Жанр: Электронное издание
BOLTIK
...рвое, что он увидел, - жука и болтик. Жук был
живой: лежал на спине и дрыгал лапками. Первоклассник схватил его и
побежал по аллее.
А Максим схватил болтик и приготовился отбиваться от разъяренного
Транзи.
Но Транзя поднимался медленно. Из носа у него текли две тёмнокрасных
струйки, а скула была голубая.
- Эт-то что?
По аллее спешила Римма Васильевна.
- Эт-то кто?
- Это он, - размазывая кровь по щекам, простонал Транзистор и
локтем показал на Максима: - Псих! Кинулся со спины как бешеный...
- Та-ак! - сказала Римма Васильевна. - Рыбкин!
- Чего? - плюясь песком, дерзко сказал Максим. Он пучком травы
оттер с колена красные Транзины капли. Потом выпрямился, отряхнул и
надел пилотку. Он был победитель. Он все отстоял: и "Гнездо ласточки",
и болтик, и себя самого. А Транзя - гад, это все знают. И первоклассник
в матроске подтвердит.
- Это ты устроил драку?- замороженным голосом спросила Римма Васильевна.
- Я! - сказал Максим.- Потому что он сам! Он ко всем первый лезет!
Еще патруль...
- Я лез? - яростно крикнул Транзя.
- Он не лез!- сказали хором его приятели. Они наконец пришли в
себя. Сбегались на шум ребята. Подошла Роза Михаиловна.
- Не думала я, что Рыбкин такой фрукт,- сказала Римма Васильевна.
И велела приятелям Транзи: - Отведите Витю, пусть умоется. -
Транзя, шмыгая носом, пошел. Но через два шага оглянулся.
- Он железкой дрался! Поглядите у него в кулаке!
- Врешь!- крикнул Максим.
Римма Васильевна крепкими пальцами разжала его кулак и взяла
болтик.
- Ах, вот оно что, Рыбкин...
- Но он врет! Он его сам отобрал!- отчаянно сказал Максим.
- А почему ты кричишь? Что это за разговор?! Что он у тебя отобрал?
Ты до крови избил железным винтом члена нашего школьного патруля.
- Да неправда!
- Что еще неправда? Ладно, в школе разберемся.
Роза Михаиловна взяла вожатую под руку:
- Знаете, этот Транзин тоже не сахар...
- Разберемся, разберемся...
Они отошли на несколько метров, но Максим услышал, как вожатая
говорит:
- Я с таким трудом привлекла Транзина к общественной работе, и
если сейчас...
Максима обступили ребята.
- Он теперь тебе проходу не даст, - сообщил Мишка Стременко. Вера
Ковальчук сказала:
- У тебя песок на спине. Постой, отряхну. Тыликов пообещал:
- Я Ваське, брату своему, скажу. Если Траизя еще полезет, он ему
вделает.
- У меня тоже есть брат,- сказал Максим. - Да я и сам, если один
на один... Подумаешь, Транзя...
Римма Васильевна встала поодаль.
- Все сюда! Все ко мне! Едем домой!-громко восклицала она и хлопала
над головой ладонями. Хлопки звучали, как выстрелы пистонного
пистолета. На локте у вожатой висела желтая сумочка.
В ней лежал Максимкин болтик.
Бой. Продолжение
Когда автобус остановился у школы и третьеклассники высыпали на
тротуар, Римма Васильевна велела встать в круг.
- В школу никто не заходит! Там идут занятия, нечего шуметь! Все
отправляются по домам. Не забывайте, что послезавтра сбор! Особенно
те, кого принимают в пионеры! Готовьтесь! Имейте в виду: у кого не
будет белых гольфов и синих пилоток, на сбор может не приходить. Все
разошлись! Рыбкин - за мной!
У Максима защемило сердце. Послезавтра - сбор. Все у него готово,
и отглаженный галстук висит на специальных плечиках с круглой
перекладинкой, чтобы не осталось складок. Да все это, видно, зря.
Вожатая маршировала по притихшим коридорам, а Максим с повисшей
головой двигался следом. Они вошли в пионерскую комнату. Там было
очень солнечно. Светился желтый лакированный стол, сверкали на тумбочке
фанфары, сияли обручи на барабанах. Горячая искра горела на
остром наконечнике знамени. Огненным светом полыхало это знамя и отрядные
флажки. Настоящий праздник солнца и пламени!
