Жанр: Электронное издание
orange_1
...акое проделывали на съемках, более того,
даже вообразить трудно, чтобы киностудии типа "Гуд" или "Госфильм" могли
такое снимать и не вмешиваться в происходящее. Так что скорее всего это был
очень искусный монтаж или комбинированные съемки, или как там у них подобные
vestshi называются. Но сделано было очень реалистично. Так что, когда
очередь дошла до шестого или седьмого maltshika, который, ухмыляясь и
похохатывая, zasadil, и devotshka зашлась от kritsha, вторя zhutkoi музыке
на звуковой дорожке, меня начало подташнивать. По всему телу пошли боли,
временами я чувствовал, что вот-вот меня вытошнит, и подступила тоска,
бллин, оттого что меня привязали и я не могу шевельнуться в кресле. Когда
эта часть фильма подошла к концу, от пульта управления до меня донесся голос
доктора Бродского: "Реакция на уровне двенадцати с половиной? Что ж, это
обнадеживает".
Потом без перехода пошел следующий lomtik фильма; на этот раз
показывали просто человеческое litso, очень вроде как бледное, которое
удерживали неподвижным и делали с ним всякие пакостные vestshi. Меня слегка
прошиб пот, в kishkah все болело, ужасно мучила жажда, в голове стучало --
бух-бух-бух, и хотелось только одного: не видеть, не видеть этого, иначе
стошнит. Но я не мог закрыть глаза, и даже скосив зрачки в сторону, я не мог
отвести их с линии огня этого фильма. Так что, хочешь не хочешь, я видел все
— все, что делалось с этим лицом, и слышал кошмарные исходящие от него
kritshi. Я говорил себе, что это не может быть взаправду, но муки мои не
уменьшались. Меня всего корчили спазмы, но стошнить почему-то не удавалось,
и я смотрел, как сперва бритвой вырезали глаз, потом полоснули по щеке,
потом — вжик-вжик-вжик по всему лицу, и красная кровь брызнула на линзу
объектива. Потом плоскогубцами по одному выдергивали зубы, и такой пошел
kritsh, такие потоки крови, что это просто немыслимо. Потом послышался
довольный голос доктора Бродского: "Замечательно, великолепно! "
Следующий lomtik фильма посвящался тому, как старую женщину, хозяйку
лавки, под громкий смех пинает ногами kodla парней, которые потом громят и
поджигают лавку. Показано, как бедная старая ptitsa, вопя и стеная, пытается
ползком выбраться из пламени, но malltshiki сломали ей ногу, и она не может
двинуться с места. В результате ее охватывает ревущее пламя, ее искаженное
страданием, умоляющее litso проглядывает сквозь огонь и исчезает, после чего
доносится самый громкий, кошмарный и душераздирающий kritsh, какой только
может вырваться из человеческой глотки. Теперь я уже определенно должен был
blevanutt, и я закричал;
— Меня тошнит! Пожалуйста, дайте мне стошнить! Ради Бога, принесите
мне что-нибудь, во что стошнить! Но доктор Бродский в ответ: — Это только
твое воображение. Тебе не о чем беспокоиться. Следующий фильм, поехали. --
Должно быть, это была какая-то шутка, потому что следом из темноты донесся
вроде как смех. После чего меня заставили смотреть отвратительнейшую ленту о
японских пытках. Речь шла о войне 1939--1945 годов, и там солдат прибивали к
столбам гвоздями, разводили под ними костры, отрезали им beitsy, а одному
отрубили голову мечом, и, пока голова с живыми glazzjami и гоtom еще
катилась, он продолжал бежать, извергая из шеи фонтан крови, а потом упал, и
все это под громкий смех японцев. Резь в животе, головная боль и жажда
мучили меня невыносимо, причем все это как бы наваливалось на меня с экрана.
Я закричал:
— Остановите! Пожалуйста, остановите фильм! Я не могу больше. — И
голос доктора Бродского:
— Остановить? Как ты сказал, остановить? Ну что ты, мы еще только
начали. — И он с остальными вместе громко рассмеялся.
