Жанр: Электронное издание
zatesi
..., парки,
переходящие в дикий лес, речка и река, минареты, луковки церквей в небесной дымке над
городом плавают.
А за столом в отдалении круглосуточно дежурят настороженные врачи-психиатры и
медсестры. Все официанты - из службы безопасности, обхождению научены. Всем
присутствующим в кафе людям надлежит воздействовать на человека, приговорившего
себя к смерти: отговорить, утешить, но, повторяю, удается это сделать очень редко,
поэтому внизу, под горой, тоже круглосуточно дежурят две машины "скорой помощи"...
И вот после Сараево мы попали в чудный Мостар, что стоит на бурной, угорело куда-то
мчащейся, камни по дну катящей Неретве, через которую перекинут дугою Турецкий
мостик, из тех, что рисуют на древних картинках и рождественских открытках. Он так
стар, что в каменистом покрытии его, в самой середине, ногами человеческими
протоптано корыто.
Сооружение это сотворено без единой опоры, но в войну по нему прошли немецкие
танки.
По одну сторону моста - втиснутое в камни высоко на скале, вроде как на нити плюща
подвешенное игрушечное помещение кафе на три маленьких столика. Кафе почти никогда
не пустует, и двери его до поздней ночи распахнуты, над ними едва тлеет огонек древнего
фонарика. Внутри кафе постоянно горит свет: два подслеповатых окошка почти
упираются рамами в камни.
В кафе приветливо кланяющийся, грустный ликом босниец в турецкой феске подал кофе
и пиво, печально что-то сказал сопровождавшему нас в поездке по Боснии сараевскому
писателю Сарайличу. Изет попросил принести газету и прочел нам пространный, повосточному
витиеватый некролог: вчерашней ночью с Турецкого моста в Неретву
бросился юноша Милан Чуранович. Покончил он счеты с жизнью оттого, что посчитал
себя некрасивым...
Мы невольно и немо смотрели на беснующуюся под нами Неретву, в которой от
напряжения и страсти была пихтово-зеленая, почти темная вода. Ниже моста река с
грохотом укатывалась под выбитую гранитную стену и с бешеной пеной на губах вылетала
оттуда на свет белый, чтобы мчаться дальше, рушиться с гор и успокоиться в большом
морском просторе.
Здесь, у Мостара, в Неретве, даже костей юноши Милана Чурановича не найдут,
похоронить нечего будет.
Мы что-то вяло и тихо говорили о том, как не научены молодые люди ценить жизнь -
жизнь, которая никогда ни в ком не повторится, и еще о том, что среди стариков мало
самоубийц, хотя порою им бывает ох как невмоготу: непризнаны и обделены куском
хлеба, и одиноки, и сиры, но живут как могут, отдаляя себя от смерти...
Когда шла недавняя война в Боснии, редкая по своей жестокости и разрушительности
гражданская война, я повстречал человека, участвовавшего в боях, и спросил, что с
Мостаром. Разрушен, разбит красавец Мостар, разрушена старая, горемычная,
страшное землетрясение пережившая Баня-Лука, почти стерта с земли богатая Тузла, да и
само Сараево тоже пострадало от войны.
- А мостик? Турецкий мостик? - воскликнул я.
Все, все в прах, в порошок обращено, чуда, сотворенного человеческими руками,
Турецкого мостика, больше нет на земле. Кто его взорвал - мусульмане, христиане,
католики? - поди теперь узнай. Мостар разделен по Неретве на две половины, и
боснийцы, умывшие себя и республику кровью, зализывают раны, но продолжают катить
бочку друг на друга.
И кафе на горе смерти в Сараево давно нет. Зачем оно? Когда идет массовое убийство так
успешно, утешений и утешителей не напасешься.
Умирающие огни
Я увидел это по телевизору. По нему ныне много показывают разных ужасов, но то был не
ужас, а почти из потустороннего, из невообразимого, отчего берет оторопь и чего
осмыслить невозможно.