Но это был не его, не Максимкин праздник. И Максим остановился в
дверях, тоскливо обводя глазами солнечные стены.
Римма Васильевна дернула от стены пластмассовую табуретку и села
у блестящего стола, спиной к окну. Положила перед собой сумочку.
- Что встал в дверях? Иди ближе.
Максим сделал несколько шагов.
- Не отворачивайся и смотри мне в лицо, когда я с тобой разговариваю.
Максим, чувствуя близкие слезы, поднял глаза. Он все-таки поднял.
Но лица Риммы Васильевны не увидел. На фоне горящего солнцем
окошка лишь темнел силуэт ее головы с кудряшками и острой пилоткой.
А маленькие уши просвечивали темно-розовой краской.
- Я жду!- сказала Римма Васильевна.
- Что?- сипловато от подступивших слез спросил Максим.
- Ах, что! Ты не знаешь? Я жду целых пять минут, когда ты соизволишь
объяснить свою дикую выходку.
- Он же первый полез, честное слово, - сказал Максим кудряшкам и
прозрачным ушам.
- Не лги! Все видели, как ты петухом налетел на него! Сзади!
- Он тоже всегда сзади... Вы ведь самого начала не видели...
Спросите у ребят.
- Ты меня не учи! Мне известно, кого и как спрашивать, и я спрашиваю
тебя. А за ребят нечего пря...
В этот миг стукнула дверь, и в комнату из-за спины Максима шагнул
учитель.
Максим знал, что это учитель физики, а имени его не знал. Он
только слышал от Андрея, что это хороший учитель - веселый и справедливый.
Но Андрей дома называл его просто "Физик".
Физик был молодой, коренастый, светловолосый. Максиму казалось
почему-то, что раньше этот учитель служил на флоте. Ему очень подошла
бы штормовая куртка с тельняшкой вместо серого костюма и галстука.
Правда, ходил Физик без морской раскачки, прямо и легко, даже
строго как-то. Но лицо его, скуластое и толстогубое, никогда не было
строгим.
Итак, учитель физики шагнул в комнату и встал сбоку от стола. А
на стол мягко положил большую блестящую пластину.
- Добрый день, уважаемая Римма Васильевна.
- Что это?- слегка удивилась Римма Васильевна, отразившись, как
в зеркале, в никелированной жести.
- Это от глянцевателя, - вкрадчиво сказал Физик. - Полюбуйтесь,
что сделали ваши "фотографы" из штаба друзей природы, которых, по
вашей просьбе, я пустил в фотолабораторию.
- Что именно? - недовольно поинтересовалась Римма Васильевна.
- Они изуродовали поверхность. Как прикажете глянцевать на этих
царапинах и вмятинах? Кроме того, они сожгли лампу в увеличителе и
уронили в фиксаж запасной объектив.
- Куда уронили?
- В раствор гипосульфита. Выражаясь популярнее, в закрепитель.
- Можно с этим чуть позже? Сейчас я закончу один разбор...
- Угу. Я подожду, - сказал Физик и отошел к боковому окну. Там
он неожиданно повернулся и внимательно глянул на Максима.
- А это что за юноша в блистательном вицмундире? Это у ваших
горнистов и барабанщиков такая форма?
- Не знаю, что за форма, - раздраженно откликнулась Римма Васильевна.
- А этот "симпатичный юноша" сейчас в парке устроил безобразную
драку с командиром поста порядка.
- Да неужели? -усмехнулся Физик. И кажется, не поверил. - А на вид
вполне воспитанное дитя, только слегка помятое.
- Это "воспитанное дитя", к вашему сведению, избило одного пятиклассника
железным винтом...- Она со стуком выложила из сумочки
болтик.
- Я не бил его винтом,- тихонько сказал Максим и ощутил пустоту
и безнадежность. Потому что ничего нельзя было доказать. Но он
все-таки попытался еще раз: - Я не бил. Это у него был винт. Он у
меня его отобрал.
- Совершенно верно! А почему отобрал?