5
Я не хочу описывать, бллин, остальные ужасные vestshi, которые меня
заставили просмотреть в тот вечер. Все эти головастые докторы Бродские и
Браномы и все прочие в белых халатах — вы помните, там ведь была еще и
devotshka, которая крутила ручки на приборном пульте, — все они, по-моему,
куда гаже и отвратнее любого из prestupnikov в Гостюрьме. Ну в самом деле: я
ведь даже и помыслить не мог бы, чтобы кому-то пришло в голову делать такие
фильмы, которые меня заставляли смотреть привязанным к креслу, да еще с
насильно открытыми glazzjami. Все, что я мог делать, это поднимать kritsh,
чтобы выключили, выключили, отчасти перекрывая этим шум драк, резни и
музыку, которая это сопровождала. Можете себе представить мое облегчение,
когда, просмотрев последний отрывок, услышал я голос доктора Бродского,
который со скучающим зевком произнес: "Ну, пожалуй, для первого дня
довольно, как вы считаете, доктор Браном? " Включили свет, а мою голову все
еще распирало буханье словно бы какой-то огромной машины, производящей боль,
во рту был kal и сухость, и такое чувство, будто я сейчас vybliuju всю
zhratshku, которая съедена мной, бллин, с тех пор как я был младенцем.
— Ладно, — сказал доктор Бродский, — пусть отправляется обратно в
постель. — Затем он вроде как потрепал меня по плечу и говорит: — Неплохо,
неплохо. Очень многообещающее начало. — И, во весь рот осклабившись,
поплелся вон; доктор Браном пошел следом, однако перед уходом одарил меня
дружелюбной и участливой улыбкой, словно он со всем происходящим не имеет
ничего общего, а втянут в это силком, так же как я.
В общем, отвязали они меня от кресла, освободили кожу над глазами,
чтобы я мог открывать и закрывать их, и я их закрыл — о, бллин, какая боль
и буханье было у меня в голове! — а потом меня перевалили в кресло-каталку
и повезли в палату, причем medbrat, который меня вез, все время бубнил себе
под нос какой-то эстрадный kal, так что я не выдержал и говорю: "Заткнись,
ты!" — но он только усмехнулся и ответил: "Брось, ерунда, парень", — и
запел еще громче. Ну, положили меня в постель, я чувствовал себя bollnym и
разбитым, но спать не мог, однако вскоре почувствовал, что скоро вроде как
почувствую, что скоро почувствую себя вроде как чуть лучше, а потом мне
принесли чашку свежего горячего tshaja с молоком и с сахаром, и когда я его
выпил, пришло ощущение, что этот ужасный кошмар вроде как отошел в прошлое и
кончился. А затем пришел улыбчивый и доброжелательный доктор Браном. Он
говорит:
— Ну, по моим расчетам вам уже должно стать лучше. Правильно?
— Сэр... — преодолевая слабость, отозвался я. Как-то я не вполне
poni, что он имел в виду, говоря о расчетах, потому что когда ты bolen и
начинаешь чувствовать себя лучше, это твое личное дело, и никакие расчеты
тут ни при чем. Он сел, весь такой diko располагающий и дружелюбный, на край
кровати и сказал:
— Доктор Бродский вами доволен. У вас очень положительная реакция.
Завтра, разумеется, будет два сеанса, утренний и вечерний, так что могу себе
представить, какой вы будете к концу дня измотанный. Но нам надо жать на все
педали, чтобы вас вылечить. — А я говорю:
— Вы к тому, чтобы мне снова?.. Чтобы я снова смотрел на?.. О нет, --
простонал я. — Это ужасно!
— Разумеется, ужасно, — улыбнулся доктор Браном. — Насилие --
ужасающая штука. Этому-то вы у нас и учитесь. Ваше тело этому учится.