В центре многолюдного города Сеула случился обвал. Целая площадь провалилась в
метро. Дело было к вечеру, потому что в домах горели огни, но еще возможно было
снимать, и безвестный кинооператор, выполняя определенную ему Богом работу, снимал
страшную трагедию.
Как-то невзаправдашно, играючи скатывались во все расширяющуюся воронку машины,
не смогшие затормозить, троллейбусы, автобусы, велосипеды, мотоциклы, люди, не
сумевшие вовремя остановиться; роем, рассыпаясь на ходу, катились в тартарары
торговые сооружения, киоски, павильоны, какие-то будки, но прорва все вбирала и
вбирала в себя неумолимо и неотвратимо то, что было обречено.
Вот и до домов дошло.
Огромный, этажей в двадцать, дом на заднем плане экрана начал оплывать, разв
аливаться, сорить вокруг и взрываться пылью.
Но прежде чем все это началось, в доме стали гаснуть и умирать огни, не вдруг, поэтапно,
будто кто-то стирал одну светящуюся полоску за другой, этаж за этажом, лишь где-то
потерянно, забыто светилось секунду-другую, искрило окно или дверь, и вот чернел,
исчезал насовсем и этот свет.
Длилось видение недолго, дом со всеми его окнами погиб в несколько минут. Также,
наверное, умирали другие дома и огни в них, но оператор, вероятно, успел снять только
этот дом, что был напротив, или, ошеломленный, не заметил гибели других строений.
Однако теперь я знаю, наглядно знаю, что, если начнется светопреставление, свет, прежде
чем кончиться всему живому на земле, умрет первым.
Судя по тому, что творится на свете, ждать этого осталось недолго. Одни правители,
показывая гонор и желая припугнуть соседей, будут сжигать целы е города и
государства карающим оружием, от которого одна защита - ответный удар. Недавно
пересевшие с коней и верблюдов шейхи и какие-то темнолицые вожди, не отличающие
убийственную силу дубины и копья от водородной бомбы, тайно приобретут, купят, хотя
бы у нас в России, оружие, способное уничтожить и наших, и ихних, и этих голожопых
богатеев, пляшущих вокруг древнего костра.
Наши генералы за еще одну досрочно повешенную звезду на погоне, за подмосковную
виллу продадут что угодно; лобастые и лукавые конструкторы соорудят сверхсекретное
оружие ради все того же престижа и чтобы, как они говорят, "сохранить рабочие места"
для себя и бесстыжей орды на "перспективном направлении" в "науке" и не менее
перспективном производстве; полуголодный российский офицер, ради квартиры в городе
и шубы для жены, продаст вверенную ему кнопку; призванный из приблатненной шпаны
безотве тственный солдат самой разболтанной армии за поллитру отдаст хоть себя,
хоть охраняемый им объект...
И тогда...
Я снова и снова явственно вижу умирающие в современном доме современного города
огни, и меня охватывает чувство покорной беззащитности, я начинаю, хотя и смутно,
понимать, что означает слово рок.
Опять самосожжение
Эта картина навсегда.
Едем мы из Ашхабада в горы, на речку Фирюзу. Солнечно, светло вокруг, поля
хлопчатника, сады в подгорье - все-все в каком-то благостном зеленом покое, в
долгожданной благоухающей умиротворенности.
А в той стороне, где пустыня, - слепящее солнечное марево. Что-то в нем плавает,
дрожит, переворачивается, размывается, растекается иль рвется в клочья. Оттуда, как из
только что закрытой русской печи, веет пеклом.
Но здесь, в подгорье, все захлебывается цветом, зеленью, вроде бы не сеяно, не
сажено, само собою, по Божьему велению, все тут растет и само себе радуется. Нечастые,
бедные строения из глины, с вытоптанной вокруг рыжей землею выглядят неуместно и
странно: как так убого и уныло можно жить и бытовать среди такого роскошного
убранства! Реденькие животные - козы, овцы да куры, пытающиеся что-то вырыть из
засохшей глины и сорного песка среди слепых жилищ, - тоже унылы и тощи, в
свалявшейся шерсти, в грязном и редком пере. Но в хлопковых полях и виноградниках
пестро и празднично от стаек детей. Однако они не праздно гуляют по близлежащим
полям, они трудятся.
