бллин, все же выронил. Да, бллин. Выронил, и
nozh дзынь-блям на зимний звонкий тротуар. Я лишь слегка мазнул Джорджика по
пальцам britvoi, а он стоит и смотрит, как набухают под фонарем капельки
крови.
— А ну! — повернулся я к Тему (причем теперь начинал я первый, потому
что Пит перед этим дал Тему soviet не разматывать tsepp, и Тем внял ему). --
Ну, Тем, теперь с тобой разберемся, ладненько? — Тем, как какой-то большой
bezumni зверь, с криком "Гхааааа" мгновенно размотал опоясывавшую его tsepp,
да так ловко, obaldett можно. Тут правильной тактикой для меня было
держаться как можно ниже, прыгая по-лягушачьи, чтобы защитить лицо и
glazzja, и я так и делал, бллин, что беднягу Тема изрядно изумило — он-то
привык хлестать по открытой morder — хлесь-хлесь-хлесь! Однако он, надо
признать, здорово влепил мне по спине, меня аж до нутра прожгло, но эта боль
только побудила меня скорей с ним разделаться. Ну я и мазнул его britvoi по
левой ноге через штанину — штанина тесная, разом на пару дюймов
разъехалась, и брызнуло немножко крови, отчего Тем стал вообще как bezumni.
И тут, пока он завывал вау-вау-вау собачьим голосом, я провел с ним тот же
прием, что и с Джорджиком, вложив все в одно движение — вверх, вбок, вжжик,
— и почувствовал, как brilva вошла в мякоть его запястья, отчего он выронил
змеиную свою tsepp и заверещал, как ребенок. Потом попытался всосать всю
лишнюю кровь с запястья, одновременно не переставая верещать, но крови было
слишком много, и он захлебнулся ею — бупль-бупль, — а кровь хлестанула
фонтаном, хотя и ненадолго. Я говорю: — Ну что, други, вам все ясно? Ты
как, Пит? --- А я разве чего говорил? — отозвался Пит. — Я и не говорил
ничего! Слушай, как бы Тем до смерти не истек кровью!
— Не sdohnet, — сказал я. — Sdohnutt можно только один раз. А Тем
sdoh еще до рожденья. Вся эта кровища сейчас перестанет. — Я знал, что
главные кабели у него целы. Вынул свой чистый платок из кармана, чтобы
обернуть ruker бедному умирающему Тему, который вопил и стенал, и кровь
действительно вскоре остановилась — да и куда бы она делась-то! Будут
теперь знать, кто истинный vozhdd и хозяин, бараны tshiortovy, подумал я.
Довольно быстро я обоих раненых бойцов успокоил в уюте бара
"Дюк-оф-Нью-Йорк", поставив перед ними двойные бренди (купленные на их же
babki, поскольку свои я все отдал отцу) и сделав пару примочек из
пропитанных водой носовых платков. Старые veshalki, к которым мы в
предыдущий вечер отнеслись с такой заботой, снова были тут как тут и
наперебой твердили: "Спасибо, ребятки", "Дай Бог вам здоровья, мальчики",
прямо удержу на них не было, хотя мы вовсе не собирались вновь расшибаться
перед ними в lepioshku. Однако Пит сказал: "Что будем пить, девушки? " и
принес им пивка s pritsepom, как будто у него денег куры не клюют, и тут уж
их совсем зациклило: "Уж как мы вам рады, как рады, мальчики", "Никогда не
заложим вас, ребятишки", "Вы самые лучшие в мире ребятки, вот вы кто! "
Наконец я говорю Джорджику:
— Ну что, возвратимся туда, откуда начали, да? Ссоры забыты, все как
было, правильно?
— Во-во-во! — сказал Джорджик. Однако старина Тем все еще смотрел
несколько ошалело и даже так высказался: "А я ведь достал бы гада, ну, как
ее, этой — tseppju, просто мне какой-то vek под локоть попался", — словно
он все еще продолжал dratsing, причем даже не со мной, а с каким-то другим
противником. Я говорю:
— Ладно, Джорджибой, так что там у тебя на уме-то было?
— Да ну, — отмахнулся Джорджик, — не сегодня. В эту notsh, видимо,
все же не надо.
— Ты большой сильный tshelovec, — сказал я, — так же, как и все мы.
Мы ведь не дети, правда, Джорджибой? А посему скажи мне, не томи, что ты
надумал в глубине души своей?