— Но я все же не понимаю, — проговорил я. — Не понимаю, почему мне
так плохо от этого. Раньше мне никогда от этого плохо не делалось. Раньше
было как раз наоборот. Я в смысле, что когда я делал это или смотрел на это,
я чувствовал себя как раз хорошо. Не понимаю, что такое... почему... какого
figa...
— Жизнь — удивительная штука, — сказал Браном тоном святоши. --
Процессы жизни, устройство человеческого организма — кому дано полностью
постигнуть эти чудеса? Доктор Бродский, конечно же, выдающийся человек. С
вами происходит то, что и должно происходить с каждым нормальным, здоровым
человеческим существом, наблюдающим действие сил зла, работу разрушительного
начала. Вас делают нормальным, вас делают здоровым.
— Во-первых, мне этого не нужно, — сказал я. — Во-вторых, я вообще
не понимаю. Я чувствую себя совершенно больным от того, что вы со мной
делаете.
— Разве вы сейчас плохо себя чувствуете? — спросил он со своей
дружелюбной улыбкой от uha до uha. — Вы пьете чай, отдыхаете, спокойно
беседуете с другом — вам сейчас может быть только хорошо!
Слушая его, я осторожненько попробовал вновь ощутить боль и тошноту в
голове и во всем теле, но нет, бллин, действительно я чувствовал себя хорошо
и даже проголодался.
— Не могу взять в толк, — сказал я. — Вы, видимо, специально что-то
делаете, чтобы мне было так скверно. — И я в раздумье нахмурился.
— Вам только что было плохо, — сказал он, — потому что вы
выздоравливаете. Когда человек здоров, он отзывается на зло чувством страха
и дурноты. Вы выздоравливаете, вот и все. Завтра к этому времени вы будете
еще здоровее. — Затем он похлопал меня по коленке и вышел, а я задумался,
силясь разгадать эту головоломку. Похоже было, что провода и всякие прочие
штуки, которые они цепляли к моему телу, заставляли меня чувствовать себя
больным, и все это сплошной подвох. Я все еще силился найти разгадку и
подумывал уже о том, не лучше ли будет завтра вообще воспротивиться их
попыткам привязать меня к креслу и затеять с ними настоящий dratshing --
есть же у меня все-таки какие-то права! — когда ко мне вошел еще один
человек. Это был улыбчивый starikashka, который назвался представителем
комиссии по социальной интеграции бывших заключенных; он принес с собой
множество бумажек и бланков.
— Куда, — обратился он ко мне, — вы пойдете, когда окажетесь на
свободе?
Я, по правде говоря, как-то даже не думал о таких вещах, и вообще до
меня только теперь начало доходить, что очень скоро я буду свободен как
вольный ветер, и тут же я осознал, что это произойдет только в том случае,
если я буду идти у них на поводу и не стану затевать dratshing, kritshing,
не буду ни от чего отказываться и так далее. Я говорю: — Ну, домой пойду.
Назад к своим predkarn. — К вашим — кому? — Он не очень-то vjezzhal в
жаргон nadtsatyh, поэтому я пояснил: — В свой родной дом, к родителям. --
Понятно, — отозвался он. — А когда у вас в последний раз с ними было
свидание?
— С месяц назад, — сказал я, — или что-то около. Нам отменили потом
все свидания из-за того, что какому-то prestupniku удалось протащить в зону
durr, которую ему передала его kisa. Этакую подлянку сыграли — чтобы
безвинных людей всех из-за одного наказывали! Поэтому я их уже около месяца
не видел.
— Понятно, — сказал kashka. — А ваши родители информированы о том,
что вас перевели сюда и скоро освободят? — Слово-то какое: освободят, --
спятить можно! Я говорю:
— Нет. — И добавил: — Будет им приятный такой сюрприз, а что? Вдруг
вхожу в дверь и говорю: "Вот и я, явился не запылился, снова на свободе! "
Очень даже neslabo.