- Ну спросите у него! Я-то при чем? - сказал Максим так отчаянно,
что это было похоже на негромкий крик.
- А ну-ка... Ну-ка веди себя прилично, - с тихой угрозой произнесла
Римма Васильевна.- Это что такое? - И вдруг крикнула: - Ты как
разговариваешь!
Максим вздрогнул. И скорее от испуга, чем от желания спорить,
громко сказал в ответ:
- А вы как? Говорили "разберемся", а сами только кричите.
- Ух ты... - удивилась Римма Васильевна. - А ты, оказывается,
орешек... - Она повернулась к физику: - Видите? А мы говорим: "трудные,
трудные"... Самые трудные - не те, кто в туалете курит и с уроков
сбегает, а вот такие. Благополучненькие с виду. У них уже язык
подвешен, умеют со старшими спорить по всем правилам. Рассуждают!..
А еще собирался в пионеры!
- А может быть, сначала...- заговорил Физик, но вожатая торопливо
сказала:
- Хорошо, хорошо. Сейчас разберусь с этим субъектом, и поговорим.
- Поговорим,- согласился Физик и стал лицом к окну. Римма Васильевна
отчетливо сказала Максиму:
- Отвечай, почему затеял драку.
Отвечать было трудно: слезы скребли горло и вертелись в уголках
глаз. Максим прошептал:
- Потому что он всегда лезет. И болтик отобрал.
- Почему ты не мог сказать учительнице или мне? Из-за какого-то
паршивого болтика бросился избивать товарища!
Ну как ей объяснить? Из-за болтика! Как рассказать про Таню, про
то, как она уходила из парка? Про борьбу со страхом, про отчаяние?
Как?!
- У меня просто лопнуло терпенье...- с трудом сказал Максим.
- Что-о?-тихо протянула Римма Васильевна и часто задышала.- Ах,
терпенье... А у меня? У меня оно железное, чтобы выносить ваши ежедневные
фокусы? А?! Отвечай!
И она с размаху припечатала свою ладонь к лаковой крышке стола.
Пластина подскочила и дзенькнула.
Этот металлический звук словно толкнул Максимкину память. С таким
же звоном сталкивались медные тарелки... Дзенн! И светлый чубчик
у маленького музыканта вставал торчком. Дзенн! И ослепительно вспыхивали
на тарелках отблески прожекторов. А трубы вели упругую и боевую
мелодию марша. Чуть-чуть печальную, но сильную и смелую.
И эта мелодия, вспомнившись, тихо зазвучала в Максиме. И, слыша
ее, он стал распрямляться.
Конечно, и до этого он стоял прямо. Но теперь он выше стал держать
голову, плечи расправил, перестал суетливо дергать складочки на
штанах, спокойно опустил руки. А главное - он распрямился в душе.
Словно маленький, но смелый и дружный оркестр стоял сейчас у него за
спиной. И слезы начали отступать.
Почему надо бояться, если не виноват? Почему надо плакать, если
не боишься? За что на него кричат? За то, что первый раз он победил
страх?
- Лучше бы этого Транзина спросили, зачем он приставал,- сказал
Максим.
- Ты меня не учи! И не Транзин, а ты собирался вступать в пионеры.
Значит, пока он был трусом, никто не возражал: ни вожатая, ни
одноклассники, ни шефы из шестого класса. А сегодня, когда он впервые
вел себя как человек, - в пионеры нельзя?
- Я и сейчас собираюсь,- сказал Максим.
- Да? - язвительно спросила Римма Васильевна.
- Да, - упрямо сказал Максим. - На отрядном сборе у шефов уже
проголосовали.
- Ну-ну! Ты думаешь, они станут тебя принимать, если я расскажу
о твоем поведении? - с усмешкой откликнулась Римма Васильевна.
- Я тоже расскажу,- тихо, но уже бесстрашно сказал Максим. - Я
правду расскажу.
- Ты... ты хочешь сказать, что я буду говорить неправду?
Максим не отвел взгляда. Его глаза привыкли, и теперь он видел
лицо вожатой. Он смотрел прямо в зрачки Риммы Васильевны.
- Конечно, - все так же тихо, но с силой произнес он. - Вы говорите
неправду. Зачем? Вы просто не любите, когда с вами спорят.