— Эх, по glazzjam бы гада tzeppju, — бормотал Тем, а старые sumki все
никак не могли уняться со своими благодарностями и благословениями.
— Помнишь, нам один дом попался, — проговорил Джорджик. — Еще два
фонаря там у ворот. Название у него какое-то дурацкое, не припомнить. --
Какое дурацкое название?
— Да что-то там, то ли "Усадьба", то ли "Засадьба", — какая-то
tshiush. Там живет одна старая ptitsa со своими кошками, и у ней полный дом
старинного дорогого добра. — Например?
— Ну, золото, серебро, а может даже и briuliki. Это мне Билл
Англичанин сказал.
— Poni, — сказал я. — Я вас poni. — Я действительно понял, что за
дом имелся в виду: в Олдтауне, сразу за парком Pobedy. Что ж, настоящий
предводитель умеет выбрать момент, когда пойти на уступку, сделать широкий
жест, чтобы умаслить своих подчиненных. — Очень хорошо, Джорджик, — сказал
я. — Идея хорошая, и мы ее примем. Давай-ка сразу туда и отправимся.
Вслед нам одна из babushek прошептала: "Мы никому не скажем, ребята.
Будет считаться, что вы всю дорогу здесь сидели". А я ей в ответ:
— Молодцы, девчонки. Через пару минут вернемся, поставим вам еще
выпить, — и с этими словами повел друзей вон из бара, на улицу, навстречу
своей судьбе.
6
Когда идешь от бара "Дюк-оф-Нью-Йорк" к востоку, сперва попадаются
всяческие конторы, потом старая развалюха biblio, потом большой парк,
названный парком Pobedy в честь Победы в какой-то незапамятной военной
кампании, а после попадаешь в район старой застройки, который называется
Олдтаун. Некоторые старинные дома там действительно попадаются очень даже
ничего, бллин, и люди, которые живут там, тоже по большей части старые --
тощие, гавкающие по-полковничьи kashki с палками, старые veshalki вдовы да
глухие старые девы, которые прожили век среди своих кошек и никому за всю
жизнь ни разу не дали к себе прикоснуться. Там действительно могли
сохраниться кое-какие vestshitsy, за которые можно выручить хороший deng у
иностранных туристов, — всякие картины, камешки и прочий доисторический
kal. В общем, подобрались мы по-тихому к этому дому, над воротами которого
была надпись: "Усадьба", а по обеим сторонам на железных стеблях горели
шарообразные фонари, стоявшие как часовые, причем внутри дома свет притушен,
еле светит, да и то в одной лишь комнате на первом этаже, и мы, держась в
тени, подобрались к окошку ближе, чтобы взглянуть, кто там и что. Окно было
с решеткой, будто это не дом, а тюрьма какая-то, но сквозь нее было очень
даже здорово видно, что там происходит.
А происходило там то, что старая ptitsa, вся седая и с маленьким
морщинистым личиком, разливала из бутылки по блюдцам молоко, а потом ставила
их на пол, где, видимо, кишмя кишели мяукающие koty и koshki. Нам их тоже
было видно, правда не всех, только двух-трех толстых skotiny, которые
вспрыгивали на стол, разевая вопящие рты: вя-вя-вя-вя! Еще было видно, что
эта sumka разговаривает с ними, вроде как строго их за что-то отчитывает. На
стенах висело множество старых картин и старые очень замысловатого вида
часы, кроме того стояли вазы и безделушки, на вид старые и дорогие. Джорджии
зашептал мне на ухо:
— Baldiozhno pripodnimemsia, скажи? У Билла Англичанина губа не дура.
А Пит в другое ухо: — Как влезем-то?
Теперь дело за мной, и соображать надо быстро, пока Джорджик сам не
начал объяснять, как влезть.
— Перво-наперво, — зашептал я, — попробуем обычную тактику — типа
свободный вход. Я напускаю на себя вид pai-malltshika и этак вежливенько
говорю, что один приятель у меня упал на улице в обморок. Когда она откроет,
Джорджик притворится, будто еле жив. Потом просим стакан воды или вызвать по
телефону доктора. Дальше и вовсе просто.
— Вдруг не откроет? — усомнился Джорджик. А я говорю:
— Попробуем, что мы теряем? — На это он передернул плечом и скривил
rot. А я Скомандовал Питу и Тему: — Вы стойте по обе стороны двери.
Понятно? — Они согласно закивали в темноте: ясно-ясно-ясно. — Начали, --
сказал я Джорджику и пошел прямо ко входн
...Закладка в соц.сетях