— Ладно, — сказал представитель комиссии, — этот вопрос отпал. Раз у
вас есть где жить, пускай. Теперь остается проблема работы, верно? — И он
показал мне длинный перечень всяких мест, куда я мог устроиться на работу,
но я подумал — вот еще, это дело потерпит. Сперва надо устроить себе
небольшой отпуск. А потом всегда можно будет пуститься в krasting и запросто
набить полные карманы deng, единственное только, что теперь мне надо будет
работать очень осмотрительно и действовать в odinotshestve; никаким так
называемым друзьям я уже не верил. Поэтому я предложил ему с этим делом
подождать и обсудить как-нибудь потом. "Хорошо-хорошо-хорошо", — сразу же
согласился он и поднялся уходить. И тут выяснилось, что он какой-то слегка с
приветом, потому что в дверях он хихикнул и говорит:
— А ты не хочешь мне напоследок двинуть в рыло? Я даже решил, что
скорей всего ослышался, и говорю: — Чего?
— Не хочешь ли ты, — снова хихикнул он, — напоследок вроде как дать
мне в морду? Я озадаченно нахмурился и сказал: — Зачем?
— Ну, — усмехнулся он, — просто чтобы посмотреть, как ты
выздоравливаешь. — И с этими словами он нагнулся, подставляя мне hariu,
жирную и расплывшуюся в ухмылке. Я сжал кулак и с размаху двинул, но он
проворно отстранился, все еще ухмыляясь, так что мой кулак пронзил пустой
воздух. Все это показалось мне очень непонятным, и я нахмурился, а он
удалился, хохоча во всю глотку. И тут, бллин, я снова почувствовал тошноту,
точь-в-точь как после сеанса, хотя и ненадолго, всего на пару минут. Потом
тошнота исчезла, и когда мне принесли обед, оказалось, что аппетит мой не
пострадал, и я готов наброситься на жареную курицу. Однако странно — с чего
это вдруг starikashke захотелось получить toltshok в litso? И, опять-таки,
странно, с чего мне потом стало дурно?
А самое странное случилось, когда я в ту ночь заснул, бллин. Мне
приснился кошмар, причем, как вы, вероятно, догадываетесь, на тему одного из
фильмов, которые я смотрел перед этим. Кошмарный сон это ведь, в общем-то,
тоже всего лишь фильм, который крутится у тебя в голове, только это такой
фильм, в который можно войти и стать его персонажем. Это со мной и
произошло. Мой кошмар напоминал один из фрагментов, которые мне показывали
под конец сеанса, там хохочущие malltshiki резвились с молоденькой kisoi,
которая обливалась кровью и kritshala, а вся ее одежда была vrazdryzg. Я был
среди тех, кто с ней shustril, — одетый по последней моде nadtsatyh, я
хохотал и был вроде как за главаря. А потом, в разгар dratsinga, меня словно
бы парализовало, я почувствовал ужасную дурноту, и все остальные malltshiki
принялись надо мной громко потешаться. А потом я дрался с ними и, силясь
проснуться, плавал в лужах собственной крови, чуть не утопал в ней, и
очутился опять в палате, в своей постели. Меня затошнило, я вылез из кровати
и на дрожащих ногах ринулся к двери, потому что туалет был в конце коридора.
И — вот те раз, бллин! — дверь была заперта. Я оглянулся и, словно
впервые, увидел на окне решетку. Так что, доставая из прикроватной тумбочки
какую-то миску, я уже понимал, что деваться некуда. Хуже того, я даже не
смел забыться сном. Вскоре я обнаружил, что до рвоты все-таки не дойдет, но
для того, чтобы лечь в кровать и вновь заснуть, я уже был слишком puglyi.
Однако все равно потом я вдруг заснул, как провалился, и снов больше не
видел.