- Да! - решительно сказала Римма Васильевна и снова хлопнула по
столу. И пластина опять отозвалась дребезжащим звоном. - Да-да-да!
Представь себе, не люблю! И никто не любит! Если каждый с такой поры
начнет со взрослыми спорить, тогда хоть в петлю лезь! И в пионеры
принимают не драчунов, не хулиганов, а послушных учеников!
Пусто и просторно сделалось вокруг Максима. И тихо-тихо. Словно
оказался он один в громадном поле. А над полем беззвучно кружил
красный самолет. И, помня слова старого летчика. Максим отчетливо
сказал в этой тишине:
- Послушными овечки бывают. А за правду надо воевать.
Несколько секунд (а может быть, очень долго) Римма Васильевна
сидела, словно не понимая, что случилось. Потом лицо ее вытянулось,
выщипанные брови поднялись, а рот приоткрылся, будто она собиралась
сказать: "Ах, вот оно что? Тогда все ясно!"
Однако ничего она не сказала. Потому что учитель физики, о котором
забыли, не то гр6мко хмыкнул, не то кашлянул. Максим быстро
взглянул на него. Физик по-прежнему стоял у окна и старательно смотрел
на улицу. Что он там увидел?
Максим опять посмотрел на вожатую. Теперь лицо у нее было скучным
и усталым.
- Убирайся,- утомленно произнесла она.- Борец за правду...
Максим круто повернулся на скользких подошвах и зашагал к двери.
Он чувствовал, что после таких слов может не говорить "до свидания".
Он негромко, но плотно прикрыл за собой дверь. И пошел по тихому
пустому коридору.
Максим не боялся. Он понимал, что могут быть большие неприятности,
но страха теперь не было. Потому что в пионеры примут. Все равно
примут! Если надо, он в самом деле придет на сбор и перед всеми
расскажет, как было! Разве можно, чтобы человека ни за что взяли и
не приняли?
Конечно, ей спорить проще. Она вожатая, она большая. Крикнула
"убирайся!", ладонью трах - и кончен разговор. А если он прав? Он же
все равно прав! Справедливость победит, не надо только бояться.
Максим сердито и обиженно щурился, но шагал твердо. И решительно
сжимал кулаки. Нет, он правда не боялся. Только смутная тревога
слегка грызла его: словно забыл или потерял что-то.
Болтик, вот что!
Максим остановился. Он стоял всего секунду. Потом так же четко
зашагал назад. Нельзя сдаваться. Если бросить болтик, это будет предательство.
Болтик - как живой, он выручал Максима, а Максим выручал
его. А сейчас болтик забросят куда-нибудь, и станет он валяться в
мусоре, одинокий и бесполезный.
Неприятно снова оказаться перед разозленной вожатой. Ох и раскричится!
Страшновато даже. Но Максим заставил себя вспомнить оркестр,
и марш "Морской король" снова зазвучал в нем. Запела труба, и
взметнулись блестящие тарелки. И под их звонкий удар Максим толкнул
дверь.
Римма Васильевна и Физик о чем-то спорили, стоя у тумбочки с
горнами. Они разом замолчали. Лицо у вожатой было обиженным, а учитель
сдержанно улыбался.
А болтик лежал по-прежнему на желтом лакированном столе. Максим
сделал к столу от двери пять широких шагов. Он не опускал глаз. Вожатая
и учитель физики следили за ним с непонятными лицами.
- Здесь остался мой болтик, - громко сказал Максим. - Извините,
но он мне нужен.
Максим накрыл болтик левой ладонью и сжал пальцы. Они ощутили
привычную ребристую тяжесть. Максим повернулся и пошел. Ему не сказали
ни слова. Поэтому он чуть-чуть задержался на пороге. Но так и
не дождался ни вопроса, ни упрека. Тогда, не оглянувшись, он негромко
сказал:
- До свидания.
В коридоре он вдруг почувствовал, что слабенько дрожат ноги.
Странно даже. Ведь он не боялся. Правда не боялся! Может быть, это
просто от волнения? Волнение-это не страх, это можно. Он вновь заставил
шагать себя твердо, и марш "Морской король", нарастая, опять
зазвенел в нем: упорная песня труб и вспышки медных тарелок.