Я попросил остановить машину, мы пошли в хлопковое поле посмотреть на тружениковдетей.
Шестеро их, младшему годика четыре, старшей девочке, возглавляющей трудовую
артельку, годов пятнадцать. Прекратили работать дети, насторож енно ждут нашего
приближения, опустив руки с кетменями. Самый младший, с махоньким кетменьком,
этаким железным серпиком, подрубил рукой солнышко. Смотрит, ждет. На нем рубаха
или платьишко до пят - донашивает одежонку, доставшуюся от старших.
Предводительница артели с косичками, перевитыми разноцветными тряпочками, при
нашем приближении, сознавая себя уже женщиной, наискось прикрыла концом платка
лицо. В треугольник, из-под низко на лоб опущенного платка, смотрят на нас прекрасные
глаза миндалевидного разреза и цвета иль оттенка этой вот неуловимо сияющей земли -
коричневое, с прожелтью и тысячелетней тьмою, сгущающейся за зрачками, уже в самой
глубине глаз.
Давней и древней загадочностью многих веков залегла мглистой тенью не осознаваемая
девочкой вся печаль непостижимого Востока, то вихрем проносящегося по земле, то
усмиренно, молитвою и постом, перемогающим века . Но всегда, во все времена,
здесь оставалось неизменным существо по названию женщина. Среди многих дивных слов
в русском языке есть совершенно дивное - взор, и этим словом только и возможно
обозначить глаза восточной женщины, уже присутствующей во взгляде девочкихозяюшки.
Мы поздоровались. Девочка, не опуская платка, ответила нам за всю артельку и
напряженно ждала, что будет дальше, что от нее требуется.
Мы спросили, чего дети ищут и вырезают в междурядье хлопчатника. Девочка, на животе
которой был фартук, узлом разделенный на две половины, показала нам и пояснила, что в
одной половине фартука растения и корни для животных, в другой половине - зелень,
коренья, цветы, побеги для стола и приправ к мясу. У трех девочек тоже были фартуки с
зеленью, у парней - старые школьные, уже без крышек, ранцы, надетые через плечо.
Босая артель, запыленная и загорелая д о черноты, переминаясь, ждала, когда,
удовлетворив свое праздное любопытство, гости удалятся. Мы начали прощаться. Я,
боящийся с детства змей, спросил девочку, как они справляются с этим страхом, тут
змеи-то - не то что на нашей горе. Девочка все тем же отдаленным голосом почтительно
пояснила, что, если змею не трогать и не наступать на нее, она тоже никого не тронет.
У меня в кармане был пакетик с леденцами, и я решил угостить младшего работника. Он
опустил голову, убрал руки за спину. Тогда девочка тихо, но повелительно сказала ему два
слова, и он охотно протянул мне сложенные вместе ладошки. Я хотел высыпать в ладошки
мальчика леденцы, но они от тепла слиплись, и я сунул малому работнику пакетик.
Мой товарищ, давно здесь работающий собкором центральной газеты, сказал ребятишкам
поощрительные слова на родном их языке, и мы пошли к дороге. И пока не сели в
машину, молчаливая артелька смотрела нам вслед. Потом дети снова пошли босыми
ногами по уже горячей земле; маленькие труженики, часто наклоняясь, подрезали
растения кетменями.
Я еще раз восхитился туркменскими ребятишками и сказал, что вчера на ковровой
фабрике, в цеху за вышивкой, застали мы одних девочек. При нашем появлении бесшумно
разлетелись они нарядными бабочками, и тут же появились их мамы, с ходу заявили, что
девочкам очень нравится вышивать, поэтому мамы уступают им свое место и пьют чай,
общаются культурно.
- В Туркмении бытует поговорка, - сказал мне мой приятель: - "Лучше быть
узбекской собакой, чем младшим туркменом в семье"... Бабаи, что играют в шахматы на
обочинах всех дорог, заездят, на побегушках загоняют младшего сына, пока он подрастет
или появится младше его брат, девочек же сперва нещадно эксплуатируют мамы,
затем мужья, превратив их в рабынь.