— Остановите! остановите! остановите! — кричал я как заведенный. --
Выключите, svolotshi griaznyje, я не могу больше! — То был следующий день,
бллин, и я вовсю старался, как утром, так и после обеда, играть по их
правилам, во всем потакать им и, пока на экране мелькают всякие ужасы,
сидеть на этом пыточном кресле как pai-maltshik со вздернутыми веками и
привязанными к захватам кресла руками и ногами, лишенный возможности
шевельнуться. На этот раз меня заставляли смотреть vestsh, которая прежде не
показалась бы мне чересчур неприятной — всего-навсего crasting: трое или
четверо maltshikov обчищают лавку, набивая карманы babkami и одновременно
пиная вопящую старую ptitsu, причем довольно-таки лениво, только чтобы
пустить красную jushku. Однако буханье и какие-то взрывы — трах-тах-тах-тах
в голове, дурнота и ужасная раздирающая сухость во рту были еще хуже, чем
вчера. — Хватит, ну хватит же! Так нечестно, вы, kozly voniutshije! --
кричал я, пытаясь выпутаться из захватов, но это было невозможно, кресло ко
мне как приклеилось.
— Первый класс! — воскликнул доктор Бродский. — Ты у нас прямо
молодец. Еще отрывочек, и заканчиваем.
На экране опять возникли картины старинной войны 1939--1945 годов,
пленка--вся царапанная, драная и полустершаяся — была заснята немцами.
Начиналась она немецким орлом и нацистским флагом с изломанным крестом,
который так любят рисовать malltshiki в школах, а потом появились кичливые и
надменные немецкие офицеры, они шли по улицам, от которых, кроме пыли,
бомбовых воронок и развалин, ничего не осталось. Потом показали, как людей
ставят к стенке и расстреливают, а офицеры подают команды, а еще показали
ужасные nagije тела, брошенные в канаву — одни ребра и белые костлявые
ноги. Потом пошли кадры, где людей куда-то тащат, а они кричат, но на
звуковой дорожке их криков не было, бллин, была одна музыка, а людей тащили
и по дороге избивали. Тут я сквозь боль и дурноту заметил, что это была за
музыка, пробивающаяся сквозь треск и взвизгивание старой пленки: это был
Людвиг ван, последняя часть Пятой симфонии, и я закричал как bezymni:
— Стоп! — кричал я. — Прекратите, подлые griaznyje kozly! Это грех,
вот что это такое, это самый последний грех, вы, ублюдки! — Остановить они,
конечно, не остановили, тем более что пленки оставалось всего минуты на две
— как кого-то там избили в кровь, опять дала залп очередная зондеркоманда,
потом нацистский флаг и конец. Однако, когда зажегся свет, передо мной
стояли оба — и доктор Бродский, и доктор Браном. Бродский спросил: --
Ну-ка, насчет греха подробнее, а? — Грех, — сказал я сквозь ужасную
дурноту, — грех использовать таким образом Людвига вана. Он никому зла не
сделал. Бетховен просто писал музыку. — И тут меня по-настоящему стошнило,
так что им пришлось принести тазик, сделанный вроде как в форме почки.
— Музыку, — задумчиво произнес доктор Бродский. — Так ты, стало
быть, музыку любишь. Я-то сам в ней ничего не смыслю. Что ж, это удобный
эмоциональный стимулянт, и вот тут-то уж я дока. Ну-ну. Что скажете, Браном?
— Ничего не поделаешь, — отозвался доктор Бра-ном. — Каждый убивает
то, что любит, как сказал один поэт, сидевший в тюрьме. В этом есть некий
элемент наказания. Комендант будет доволен. — Пить, — простонал я. — Ради
Бога!
— Отвяжите его, — приказал доктор Бродский. — И дайте ему графин со
льдом. — Санитары принялись за работу, и вскоре я поглощал воду галлон за
галлоном — о, как это было божественно! Доктор Бродский говорит:
— Похоже, вы достаточно развитой молодой человек. Да и вкус у вас
кое-какой имеется. Вам сейчас показали очередной фрагмент о насилии. Насилие
и воровство, воровство как аспект насилия. — Я не отвечал ни слова, бллин,
меня все еще тошнило, хотя уже и слегка поменьше. Но день был просто
ужасный. — Ну так вот, — продолжил доктор Бродский, — как вы думаете, что
с вами происходит? Скажите, что, по-вашему, мы тут с вами делаем?
