Жанр: Электронное издание
precinct35
...а
нуждается в новой порции. Блондиночка ловко взяла полный бокал мартини с
подноса, протянутого официантом, отхлебнула сразу полбокала и, нанося последний
удар, сказала:
- Особенно с одним.
На этот раз Клинг успел вставить:
- Что вы имеете в виду?
- То есть? - спросила блондиночка, подмигивая ему.
- Расскажите, - попросил Клинг. Сердце у него бешено колотилось.
- Да спроси у самой Огасты, ты ведь ею так интересуешься! - сказала
блондиночка.
- Вы... ты хочешь сказать, что она с кем-то встречается?
- Да какая разница? Слушай, пошли со мной, а? Фейерверки эти надоели до
смерти. Пошли, найдем местечко, где можно уединиться...
- Нет, расскажи мне об Огасте.
- Ой, да ну ее на... эту Огасту! - сказала блондиночка, вытащила ноги из-под
задницы и, пошатываясь, поднялась.
- И тебя туда же! - добавила она, тряхнула головой и, спотыкаясь, ушла в дом
через широкую стеклянную дверь, выходящую на террасу.
В последний раз, когда он ее видел в ту ночь, блондиночка спала, свернувшись
клубочком, на кровати в хозяйской спальне. Блузка ее была расстегнута до пояса, обе
груди с сосками-вишенками бесстыдно обнажены. Клинг испытывал большое
искушение разбудить ее и расспросить про того "одного мужика", но в этот момент в
спальню вошел хозяин, выразительно прокашлялся, и Клинг побоялся, что его
заподозрят в изнасиловании или, по крайней мере, попытке сексуального
принуждения. Но назавтра, прежде чем уехать (Гасси таки осталась, как и грозилась),
Клинг потихоньку порасспрашивал людей и узнал, что блондиночку зовут Моника
Торп. В понедельник утром он позвонил в агентство Катлера, представился как муж
Огасты, сказал, что они хотят пригласить Монику на маленький семейный прием, и
получил ее телефон, которого не было в справочниках. Когда Клинг позвонил Монике
домой, Моника сказала, что она его не знает и не помнит, чтобы говорила что-то
насчет Огасты. И вообще, Огаста - совершенно замечательный человек, и они с ней
лучшие подруги. Клинг не успел вставить ни слова - она тут же бросила трубку. Он
тут же перезвонил.
- Слушай, мужик, отвянь, а? - сказала Моника. - Я понятия не имею, о чем ты
говоришь.
И снова бросила трубку.
- Вот так вот, - закончил Клинг.
- И все? - спросил Карелла. - Ты хочешь сказать, что...
- Я тебе рассказал все, что произошло.
- Да ничего не произошло! - сказал Карелла. - Какая-то дуреха ужралась в дым
и навешала тебе лапши на уши, а ты...
- Она говорила, что все время видит Огасту. С мужиками, Стив! С разными
мужиками! Особенно с одним, Стив!
- Ага. И ты ей поверил, да?
- Я уже не знаю, чему верить!
- Ас Огастой ты об этом говорил?
- Нет.
- А почему?
- А что мне делать? Взять и спросить, нет ли у нее любовника? А если она
ответит, что есть? И что тогда? Это жопа, Стив...
- Если бы я оказался в такой ситуации, я бы тут же спросил у Тедди...
- А что, если бы она сказала, что это правда?
- Мы бы с этим разобрались.
- Ну да, конечно.
- Именно так.
Клинг помолчал. На лице его блестели бисеринки пота. Казалось, он вот-вот
расплачется. Он достал из заднего кармана носовой платок и промокнул лоб. Втянул
воздух сквозь зубы и наконец спросил:
- Стив... а у вас с Тедди по-прежнему все в порядке?
- Да.
- Я имею в виду...
- Я знаю, что ты имеешь в виду.
- Я имею в виду в постели.
- И в постели тоже. И во всем прочем.
- Потому что... я... я, наверно, не поверил бы ни единому слову из того, что
наплела та девица, если бы я... если бы я и раньше не почувствовал неладное.
Понимаешь, Стив, в последнее время... наверно, с июня... мы... понимаешь, раньше
нас буквально тянуло друг к другу. Я приходил с работы, и она сразу на меня
набрасывалась. А в последнее время... - Он потряс головой и умолк.