Попутно рассказал, почему он позавчера срочно ездил в пустыню, в кишлак, забытый,
заброшенный и Аллахом, и советской властью.
В пустынном кишлачке, затерянном среди песчаных барханов, работает бригада
скотоводов колхоза "Свет коммунизма". Завелся здесь передовик соцсоревнования, и
время от времени ездит он на разного рода слеты, собрания, совещания. Недавно вызвали
его в Ашхабад, на слет лучших скотоводов. Он вынул из старинного ящика Золотую Звезду
Героя соцтруда, сел на верблюда и не спеша поехал в далекую столицу.
Изнывающий от скуки, мучающийся от переедания местный бабай-бригадир, как только
верблюд передовика исчез за барханами, пошел в его кибитку и при малых детях
изнасиловал его юную жену, не знающую, что такое сопротивление мужчине.
Бабай-передовик славно похлопал в ладоши на почетном собрании победителей
соцсоревнования, посидел с друзьями-передовиками в чайхане, выпил, отдохнул и,
умиротворенный, возвращается домой. Ему еще в предгорье, на отгонном пастбище,
пастухи сообщают, что его жена - билят, спуталась с бабаем-бригадиром.
Передовик-бабай приехал домой, ни слова не говоря намотал на руку косы молодой
жены, уволок ее за кибитки и мазанки в то место, где оправлялись жители кишлака, и
бросил в песок.
Пока он ходил за канистрой, покорная женщина, встав на колени, сложив у груди ладони
лодочкой, еще успела попросить Аллаха, чтобы он пустил на небо ее грешную душу.
Она и горящая не решалась кричать, лишь зажато стонала, но, когда совсем припекло,
посмела взвизгнуть покинуто, безнадежно. До самого высокого, нежно-голубого
весеннего неба пустыни взвился ее отчаянный вопль.
Мой приятель рассказал, что такие происшест вия в республике довольно часты. Все
они расследуются и всегда именуются самосожжением. Собкор центральной газеты,
перед которым заискивали и которого боялись местные воры и стяжатели, партийные баи
и около них шныряющие проныры, был прикреплен к правительственной даче на дивной
речке Фирюзе; еженедельно получал богатый продуктовый заказ - словом, дорожил
своим местом.
- Статья твоя в газете конечно же будет называться "Опять самосожжение!" -
съехидничал я.
- Да, опять, - грустно отозвался мой приятель. - Ты догадливый! - И надолго умолк.
А машина наша катила и катила по сухой накатанной дорожке. По ту и по другую сторону
свежо, сочно зеленели поля. И всюду бродили стайки ребятишек с кетменями, по
расселинам горных распадков цвел миндаль, на склонах краснели тюльпаны. Ребятишки и
их не щадили, выкапывали крепкие луковицы дивных горных цветов на домашнюю
потребу. Вскинутся, посмотрят вслед черной машине - и снова наклоняются к земле.
Мы ехали на раскопки древнего фирюзанского государства, когда-то цветущего, райского,
но безоружного царства.
Оголтелые полчища завоевателей смахнули и это маленькое царство с земли мимоходом,
будто муху с окна, вырубили фирюзанский народ, сожгли строения, сады и умчались в
пыльную даль времен. Каждый воин дикой орды должен был зарубить в Фирюзе не менее
шестисот человек.
Конница долго стоять на месте не может, она выедает все, вплоть до земли. Воины
торопились. К ним выстраивались безмолвные очереди. Уставши от работы, иной
догадливый воин выбирал из очереди мужчин покрепче и заставлял рубить своих
соплеменников, детей и жен.
И думал я под шуршание машинных колес, глядя на приближающиеся горы, за которые
ушла и рассеялась в пространстве древняя конница, что, в общем-то, с тех пор мало
чего переменилось на земле.