"Все равно примут!-сжимая болтик, думал Максим.- Все равно! Все
равно!"
Но снова сквозь эту решительность его уколола тревога. И еще.
Сильнее.
Что такое?
А вот что: Максимкина дорога лежала мимо кабинета врача.
"А если узнают, что я наврал тогда про укол?"
Если узнают - тогда конец. Тогда не видать пионерского галстука.
Максим представил, как это будет: грозные упреки Софьи Иосифовны,
усмешки ребят, довольные глаза Риммы Васильевны: "Я же говорила..."
Он даже зажмурился. Даже остановился. Еще яснее постарался
вообразить, как может случиться... И вдруг понял, почувствовал: ничего
не будет. Он сам придумал себе эти ужасы, потому что в нем жил
страх. А сейчас страха не было. А если и был, то маленький, сморщенный,
забившийся в самый темный уголок. Этот страх сам боялся Максима.
Что может быть? Скорей всего, и не вспомнят, если не спохватились
за два месяца. А если и спохватятся?
"Как же это получилось, Рыбкин?"
"Ну, я не знаю. Мне помнилось, что делали прививку".
"Как это "помнилось"?"
"Наверно, перепутал с прошлым годом. Я разве отказывался? Просто
предупредил. Ну, делайте сейчас, пожалуйста".
Вот и все.
Однако это было не все. Максим не пошел дальше. После того, что
случилось, после того, как он задушил страх и стал победителем, ему
хотелось прогнать последнюю маленькую боязнь. Снять с души накипь
обмана.
Он вздохнул, переступил, набираясь решимости для отчаянного
признания, и дернул дверь!
Она не открылась... Она была заперта!
Будем честными до конца: Максим не огорчился. Наоборот. Но теперь
совесть его была чиста, и он знал, что не станет больше врать и
бояться. С облегченным сердцем выскочил он на лестницу, увидел в окне
голубое небо с белым следом самолета. Вспомнил, как такой же след
прошивал облака, которые стояли над рекой, над "Гнездом ласточки".
И тут догнала его новая тревога.
Таня!
Она, конечно, до сих пор презирает его. Вспоминает, усмехается,
и ее желтые глаза обидно щурятся.
Он был хвастун и трус! Таким она его и запомнила.
Он для себя решил спор с Транзей. А для Тани? Как она узнает?
Она и сейчас думает, что Транзя ходит гордый, а у Максима заячья душа...
Максим выскочил из школы и торопливо пошел к реке.
"Приду завтра!"
По знакомой тропке Максим скользнул через щекочущие заросли на
тайный уступ. Зорко глянул сквозь перепутанную траву: нет ли кого
поблизости? Не было. Прислушался. Стояла тишина, только крошки сухой
глины, срываясь вниз, шелестели среди стеблей.
Максим нырнул в щель.
Была сплошная темнота. Максим нащупал и дернул шнурок. Яркий
глаз фонарика послушно вспыхнул под потолком. Все оказалось в точности
так, как раньше, когда они уходили. И упавшая стрела лежала у
входа. Значит, Таня не приходила. И наверно, сегодня уже не придет.
Максим присел на ящик, и сделалось ему грустно. Когда они встретятся?
И встретятся ли вообще? И конечно, Таня думает: "Трус,
трус..." А он уже перестал бояться! Он уже не такой, как два часа
назад.
Как ей об этом сказать? Может, оставить болтик? Правильно! Она
увидит и все поймет!
А если не поймет? Вдруг подумает, что подлый Витька Транзистор
выследил "Гнездо ласточки" и побывал здесь? Или еще что-нибудь не то
подумает?..
Написать бы письмо. А как? Нет ни карандашика, ни бумаги... А
может быть, есть? Максим обвел глазами стены. Оружие, индейский
убор, карта... В нише-маленькие дамы и мушкетеры замерли в неподвижном
танце. Рядом с ними лежат кусочки пластилина - чтобы лепить новых
воинов и придворных.
А ведь в древности люди писали на глиняных табличках! Выдавливали
буквы!
Максим вскочил и ощупал пластилиновые брусочки: который помягче?