Карелла ничего не сказал. Он смотрел вперед, на дорогу. Погудел пешеходу,
который собирался перейти дорогу на красный свет. Клинг снова потряс головой,
достал платок и еще раз промокнул лоб.
- Просто в последнее время... уже довольно давно... между нами ничего нет. В
смысле, все не так, как раньше. Когда-то мы не могли расстаться ни на минуту. А
теперь, даже когда мы занимаемся любовью, все так... холодно и пусто, Стив. Словно
она просто терпит меня. Понимаешь, о чем я? Просто... просто... просто ждет, когда
все это закончится. Жопа, Стив! - закончил он, уткнулся лицом в платок и начал
всхлипывать.
- Говори, говори, - сказал Карелла.
- Извини...
- Все в порядке, говори дальше.
- Такая жопа! - повторил Клинг, всхлипывая в платок.
- Тебе нужно обсудить это с ней, - сказал Карелла.
- Ага... - Клинг по-прежнему прятал лицо в платок. Он продолжал всхлипывать,
отвернувшись от Кареллы. Плечи его вздрагивали.
- Ты это сделаешь?
- Ага...
- Берт! Ты поговоришь с ней?
- Да. Поговорю.
- Ну, вот и хорошо.
- Ага, - сказал Клинг, шмыгнул носом, вытер глаза платком, снова шмыгнул
носом, сказал: "Спасибо" и опять уставился на дорогу.
Глава 2
Окрестности сильно переменились.
Он и не ожидал, что все останется по-прежнему, но перемена была разительной.
Он сошел с элеватора на Кеннон-роуд и спустился по лестнице на Довер-Плейнсавеню,
которую в те времена, когда он тут жил, звали попросту Авеню. Раньше это
был тихий райончик, населенный итальянцами, евреями, ирландцами и неграми, но по
дороге на Map иен-стрит он с мимолетной дрожью осознал, что все знакомые места
исчезли.
Там, где когда-то была итальянская "латтичини", теперь появилась пуэрториканская
"бодега". На месте кошерной мясной лавки обнаружилась бильярдная, за
распахнутыми дверьми которой виднелись кучки подростков-пуэрториканцев с
бильярдными киями. Вместо пиццерии на углу улицы Ярдли был бар с грилем, а
вместо кондитерской Гарри, куда он по воскресеньям водил ребят есть мороженое,
появился обувной магазин с огромной вывеской "Zapateria", и на месте выходящего на
улицу прилавка, с которого Гарри продавал взбитые сливки и гоголь-моголь, сверкала
большая витрина. "Ничего не осталось, - думал он. - Двое моих младшеньких
живут в Чикаго, с матерью Джози, а старшая дочь... Старшая дочь..."
Он вернулся сюда, чтобы найти свою дочь.
В последний раз он видел эти места, когда ему было двадцать семь лет. Совсем
молодой человек. Двадцать семь. А в ноябре ему будет сорок. Двенадцать лет своей
жизни он провел в тюрьме. Псу под хвост. Когда его посадили, Мойре было шесть
лет. В июне ей должно было исполниться восемнадцать. И за все эти годы он ее ни
разу не видел. Интересно, она его узнает? Он был высокий - в тюрьме Кастлвью
могут сделать с тобой все, что угодно, но вот росту убавлять пока не научились, - и
все еще крепкий благодаря занятиям в тюремном спортзале. Он не пропустил ни
одного занятия, если не считать месяца, который он провел в одиночке. Это за тот
удар, что стоил ему двух лишних лет за решеткой.
Его посадили за убийство первой степени, минимальный срок - двадцать лет,
максимальный - пожизненно. Это означало, что через десять лет его могли
отпустить на поруки. И отпустили бы, если бы этот Д'Аннунцио не прицепился к его
носу. Каждое утро Д'Аннунцио приветствовал его фразой: "Эй, Шнобель, как дела?"