Пошлость
Жизнь затейлива. В тот день, когда пришло письмо от женщины из Выборга, называющей
себя "верным ленинцем" и кроющей Сталина за содеянные злодеяния, попутно
желающей, чтоб "всех вас, писателей, перевешать", было еще несколько писем.
Письмо от фронтового друга, с Алтая: "...Знаю, что здоровье в вас плохое, но все равно
надо терпеть хотя бы до двох тысячелетия, а может, и больше..."
Друг мой, с которым мы прошли Сибирский стрелковый и автополк, воевали в одной
артбригаде рядовыми бойцами, из семьи украинских переселенцев - и простим ему
странности в обороте речи. Я ему их всегда прощал, хотя по молодости лет и потешался
над ним.
"...Пару слов о себе. Живем по-прежнему. Деревня, каждый день одно и то же: встал
утром, поработал часок - и до веч 111c ера делать нечего зимой. Сын задумал свой дом
построить, но забота вся наша, поеду в тайгу лес добывать. Его затея, а деньги и забота
отцовская. Но он хочет, чтоб под старость лет мы с женой жили с ним. Но еще ничего,
сердца наши покуда дышат..." И заключительная, умилившая меня строка: "Постарайтесь
выздороветь к празднику..." Такое мог написать только очень добродушный человек.
А вот и она, ползучая пошлость, - письмо от новоявленного пророка под названием
"Первое послание к ивановцам Москвы от Георгия Биоспольского": "Братья и сестры
московские! Здравствуйте! Благодать, и мир, и здоровье, и Воскресенье от Бога Духа отца
нашего и Господа животворящего Порфирия Корнеевича Иванова. Посылаю Вам "символ
веры ивановцев", записанный мною, слугой Господа животворящего".
И далее о вере, о Иисусе Христе, Богочеловеке, распятом за нас, наставления "от
богочеловека второго пришествия Порфирия Корнеевича Иванова", в общем-то почти
совпадающие с древними канонами, но только уж так напористо, так безграмотно
поучают, словно опытные вохровцы из гулаговских лагерей.
Исповедаться ежедневно велят, самопричащаться "безубойной пищей", заниматься
самопокаянием, самосвященством, жить по совести и т. д. и т. п., и еще общее дело
"самовоскресенья" - очень занятное: "Детка! Я прошу, я умоляю всех людей -
становись и занимай свое место в природе. Оно никем не занято и не покупается ни за
какие деньги, а только собственными делами и трудом в природе себе на благо, чтобы
тебе было легко. Детка! Ты полон желания принести пользу всему советскому народу,
строящему коммунизм. Для этого ты постарайся быть здоровым душой и телом, прими от
меня несколько советов: два раза в день купайся в холодной природной воде, чтобы тебе
было хорошо. Купайся в чем можешь: в море, в озере, в реке, в ванне или обливайся и
окунайся на пустой желудок", - и много там добрых наставлений насчет купанья,
закаливанья организма, еды, питья и даже - "не плюйся вокруг и не выплевывай из себя
ничего. Не сморкайся. Здоровайся со всеми, помогай людям чем можешь, особенно
бедному, больному, обиженному, нуждающемуся... Победи в себе жадность, лень,
самодовольство, страх, лицемерие, гордость, гнев, зависть, уныние, похоть, не хвались, не
возвышайся, не употребляй алкоголя, не ругайся. Освободи голову от мыслей о болезнях,
смерти. Это будет твоя победа".
Чуть покорябают на бумаге, часто безграмотно повторяя давно, до них написанное, - и
уже новый пророк, наместник Бога к нам, грешным, с неба свалился.
Пошлость многолика и разновидна на Руси. Вот послание-поздравление из
Ворошиловградской области, из города Артемовска, из детского клуба под названием
"Бригантина": "Наша зимняя картина к нам приходит в класс. С Новым годом
"Бригантина" поздравляет вас. Совет Клуба".
Я как-то в одной школе сказал в меру подкрашенной, в модные вельветовые брючки
одетой учительнице: нехорошо, мол, получается - отряд-то пионерский, а название у
него "Корабль разбойников". - "Да что вы говорици! - удивилась она. - Но это так
красиво звучит..."