Все были одинаковые, жесткие. Тогда он выбрал темно-красный, немного
похожий по цвету на вишневую форму. Отложив болтик, он долго разминал
пластилин и шлепал им о доски ящика. Получилась лепешка.
Усевшись перед ящиком на корточки. Максим взял стрелу и провел
по пластилину. Ничего, можно писать. Но что?
"Здравствуй, Таня! Ты, наверно, думаешь, что я струсил. А я
просто не хотел драться, потому что послезавтра мне вступать в пионеры,
а Римма Васильевна сразу скажет, что я хулиган... Но потом..."
Нет, это будет неправда. Хватит врать.
"Здравствуй, Таня. Сначала я побоялся связываться с Транзей, а
когда ты ушла..."
Нет, неловко писать про это. И опять получится, что он трус. А
он уже перестал быть трусом, зачем же про это вспоминать? Лучше так:
"Когда ты ушла, я понял, что все-таки надо его отлупить".
Это уже лучше. В самом деле так было: она ушла, а он понял...
Только слишком длинно получается. Может быть, проще? "Я понял, что
надо его отлупить..."
Нет, не так. Можно еще яснее и короче.
И, склонившись над пластилиновой табличкой. Максим начал выцарапывать
наконечником слова. А белое перо на хвосте у стрелы размашисто
двигалось над его пилоткой. Вот что получилось:
"Пришлось его отлупить. Приду завтра в 2 ч. Максим".
Потом он подумал: "А вдруг она завтра до двух здесь не появится?"
И тут же успокоил себя: "Появится! А если нет, я оставлю ей новое
письмо".
Рядом с пластилиновой табличкой Максим положил болтик-свидетельство
своей победы. И сразу пожалел его: болтику скучно будет одному
в темноте.
Максим опять взял его, вздохнул, побаюкал... и догадался! Перевернул
болтик и вдавил в пластилин. Плоская головка с аккуратным
числом "12" оттиснулась рядом с подписью, как настоящая печать.
Правда, цифры получились наоборот, но Таня все равно догадается.
Теперь все-все было хорошо! Максим выключил фонарь и хотел поскорее
выбраться из пещеры. К солнышку, к свежей траве, к лету.
Но снаружи вдруг зашелестело, защелкало по листьям, и появилась
словно занавеска из стеклянных ниток. Это, не закрывая солнца, набежала
тучка с первым летним дождем. Будто нарочно, чтобы пошутить с
Максимом и не выпустить из "Гнезда".
Он не обиделся на тучу. По веселому шуму капель, по их солнечному
сверканию он понял, что это ненадолго. И правда, через две минуты
дождик убежал, оставив на обрыве блестящую траву. А на фоне сизого
облака за рекой появилась яркая крутая радуга. Вернее, две радуги -
одна внутри другой. Эти разноцветные ворота размытыми полосками отразились
в воде, и там их с размаху разорвал на лоскутки белый катер
на подводных крыльях.
Максим выбрался на тропинку. Глина стала скользкой, а листья
травы мокрыми ладошками хватали его за ноги. Рукава рубашки намокли
оттого, что по ним щелкали сырые верхушки. Но это были пустяки, это
было даже приятно.
Небо совсем расчистилось, а у тучки, убежавшей за реку, золотом.
горел косматый край. Блестели на том берегу окна и мокрые крыши. Дышать
было легко-легко. Казалось даже, что если сорвешься с обрыва,
то не упадешь, а полетишь, как птица. Полетишь в этом удивительном
воздухе, где вечер начал незаметно рассыпать похожие на солнечную
пыль золотые искорки.
Но Максим не сорвался. Скользя сандалиями, он поднялся на край
высокого берега. Он немного устал, но было ему радостно и спокойно.
Потому что сделал он все как надо.
После дождика резко пахло тополиной свежестью. И Максиму стало
так хорошо, что захотелось обнять ближний тополь. Обнять и сказать
спасибо за этот летний вечер, за недавний теплый дождик, за радугу.
За свою радость и победу.
Он так и сделал. Обхватил серый рубчатый ствол и прижался к нему
щекой, грудью, коленями. Он уже не боялся испачкать вишневую форму.
Он стоял, сливаясь с тополем, и слушал лето.