или "Как поживаешь, Шнобелло?" Когда ты заперт в четырех стенах с человеком,
который тебя изводит только потому, что ему не нравится твой нос, рано или поздно
непременно сорвешься. Однажды вечером, когда Д'Аннунцио ляпнул насчет того, что
у всех мужиков с большими носами маленькие члены - это, кстати, и неправда:
наоборот, считается, что у кого нос большой, у того и член такой же, - он схватил со
стола вилку и ткнул Д'Аннунцио в рожу. Он ему всю рожу располосовал этой вилкой,
он бы этому сукину сыну и глаза выколол, если бы трое копов не свалили его на пол
дубинками. Он месяц просидел в одиночке, а потом узнал, что на поруки его не
отпустят. К обязательным десяти годам, которые он должен был отсидеть, добавили
еще два. Копы любят говорить: "Не нравится сидеть - не воруй". Он свой срок
отсидел - целых двенадцать лет, - и наконец его выпустили.
И теперь он хотел повидать дочь.
Была суббота, райончик мирно дремал под палящим полуденным солнцем. Он
дошел по Мариен-стрит до дома, в котором они жили: наполовину деревянный,
наполовину кирпичный домик на две семьи, обнесенный невысоким деревянным
заборчиком. Дом и заборчик раньше были покрашены в белый цвет. Новые хозяева
покрасили их в зеленый. На краю тротуара бок о бок стояли два почтовых ящика. На
одном было написано "Джонсон", на другом - "Гарсия". В большом палисаднике
сидел на корточках негр и выпалывал сорняки вокруг куста азалии. Галлоран постоял,
глядя на дом, погруженный в воспоминания, потом развернулся и пошел обратно на
авеню.
Он никогда не был пьяницей, даже до того, как начались все эти неприятности, а
пьянство - это единственный порок, к которому нельзя пристраститься в тюрьме. Но
адвокат ему сказал, что его дочь вернулась из Чикаго и живет где-то в этом районе. В
справочной Риверхеда Галлоран ее не нашел и решил, что лучше всего будет
поспрашивать в барах. Спросить, не знает ли кто-нибудь, где живет Мойра Галлоран.
Теперь здесь живут одни пуэрториканцы и черные, так что ирландку не заметить
трудно, верно? Ирландскую девушку, белокурую, с голубыми, как у ее матери, глазами
- о Господи, Джози, извини, я не хотел...
Он вошел в бар, который раньше был пиццерией. Раньше, когда он еще был на
свободе, здесь подавали роскошную пиццу. Они с Джози и ребятами всегда сюда
ходили. Там, в Кастлвью, он много думал о Джози. По ночам, лежа один в постели, он
все время думал о Джози. И даже потом, когда он нашел себе "петуха", который был
готов на все, лишь бы его не били, во время полового акта он думал о Джози. Только
о Джози. Он думал о Джози, он представлял себе Джози как наяву. Джози, которую он
убил топором.
Проигрыватель орал латиноамериканскую песню. Блин, кругом одни
латиноамериканцы! В Кастлвью их было больше, чем на всех сахарных плантациях,
вместе взятых! Стоявший за стойкой латинос мурлыкал себе под нос, подпевая
проигрывателю, и протирал стаканы, потряхивая головой в такт музыке. Посетителей
в баре не было. Галлоран сел на табурет рядом с баром и попросил пива. Бармену,
похоже, не понравилось, что ему помешали слушать его латиноамериканскую
музычку. Он хмуро поставил стакан, который протирал, и отправился наливать пиво.
- Спасибо, - сказал Галлоран.
Бармен что-то пробормотал по-испански.
- Вы сами здесь живете?
- А что? Вы из полиции?
"Смешно!" - подумал Галлоран. Он улыбнулся и покачал головой:
- Нет. Я не из полиции.
- Вы похожи на полицейского, - сказал бармен и пожал плечами.
- Меня зовут Джек Галлоран. Я ищу свою дочь.
- Дочь, говорите?
- Да, дочь.
- Галлоран, говорите? - Бармен пожал плечами. - Нет, Галлоранов у нас тут
нет. Дочь, говорите?
- Моя дочь. Белокурая девушка, восемнадцати лет. Мойра Галлоран.
- Нет, таких тут нет. Заплатите за пиво, пожалуйста.
- Я не коп, и она ни во что не ввязалась, - сказал Галлоран, доставая кошелек.
- Мне просто нужно ее найти, вот и все.
