Жанр: Электронное издание

precinct35

сторінка №2

а
нуждается в новой порции. Блондиночка ловко взяла полный бокал мартини с
подноса, протянутого официантом, отхлебнула сразу полбокала и, нанося последний
удар, сказала:
- Особенно с одним.
На этот раз Клинг успел вставить:
- Что вы имеете в виду?
- То есть? - спросила блондиночка, подмигивая ему.
- Расскажите, - попросил Клинг. Сердце у него бешено колотилось.
- Да спроси у самой Огасты, ты ведь ею так интересуешься! - сказала
блондиночка.
- Вы... ты хочешь сказать, что она с кем-то встречается?
- Да какая разница? Слушай, пошли со мной, а? Фейерверки эти надоели до
смерти. Пошли, найдем местечко, где можно уединиться...
- Нет, расскажи мне об Огасте.
- Ой, да ну ее на... эту Огасту! - сказала блондиночка, вытащила ноги из-под
задницы и, пошатываясь, поднялась.
- И тебя туда же! - добавила она, тряхнула головой и, спотыкаясь, ушла в дом
через широкую стеклянную дверь, выходящую на террасу.
В последний раз, когда он ее видел в ту ночь, блондиночка спала, свернувшись
клубочком, на кровати в хозяйской спальне. Блузка ее была расстегнута до пояса, обе
груди с сосками-вишенками бесстыдно обнажены. Клинг испытывал большое
искушение разбудить ее и расспросить про того "одного мужика", но в этот момент в
спальню вошел хозяин, выразительно прокашлялся, и Клинг побоялся, что его
заподозрят в изнасиловании или, по крайней мере, попытке сексуального
принуждения. Но назавтра, прежде чем уехать (Гасси таки осталась, как и грозилась),
Клинг потихоньку порасспрашивал людей и узнал, что блондиночку зовут Моника
Торп. В понедельник утром он позвонил в агентство Катлера, представился как муж
Огасты, сказал, что они хотят пригласить Монику на маленький семейный прием, и
получил ее телефон, которого не было в справочниках. Когда Клинг позвонил Монике
домой, Моника сказала, что она его не знает и не помнит, чтобы говорила что-то
насчет Огасты. И вообще, Огаста - совершенно замечательный человек, и они с ней
лучшие подруги. Клинг не успел вставить ни слова - она тут же бросила трубку. Он
тут же перезвонил.
- Слушай, мужик, отвянь, а? - сказала Моника. - Я понятия не имею, о чем ты
говоришь.
И снова бросила трубку.
- Вот так вот, - закончил Клинг.
- И все? - спросил Карелла. - Ты хочешь сказать, что...
- Я тебе рассказал все, что произошло.
- Да ничего не произошло! - сказал Карелла. - Какая-то дуреха ужралась в дым
и навешала тебе лапши на уши, а ты...
- Она говорила, что все время видит Огасту. С мужиками, Стив! С разными
мужиками! Особенно с одним, Стив!
- Ага. И ты ей поверил, да?
- Я уже не знаю, чему верить!
- Ас Огастой ты об этом говорил?
- Нет.
- А почему?
- А что мне делать? Взять и спросить, нет ли у нее любовника? А если она
ответит, что есть? И что тогда? Это жопа, Стив...
- Если бы я оказался в такой ситуации, я бы тут же спросил у Тедди...
- А что, если бы она сказала, что это правда?
- Мы бы с этим разобрались.
- Ну да, конечно.
- Именно так.
Клинг помолчал. На лице его блестели бисеринки пота. Казалось, он вот-вот
расплачется. Он достал из заднего кармана носовой платок и промокнул лоб. Втянул
воздух сквозь зубы и наконец спросил:
- Стив... а у вас с Тедди по-прежнему все в порядке?
- Да.
- Я имею в виду...
- Я знаю, что ты имеешь в виду.
- Я имею в виду в постели.
- И в постели тоже. И во всем прочем.
- Потому что... я... я, наверно, не поверил бы ни единому слову из того, что
наплела та девица, если бы я... если бы я и раньше не почувствовал неладное.
Понимаешь, Стив, в последнее время... наверно, с июня... мы... понимаешь, раньше
нас буквально тянуло друг к другу. Я приходил с работы, и она сразу на меня
набрасывалась. А в последнее время... - Он потряс головой и умолк.
Карелла ничего не сказал. Он смотрел вперед, на дорогу. Погудел пешеходу,
который собирался перейти дорогу на красный свет. Клинг снова потряс головой,
достал платок и еще раз промокнул лоб.
- Просто в последнее время... уже довольно давно... между нами ничего нет. В
смысле, все не так, как раньше. Когда-то мы не могли расстаться ни на минуту. А
теперь, даже когда мы занимаемся любовью, все так... холодно и пусто, Стив. Словно
она просто терпит меня. Понимаешь, о чем я? Просто... просто... просто ждет, когда
все это закончится. Жопа, Стив! - закончил он, уткнулся лицом в платок и начал
всхлипывать.