Абы красиво звучало, там хоть трава не расти.
Повсеместно горят неугасимые вечные огни в запыленных, грязных райцентрах, супротив
горсоветов, но кладбище запущенное, коровы по нему и козы бродят; в крупных селеньях
и райгородах, где шла война, отряды чеканным шагом ходят, стоят торжественно в форме
подле Вечного огня, а поблизости в лесах и полях скелеты валяются и белые косточки
убиенных - зато вечный огонь трепыхается.
Или вон столич ная мода и до провинции докатилась, повергла ее и возбудила: по
сценам гоняют большеротых девок в купальниках, королев красоты выбирают, а в
советских городах и селах жрать нечего, очереди, давка на общественном транспорте,
грязь в общежитиях, нищета в домах ребенка...
Давно эта запись сделана, десятки лет назад - ничего не переменилось, просто пошлость
самоутвердилась, где-то и узаконилась, приняв непривычные и совершенно дикие формы.
Пошлость разъедает наши души, что ржавчина, мы уже привыкли к ней, притерпелись. На
возмущение ни сил, ни слов не осталось.
Роковые часы "Победа"
У вологжан чувство землячества и потребность общения в крови. Переехав с рабочего,
сурового Урала в Вологду, первое время вся моя семья, и я тоже, шарахались от людей, ни
с того ни с сего с тобой заговаривавших на улице, в магазине, в автобусе иль на
вокзале, но скоро привыкли к этому, в общем-то, ненавязчивому обиходу или характеру
вологжан. Заговорили с тобой - можешь и не отвечать, головой кивай согласно, для
общения и этого вологжанину хватит, он тебе всю душу откроет: про жену, про родню,
про тещу, про производство и "поце", куда едет иль идет, все, все выложит чистосердечно.
И на писателей это земляческое компанейство распространялось. Где б ни жил
вологодский поэт или прозаик, узнает, что ты из Вологды приехал, - уже родня ему.
Так вот, однажды я прибыл в ялтинский Дом творчества, устроился, отобедал, спускаюсь
из столовой вниз по лестнице, ко мне пристраивается сбоку небольшого роста человек с
чуть рыжеватой бородкой, излаженной под "шкиперскую", и говорит:
- Ну, как оно у нас там, в Вологде-то? - Окает в меру, речь негромкая, летучая: - Я -
Сер гей Орлов, - подает мне руку спутник, - тоже лишь накануне приехал, теперь
хоть будет с кем словом перемолвиться, - и предлагает мне пройтись к морю.
Спуск от Дома творчества, разветвленный на высоте, вихляющий вокруг клумб, пальм,
старых деревьев и скульптурных изваяний древности вперемежку с творениями
соцреализма, постепенно втягивается в улочку с каменными заборами, тенистыми
кипарисами и садочками вокруг домов.
В конце улицы, по правую руку, отгороженная железной клетчатой изгородью школа, во
дворе которой волейбольная и баскетбольная площадки. Школьники и особливо
школьницы старших классов, вполне уже сформировавшиеся в парней и женщин, азартно
играют в волейбол, громко взвизгивают, возбужденно кричат, разогрелись в игре, но день
и без того жаркий.
Волейбольный мяч, высоко взвившись, перелетел через ограду, покатилс я по
выбитому желобу дороги, я его поймал и забросил обратно во двор. Стройный парень в
спортивном костюме, подбирая мяч, сверкнул красивыми карими глазами в сторону
Сергея:
- Морду бы тебе, пижону, набить.
- Что? Что ты сказал, молокосос? - не сразу опомнившись, рванулся я к ограде, но
Сергей перехватил меня, попросил не связываться, и я уразумел, что за свою шкиперскую
бородку, которой прикрывал сожженное лицо, подобного рода комплименты получал он
уже не раз.