Начинался легкий ветер, он качал ветки. Большая теплая капля
упала Максиму на висок и покатилась по щеке. Он улыбнулся и закрыл
глаза.
Кто-то легко тронул Максима за плечо. Он оторвал щеку от ствола
и не спеша повернулся.
Перед ним стоял мужчина. Максим смотрел на него снизу вверх,
ввысь. И при таком взгляде не сразу узнал этого человека. А потом
понял, что это учитель физики.
Максим не удивился и не встревожился. Просто подумал: "Вот опять
учитель физики". Улыбка все еще была у Максима внутри, но на учителя
он смотрел серьезно. Серьезно и спокойно.
- Ты плакал? - негромко спросил учитель. Максим покачал головой.
- А это? -сказал Физик и коснулся мизинцем щеки Максима - там,
где осталась влажная дорожка.
Максим снова улыбнулся. Чуть-чуть.
- Это капля с дерева,- объяснил он и посмотрел на листья.
Физик тоже посмотрел вверх.
Потом они посмотрели друг на друга.
- А я думал, плачешь,- все так же негромко сказал учитель. - Не
обижайся. Иногда бывает, что человек держится храбро, пока нужно, а
потом плачет, когда один. От обиды или усталости.
- Я знаю. Но я не плакал. Даже не хотел,- сказал Максим.
- Ну и молодец. Тогда давай руку и пойдем.
- Куда?- удивился Максим.
- Куда... Домой, наверно. А что ты здесь вечером на берегу делаешь?
- Я... играю,- сказал Максим и отвернулся. Но ему не хотелось
врать и придумывать. И ему почему-то нравился Физик. - У меня здесь
тайна,-тихо объяснил он и снова поднял на учителя глаза. - Но это не
моя тайна, вы не спрашивайте.
Физик кивнул:
- Не буду... Но, признаться, ты меня напугал со своей тайной.
- Я? Как?
- Как... Понимаешь, выскочил ты... то есть ушел, сердитый такой,
решительный. А я тоже... пошел. Смотрю: ты впереди движешься. Получилось,
что нам по дороге. А потом - ты к реке. Я думаю: не решил ли
ты сгоряча в воду головой... Ну, это я шучу, конечно,-торопливо засмеялся
Физик. - Но все равно странно: с обрыва исчез - и нет тебя. И
долго нет. Согласись, любой бы затревожился...
- Да, пожалуй, - подумав, произнес Максим. - Но я же не знал.
- Сейчас все в порядке,-сказал Физик. - Ну а как насчет того,
чтобы домой? Идем?
И он протянул руку. Максим дал свою. Не с болтиком, а другую.
Они шагали дружно и неторопливо. Максим украдкой поглядывал на Физика
и думал, что впервые в жизни идет, держа за руку учителя. И не с
классом, а вдвоем. Интересно, как Физика зовут? Неловко спрашивать.
Он дома узнает, у Андрея. А через три года Максим сам будет изучать
физику и, наверно, каждый день будет встречаться с этим учителем.
Жалко, что Римма Васильевна, а не Физик вожатый в школе.
- А насчет приема в пионеры не беспокойся, - вдруг сказал Физик.
Все будет в порядке.
- Я и не беспокоюсь, - ответил Максим. И почувствовал, что, кажется,
опять соврал.- Нет, я беспокоюсь, но не боюсь,- поправился
он. И сердито прищурился.
- Вот и хорошо, - улыбнулся учитель.
- Конечно, хорошо, - независимо сказал Максим и гордо посмотрел
сбоку на Физика.
Но беспокойство, которое опять всколыхнулось в нем, оказалось
сильнее гордости. И он спросил тихонько:
- А... правда? Все будет в порядке?
- Да, - сказал Физик.
И это твердое "да" прогнало от Максима проснувшуюся тревогу. Насовсем.
Если бы он шел один, то, наверно, двинулся бы вприпрыжку -
от накатившейся радости. Но его ладошка была в руке у Физика. Поэтому
Максим лишь заулыбался. И нечаянно сбил шаг.
- Что? Нога болит? - спросил Физик и поглядел на Максимкин бинт.
- Ничуточки не болит!
- Крепкий ты ч
...Закладка в соц.сетях