— Вы делаете меня больным, я становлюсь больным, когда смотрю эти ваши
извращенские фильмы. Но на самом деле это не из-за фильмов. Хотя, когда вы
останавливаете фильм, я перестаю чувствовать себя больным.
— Правильно, — сказал доктор Бродский. — Ассоциативный метод,
древнейший в мире способ обучения. А на самом деле из-за чего все это?
— Из-за griaznyh kozlinyh vesfshei, которые происходят у меня в tykve
и в kishkah, — ответил я. — Вот из-за чего.
— Эк ведь загнул, — покачал головой доктор Бродский, улыбаясь одними
губами. — Язык племени мум-ба-юмба. Вам что-нибудь известно о происхождении
этого наречия, а, Браном?
— Да так, — пожал плечами доктор Браном, который уже не строил из
себя моего закадычного друга. — Видимо, кое-какие остатки старинного
рифмующегося арго. Некоторые слова цыганские... Н-да. Но большинство корней
славянской природы. Привнесены посредством пропаганды. Подсознательное
внедрение.
, — Ладненько, ладненько, — потирая ладошки, проговорил доктор
Бродский, вроде как в раздумье и совершенно больше мной не интересуясь. --
Да, так вот, — спохватился он, — провода тут ни при чем. То что к тебе
прикрепляют, служит для другого. Просто мы измеряем с их помощью твои
реакции. Что остается, ну?
И тут я сразу понял — конечно же, что я за глупый shut, как я
раньше-то не догадался, что были ведь еще и уколы в ruker!
— А! — вскричал я. — А, все понял! Вонючий kal, подлые трюкачи!
Предатели, pidery заразные, больше у вас это не пройдет!
— Я рад, что вы заявили протест, — сказал доктор Бродский. — Теперь
у нас по этому поводу полная ясность. Но мы ведь можем вводить в ваш
организм вакцину Людовика и другими путями. Через пищу, например. Но
подкожные инъекции лучше всего. И не надо против этого бороться, я вас
умоляю. Толку от вашего сопротивления не будет. Вы все равно нас не
пересилите.
— Грязные vyrodki, — со всхлипом проговорил я. Потом более жестко: --
Я не возражаю, пускай будет насилие и всякий прочий kal. С этим я уже
смирился. Но насчет музыки это нечестно. Нечестно, чтобы я становился
больным, когда слушаю чудесного Людвига вана, Г. Ф. Генделя или еще
кого-нибудь. Так делать могут только злобные svolotshi, я никогда вас не
прощу за это, kozly!
Оба постояли с видом слегка вроде как задумчивым. Наконец доктор
Бродский сказал:
— Разграничение всегда непростое дело. Мир един, жизнь едина. В самом
святом и приятном присутствует и некоторая доля насилия — в любовном акте,
например; да и в музыке, если уж на то пошло. Нельзя упускать шанс, парень.
Выбор ты сделал сам.
Я не понял этой его тирады, но сказал так: — Вам нет необходимости
углублять курс моего лечения, сэр. — Тут я исхитрился и прибавил к своему
тону еще толику смирения. — Вы доказали мне, что всякий там dratsing,
toltshoking, убийства и тому подобное — вещи нехорошие, очень и очень
нехорошие. Я усвоил этот урок, сэр. Я вижу сейчас то, чего никогда не видел
прежде. Я излечился, слава Богу. — И с этими словами я как бы молитвенно
воздел glazzja к потолку. Однако оба моих мучителя печально покачали
головами, а доктор Бродский сказал:
— Пока вы еще не излечены. Многое еще предстоит сделать. Только тогда,
когда ваше тело начнет реагировать мгновенно и действенно на всякое насилие
как на змею, причем без какой бы то ни было нашей поддержки, без
медикаментозной стимуляции, только тогда... А я говорю:
— Но, сэр, господа, у меня ведь и соображение какое-то имеется!