- Мне по фигу, ввязалась она во что-то, не ввязалась, и вообще, кто она такая, -
ответил бармен. - Я ее не знаю. С вас семьдесят пять центов.
Галлоран заплатил за пиво, которого он не пил, и снова вышел на авеню. На ту
сторону улицы, по которой он шел, падала тень от элеватора, и это было хорошо: она
хоть немного защищала от солнца. Ни ветерка, ни единого дуновения свежего
воздуха. Проклятая жара и духотища. Он обходил бары, расспрашивая, не знает ли кто
его дочь, Мойру Галлоран. И только в пятом баре ему наконец улыбнулась удача.
Бармен, как и все прочие бармены, был пуэрториканцем, с таким густым акцентом,
что его можно было резать мачете.
- Мойра Галлоран? - переспросил он. - Не, не знаю. Есть Мойра Джонсон.
- Джонсон?
- Джонсон, si. Высокая блондинка, такая, как вы говорит, восемнадцатьдевятнадцать
лет.
- Джонсон, говорите?
- Джонсон. Она замуж за Генри Джонсоном. Живут на Мариен-стрит. Вы знаете
Мариен?
- Бывал.
- Вот там, - сказал бармен.
Галлоран вспомнил почтовые ящики у дверей своего бывшего дома. На них было
написано "Джонсон" и "Гарсия". Неужели его дочь снова поселилась в их старом
доме? Его адвокат говорил ему, что дом продавался, но, Господи Иисусе, неужели его
купили Мойра с мужем? Может быть, они живут в той самой квартире, где жили они
двенадцать лет тому назад, на первом этаже, а квартирку наверху, поменьше, сдают
этому латиносу Гарсии - наверно, этот тот самый, который полол сорняки в
палисаднике. Некоторые из этих латиносов чернее любого африканского ниггера.
Галлоран уплатил за пиво и вышел на улицу. На улице стало еще жарче, и
Галлоран внезапно почувствовал, что обливается потом. Теперь, когда он был так
близок к тому, чтобы найти ее, когда это оказалось куда легче, чем он думал, он
внезапно вспотел и начал задыхаться. Когда он миновал знакомый поворот на
Мариен-стрит, сердце у него в груди отчаянно колотилось. Он прошел мимо десятка
девчонок-пуэрториканок, прыгающих через веревочку, и остановился перед домиком,
в котором он когда-то жил с Джози и ребятами, пока ему не пришлось ее убить. Тот
самый дом, который он семь лет делил с Джози. А теперь тут живет Мойра. Черный,
как ниггер, латинос, Гарсия, все еще полол сорняки перед домом.
- Эй! - окликнул его Галлоран.
Человек поднял голову.
- По-английски понимаешь? - спросил Галлоран.
- Это вы мне? - уточнил мужчина. На вид ему было лет двадцать с небольшим.
Худощавый парень в футболке и обрезанных по колено голубых джинсах. В правой
руке он держал тяпку.
- Да, вам, - сказал Галлоран. - Я ищу Мойру Джонсон. Вы ее знаете?
- Знаю, - сказал парень. - А что вы от нее хотите?
- Это моя дочь, - ответил Галлоран.
- Ах вот как... - сказал парень.
- Что значит "ах вот как"?
- Значит, вас все-таки выпустили?
- А вы кто такой, черт побери?
- Генри Джонсон, - ответил парень. - Муж Мойры. Лучше в вы пропали.
Мойра не желает иметь с вами ничего общего.
- Слушай, ты, педик! - начал Галлоран, отворяя калитку, но увидел, как
Джонсон стиснул тяпку, и остановился.
Когда сидишь в тюряге, приучаешься чуять, когда человеку можно дать в морду, а
когда его лучше не трогать. Это по глазам видно. Вот Д'Аннунцио следовало бы
понять это, когда он принялся в очередной раз прохаживаться насчет длинного носа.
Ему следовало бы заметить, как сузились глаза Галлорана, и понять, что сейчас его
рожу разделают на гамбургеры. Вот и сейчас в глазах этого ниггера (Мойра вышла
замуж за ниггера. Eго дочь вышла замуж за ниггера!) было нечто, говорившее
Галлорану, что сейчас парень опасен. Он остановился у калитки, попробовал
примирительно улыбнуться и сказал:
- Я приехал издалека, чтобы встретиться с нею, сынок.