Мы молча, облокотясь о каменный парапет, посмотрели на море, потом зашли в
ближайший ларек, взяли по кружке пива. Видя, что я все еще не в себе, все еще внутренне
негодую и киплю, Сергей почитал мне новые стихи. Негромко, словно стесняясь самого
себя, со вздохом добавил:
- Хорошо, что ты не просишь читать "Его зарыли в шар земной", устал я уже от этого
стихотворения. Не рад, что оно и написалось. По нему только и знают, что есть такой
поэт - Орлов.
Хотя и жарко, и тошно было, мы все-таки выпили вина; оба фронтовики, съехали,
конечно, в разговоре на военную тему, и я, кивнув на его лицо, поинтересовался, где
подпалили, но если трудно, сказал, можешь и не рассказывать.
- Это уже и не трудно, и не больно, - молвил Сергей, - это уже отболело. - И прежде
чем рассказать, отпил из стеклянного стакана вина, глядя в сторону глазами с
выжженными ресницами, заключенными в розовую сморщенную кожицу и оттого
смотрящими совершенно беззащитно и как бы таящими в совсем близкой глубине
постоянно плавающую слезу, размывающую иль давно уже размывшую северную
застенчивую голубизну.
Простую и страшную, как сама война, историю рассказал Сергей. Где-то невдали от
Новгорода получило их соединение девять новых танков, и командир стре лковой
дивизии, которую должны были поддерживать танкисты, обалдев от такой боевой
силищи, решил с помощью ее взять районный центр: засиделись его воины в мокрых
окопах, пора встряхнуться, отличиться, награды и почести получить.
Фронтовая разведка у немцев, как и всякая прочая, работала исправно, о прибытии танков
на фронт немцы конечно же сразу узнали, и хотя на этом месте своих танков у них не
было, они выстроили крепкий артиллерийский заслон на ударном направлении, хорошо
пристреляли пушки, и когда девять танков, девять этих таракашек, выползли в чистое
поле, гитлеровцы, заспавшиеся в болотах, не подпустили их и близко к цели, подбили все
девять машин прицельным, торжествующе-радостным, осыпным огнем и взялись за
пехоту, за десант, свалившийся с танков.
Сергей, командир танка, горел уже второй раз за войну. Друзья-танкисты не бросили и на
этот раз своего командира, через нижний люк выволокли его из машины, в которой
уже начинал рваться боезапас. Спрятались танкисты в родном болоте, в чахлых кустах и
во тьме уже вынесли командира к своим.
Долгое, мучительное лечение в госпиталях, медленное восстановление кожи на теле и на
лице. В лоскутьях, оно бородой начало прикрываться.
Муки от ранений и ожогов, слезы молодого парня из-за уродства лица, никому не
видимые и мало кому ведомые.
Но молодость берет свое. Танкист комиссован домой. В новом обмундировании, с почти
новым лицом, сплошь отметины, нос - будто подтаял, голые, считай, неприкрытые глаза
- все, все тронуто бедствием войны, но бодрый, жаждой жизни и зовом поэтического
слова окрыленный, едет Сергей на родину, в город Белозерск, ныне прославленный
Шукшиным: именно в нем и возле него снимал он "Калину красную".
В Белозе рске танкиста ждала мать, учительница местной школы. И уж как ей
Господь пособил, где уж, из чего наскребла она денег на подарок любимому сыну -
купила в ту пору очень дорогие часы "Победа".
Принимая подарок от матери, отставной танкист растроганно молвил, как оказалось,
роковые слова:
- Вот пока эти часы будут ходить, и я буду жить, мама.
Мать не придала особого значения тем словам, да и сын вроде бы обронил их мимоходом.
Шло время, Сергей жил в Ленинграде, писал стихи, порой хорошие. И стихи, и поэтафронтовика
замечали, отмечали и все время куда-то выбирали. Когда организовался Союз
писателей России, его избрали секретарем, сперва представительным от Ленинграда,
затем и рабочим.
Он тихо и незаметно переселился в Москву, впрягся в руководящую лямку, помнится,
курировал, то есть наблюдал, российские журналы и альманахи, чем мог, помогал им. Осо
бенное внимание ег
...Закладка в соц.сетях