Насилие-- это зло, потому что оно против общества, потому что каждый vek на
земле имеет право на zhiznn, право на счастье, на то, чтобы его не били, и
не издевались, и не сажали на nozh. Я многому научился, ну правда же,
ей-богу! — Но доктор Бродский долго от души над этим смеялся, показывая
белые zubbja, а потом говорит: "Ересь эпохи разума" или что-то в этом духе,
столь же мудреное.
— Я понимаю, — продолжил он, — что такое добро, и одобряю его, но
делаю при этом зло. Нет-нет, мой мальчик, это уж ты предоставь нам. Но ты не
унывай. Скоро все кончится. Теперь уже меньше чем через две недели ты будешь
свободным человеком. — И он потрепал меня по плечу.
Меньше чем через две недели. О други мои, о братие, это же целая
вечность! Это все равно что время от начала мира до его конца. По сравнению
с этими двумя неделями отсидеть в Гостюрьме четырнадцать лет от звонка до
звонка было бы сущей чепухой. И каждый день одной то же. Впрочем, через три
или четыре дня после того разговора с Бродским и Браномом, когда вошла kisa
со шприцем, я сказал:
— Вот уж на fig, — и toltshoknul ее по руке, так что шприц --
дзынь-блям — упал на пол. Это я сделал специально, чтобы поглядеть, что они
предпримут. А предприняли они то, что ко мне явились четверо или пятеро
здоровенных ambalov в белых халатах, они свалили меня на кровать и, смеясь
мне в litso, надавали затрещин, а kisa-медсестричка со словами "Вы гадкий,
злой хулиган, поняли?" вонзила мне в руку другой шприц и нарочно, чтобы
сделать мне больно, изо всех сил нажала на поршень, вгоняя мне под кожу
раствор. И опять, обессиленного, меня ввезли на каталке в этот их адский
кинозал.
Каждый день, бллин, показывали примерно одно и то же, сплошные пинки,
toltshoki и кровь, кровь красными ручьями, стекающая с lits и tel,
забрызгивая объектив камеры. Все те же ухмыляющиеся или хохочущие
malltshiki, одетые по последней принятой у nadtsatyh моде, хихикающие
японские мастера заплечных дел либо нацистские штурмовики или зондеркоманды.
И с каждым днем жесточайшая жажда, желание уме реть от нее и от боли --
головной, зубной, всевозможной — становилось все сильней и сильней. Пока
однажды утром я не попытался победить мучителей тем, что — трах, трах, трах
— стал колотиться головой о стену, чтобы упасть без сознания, но
результатом была лишь дурнота оттого, что это тоже было насилием, очень
похожим на насилие из фильмов; я обессилел, дал сделать себе укол, и меня
снова, как и прежде, отвезли в зал.
А потом наступило утро, когда, проснувшись и поедая на завтрак яйца,
поджаренную булку с джемом и горячий чай с молоком, я подумал: "Должно быть,
уже немного осталось. Уж теперь-то срок, наверное, совсем близок. Я уже
настрадался так, что больше страдать просто не способен". Я ждал и ждал,
бллин, когда придет та kisa со шприцем, но она так и не пришла. Вместо нее
явился санитар в белом и сказал:
— Сегодня, старина, тебе разрешается идти самому.
--- Идти? — спросил я. — Куда?
— Да все туда же, — ответил он. — Ну да, не надо смотреть так
удивленно. Пойдешь сам смотреть фильмы, в моем сопровождении, конечно. Тебя
больше не будут возить в каталке.
— Но, — продолжал недоумевать я, — как же насчет утреннего укола? --
Потому что я действительно удивился, бллин, ведь они так
...Закладка в соц.сетях