- Я вам не "сынок"! - рявкнул Джонсон. - Я вам не сын, и она вам больше не
дочь.
- Я хотел бы ее повидать, - тихо сказал Галлоран.
- Ее нету дома. Убирайтесь, пока я не вызвал копов!
- Она моя дочь, и я хочу ее повидать, - ответил Галлоран ровным тоном. - Я
хочу видеть, какой она стала теперь, когда выросла. Я не уйду отсюда, пока не увижу
ее, я ждал двенадцать лет, чтобы ее увидеть, понял, ты?! И я ее увижу!.. С-сынок.
Должно быть, теперь у него был тот самый взгляд, который следовало бы
заметить Д'Аннунцио за миг до того, как вилка вонзилась ему в лицо. Тот самый
взгляд, который Галлоран видел у молодого Джонсона несколько минут тому назад.
Он видел, как разжалась рука, сжимавшая тяпку. Джонсон все понял правильно. Это
был ветеран уличных баталий - все ниггеры и Кастлвью знали в этом толк. Джонсон
был стреляный воробей, он жопой чуял, когда дело пахнет жареным, и не хотел
нарываться на человека, который не в себе.
- Ее действительно нету дома, - сказал Джонсон, но уже куда спокойнее.
- А когда она вернется? - спросил Галлоран.
- Она в магазин пошла, - сказал Джонсон.
- Это не ответ.
- В чем дело, Хэнк? - спросил сзади женский голос.
Галлоран обернулся.
Она стояла у самой калитки. Высокая стройная блондинка в босоножках, белых
брюках и помидорно-красной топ-маечке. Под мышками она держала два пакета из
оберточной бумаги, крепко прижимая их к груди. Галлоран даже на расстоянии сразу
увидел удивительно яркие голубые глаза. Какой-то миг ему казалось, что он видит
перед собой Джози, свою покойную жену. Он сказал себе, что вот эта красавица и есть
его дочь, его...
- Мойра?
Она, похоже, узнала его. Она помнит его, Господи, она его помнит! Некоторое
время она молча смотрела на него через заборчик, потом спросила:
- Что тебе здесь надо?
- Я пришел повидать тебя.
- Ну хорошо, ты меня видел.
- Мойра...
- Хэнк, скажи ему, пусть убирается отсюда.
- Мойра, я просто хотел поздороваться, только и всего.
- Ну, поздоровайся. И уходи.
- Я же тебе ничего не сделал! - жалобно сказал он и широко развел руками с
растопыренными пальцами.
- Ничего не сделал, говоришь? Ах ты, сукин сын! Ты убил мою мать! Убирайся!
- Она уже визжала. - Убирайся прочь, оставь меня в покое, убирайся, убирайся!!!
Он еще несколько мгновений смотрел на нее, потом опустил руки и молча вышел
в открытую калитку, и прошел мимо Мойры, которая стояла на тротуаре, дрожа от
ярости. Их глаза встретились - всего лишь на миг. Он тотчас отвел взгляд - такая
ненависть кипела в ее глазах, - и быстро пошел в сторону авеню.
В субботу, в начале четвертого, Клинг позвонил в медэкспертизу узнать, почему
до сих пор не пришли результаты вскрытия. Говорил с ним тот самый медик, который
приезжал осматривать место происшествия накануне. Звали его Джошуа Райт, и
первое, что он сказал:
- Вот жарища, а?
Клинг поморщился, пристроил поудобнее блокнот и приготовился записывать.
Карелла сидел за своим столом, рядом со шкафом с папками, и говорил по телефону с
аптекой "Эмброуз". До того он звонил по телефону Бонни Андерсон, уборщицы
Ньюменов, найденному в записной книжке, и узнал от ее брата, что Бонни
действительно с двенадцатого июля находится в Джорджии. Теперь он проверял
вторую зацепку. Окна кабинета были распахнуты настежь, но сквозь решетки не
просачивалось ни единого ветерка. В углу работал вентилятор, перемешивая
раскаленный воздух. Оба детектива сидели без пиджаков, с расстегнутыми
воротниками, оттянутыми галстуками и закатанными рукавами. Расположившийся
напротив Хэл Уиллис, которому нравилось считать себя щеголем, пришел на
дежурство в желтовато-коричневом летнем костюме и коричневом с золотом
шелковом галстуке, аккуратно подвязанном под воротничок. Он разговаривал с
владельцем ювелирного магазина в Стеме, который ограбили третий раз за месяц.
В эту субботу дежурили шесть детективов, но троих из них не было на месте. Арти
Браун поехал в центр, в здание уголовного суда, чтобы получить ордер на обыск дома
человека, подозреваемого в торговле краденым. Мейер Мейер и Коттон Хейз поехали
на Эйнсли-авеню, чтобы еще раз допросить ночного портье отеля, где четыре дня
назад в ванне одного из номеров была обнаружена молодая проститутка с
перерезанным горлом. В их округе с января по июль включительно было совершено
семьдесят пять убийств, что на шестьдесят процентов больше, чем в прошлом. Из
семидесяти пяти дел сорок было уже закрыто, еще одиннадцать близились к
завершению, а оставшиеся две дюжины были абсолютно безнадежны. Если так пойдет
и дальше, окажется, что детективы 87-го участка в этом году раскрыли только
восемьдесят процентов совершенных убийств. А это означает, что к декабрю двадцать
из ста убийц будут по-прежнему безнаказанно разгуливать на свободе. А если число
убийств еще и увеличится... ну, об этом никому в 87-м участке думать не хотелось.
- В данном случае определить время post mortem достаточно трудно, - сказал
Райт и тут же перевел медицинский термин, предполагая, что Клинг столь же
невежествен, как и большинство детективов, с которыми приходится иметь дело: -
То есть время, прошедшее с момента смерти.
- Ага, - сказал Клинг. - Но давайте начнем с причины смерти.
- Отравление барбитуратом, - сказал Райт. - Застой крови в сосудах мозга и
кишечника, отек легких, жидкая кровь в полостях сердца. В содержимом желудка
обнаружены остатки барбитурата, который удалось идентифицировать как секонал.
- Секонал, - повторил Клинг, записывая.
- Это быстродействующий барбитурат, который очень быстро всасывается.
- Насколько быстро?
- В течение нескольких минут после приема внутрь. Медицинская доза - двести
миллиграмм.
- А смертельная?
- От пяти до десяти грамм.
- Не можете ли вы определить, какую дозу принял покойный? - спросил Клинг,
желая показать, что он тоже разбирается в медицинской терминологии.
- Не представляется возможным. Но никак не меньше пяти грамм. Это будет
двадцать пять капсул.
- А как насчет того, когда именно он принял эти капсулы?
- Вот это-то я и имел в виду, - сказал Райт. - Когда говорил насчет времени
post mortem. Как я уже говорил, секонал всасывается в течение нескольких минут.
Передозировка должна была повлечь за собой быстрое наступление коматозного
состояния и смерть. Он сильно пил?
- А почему вы спрашиваете?
- Наши анализы на наличие алкоголя дали положительные результаты. Алкоголя
было достаточно, чтобы вызвать опьянение. Поскольку количество алкоголя
уменьшается в процессе разложения трупа, можно смело утверждать, что в момент
смерти покойный был более пьян, чем можно судить по проценту алкоголя,
обнаруженному на момент вскрытия.
- Его жена сообщила, что он был алкоголиком, - сказал Клинг.
- Это соответствует тому, что мы обнаружили. И не забывайте, что алкоголь
является депрессантом, и его влияние на центральную нервную систему совпадает с
токсическим действием секонала и усиливает его.
- Так когда же он умер?
- Видите ли, принимая во внимание жару, которая стояла в помещении... Вы
вообще представляете себе, как определяется время post mortem?
- Не очень, - признался Клинг. Он перестал писать и обратился в слух.
- Одним из основных факторов является понижение температуры тела. Но в
данных обстоятельствах, когда в комнате было сто два градуса, температура тела
скорее повысилась, чем понизилась, несмотря на то, что процесс rigor mortis
завершился полностью. Вы знаете, что такое rigor mortis?
- Н-ну, да... - неуверенно ответил Клинг.
- Посмертное окоченение мышц, - пояснил Райт.
- Да, конечно.
- Короче, говоря по-простому, у живого человека клеточная цитоплазма
щелочная, а после смерти она становится кислотной. Как правило, это происходит в
течение шести часов с момента смерти. За это время мышцы: лицевые, челюстные,
шейные, рук и ног, и корпуса - именно в этом порядке - окоченевают. Потом
кислотная среда снова заменяется щелочной. Обратный процесс происходит в
промежутке от двенадцати до сорока восьми часов с момента смерти, в результате
чего rigor исчезает. Но все снова упирается в температуру в квартире.
- Что вы имеете в виду? - спросил Клинг.
- От жары как rigor mortis, так и обратный процесс ускоряются.
- То есть вы хотите сказать...
- Я хочу сказать, что rigor нам тоже не поможет. Так же, как и процесс
разложения. Мы выделили гнилостные бактерии вида Clostridium welchii, которые
размножаются в теле вскоре после смерти, а также Escherichia coli и Proteus vulgaris...
Эй, вы все это записываете?
- Нет, - честно признался Клинг.
- И хорошо, потому что вам все это не надо. Все эти бактерии могут быть
обнаружены на ранних стадиях разложения. Но мы нашли также Micrococcus albus и
Bacillus mesentericus, которые, как правило, появляются только через несколько дней
после смерти. Другими словами, поскольку жара в помещении сильно ускорила
разложение, определить время смерти на основании этого фактора также невозможно.
- То есть вы хотите сказать, что установить, когда он умер, невозможно?
- Я хочу сказать, что утверждать что-то наверняка было бы рискованно. Весьма
сожалею. Это все из-за этой чертовой жары.
- Но дело действительно в смертельной дозе секонала? - спросил Клинг.
- Однозначно. Доза, превышающая пять грамм.
- Около двадцати пяти капсул.
- Или даже больше, - подтвердил Райт.
- Ну, спасибо вам, - сказал Клинг. - Пришлите, пожалуйста, письменное
заключение.
- Ладно, - сказал Райт и повесил трубку. Клинг тоже повесил трубку и взглянул
на свои записи. Обвел слово "секонал", взял блокнот и подошел к Карелле, который
как раз заканчивал свой разговор.
- Ну что? - спросил Карелла.
- Секонал. Доза, превышающая пять грамм.
- А сколько это будет в капсулах? - тотчас же спросил Карелла.
- Двадцать пять штук.
- Сходится.
- В смысле?
- Я только что говорил с мистером Ральфом Эмброузом, владельцем аптеки
"Эмброуз" на Джексон-Серкл. Спросил, сколько капсул секонала было в пузырьке,
который он продал миссис Ньюмен двадцать девятого июля. Он проверил по своим
записям и сказал, что там была месячная норма - тридцать капсул.
- Наверно, она запаслась на дорогу в Калифорнию, - предположил Клинг.
- Тогда почему же она оставила пузырек дома?
- Хороший вопрос. Надо будет у нее спросить.
- Ага, - кивнул Карелла.
- В пузырьке оставалась только одна, - сказал Клинг.
- Только одна. Ну, предположим, она принимала по капсуле каждый вечер, с
двадцать девятого июля по первое августа, когда она улетела в Калифорнию. Это
будет три капсулы, верно? В июле ведь тридцать один день?
- Верно, три капсулы, - сказал Клинг.
- Плюс одна, оставшаяся в бутылочке - итого четыре.
- Значит, он проглотил двадцать шесть.
- На одну больше, чем было нужно, чтобы его убить.
Оба помолчали.
- Она говорила, что он казался угнетенным, когда с ней разговаривал, - сказал
Клинг.
- Да, но предсмертной записки он не оставил, - возразил Карелла.
- Не все же самоубийцы оставляют записки.
- Не все. Что там медик сказал насчет времени смерти?
- Они ничего не могут сказать, Стив. Жара работает против нас.
- Интересно, зачем этот мужик отключил кондиционер? - спросил Карелла. -
Это лето - самое жаркое за последние десять лет...
- Человеку, который собирается покончить жизнь самоубийством, все равно,
холодно в комнате или жарко, - заметил Клинг.
...Поділитися у соцмережах