- Говори, говори, - сказал Карелла.
- Извини...
- Все в порядке, говори дальше.
- Такая жопа! - повторил Клинг, всхлипывая в платок.
- Тебе нужно обсудить это с ней, - сказал Карелла.
- Ага... - Клинг по-прежнему прятал лицо в платок. Он продолжал всхлипывать,
отвернувшись от Кареллы. Плечи его вздрагивали.
- Ты это сделаешь?
- Ага...
- Берт! Ты поговоришь с ней?
- Да. Поговорю.
- Ну, вот и хорошо.
- Ага, - сказал Клинг, шмыгнул носом, вытер глаза платком, снова шмыгнул
носом, сказал: "Спасибо" и опять уставился на дорогу.


Глава 2


Окрестности сильно переменились.
Он и не ожидал, что все останется по-прежнему, но перемена была разительной.
Он сошел с элеватора на Кеннон-роуд и спустился по лестнице на Довер-Плейнсавеню,
которую в те времена, когда он тут жил, звали попросту Авеню. Раньше это
был тихий райончик, населенный итальянцами, евреями, ирландцами и неграми, но по
дороге на Map иен-стрит он с мимолетной дрожью осознал, что все знакомые места
исчезли.
Там, где когда-то была итальянская "латтичини", теперь появилась пуэрториканская
"бодега". На месте кошерной мясной лавки обнаружилась бильярдная, за
распахнутыми дверьми которой виднелись кучки подростков-пуэрториканцев с
бильярдными киями. Вместо пиццерии на углу улицы Ярдли был бар с грилем, а
вместо кондитерской Гарри, куда он по воскресеньям водил ребят есть мороженое,
появился обувной магазин с огромной вывеской "Zapateria", и на месте выходящего на
улицу прилавка, с которого Гарри продавал взбитые сливки и гоголь-моголь, сверкала
большая витрина. "Ничего не осталось, - думал он. - Двое моих младшеньких
живут в Чикаго, с матерью Джози, а старшая дочь... Старшая дочь..."
Он вернулся сюда, чтобы найти свою дочь.
В последний раз он видел эти места, когда ему было двадцать семь лет. Совсем
молодой человек. Двадцать семь. А в ноябре ему будет сорок. Двенадцать лет своей
жизни он провел в тюрьме. Псу под хвост. Когда его посадили, Мойре было шесть
лет. В июне ей должно было исполниться восемнадцать. И за все эти годы он ее ни
разу не видел. Интересно, она его узнает? Он был высокий - в тюрьме Кастлвью
могут сделать с тобой все, что угодно, но вот росту убавлять пока не научились, - и
все еще крепкий благодаря занятиям в тюремном спортзале. Он не пропустил ни
одного занятия, если не считать месяца, который он провел в одиночке. Это за тот
удар, что стоил ему двух лишних лет за решеткой.
Его посадили за убийство первой степени, минимальный срок - двадцать лет,
максимальный - пожизненно. Это означало, что через десять лет его могли
отпустить на поруки. И отпустили бы, если бы этот Д'Аннунцио не прицепился к его
носу. Каждое утро Д'Аннунцио приветствовал его фразой: "Эй, Шнобель, как дела?"
или "Как поживаешь, Шнобелло?" Когда ты заперт в четырех стенах с человеком,
который тебя изводит только потому, что ему не нравится твой нос, рано или поздно
непременно сорвешься. Однажды вечером, когда Д'Аннунцио ляпнул насчет того, что
у всех мужиков с большими носами маленькие члены - это, кстати, и неправда:
наоборот, считается, что у кого нос большой, у того и член такой же, - он схватил со
стола вилку и ткнул Д'Аннунцио в рожу. Он ему всю рожу располосовал этой вилкой,
он бы этому сукину сыну и глаза выколол, если бы трое копов не свалили его на пол
дубинками. Он месяц просидел в одиночке, а потом узнал, что на поруки его не
отпустят. К обязательным десяти годам, которые он должен был отсидеть, добавили
еще два. Копы любят говорить: "Не нравится сидеть - не воруй". Он свой срок
отсидел - целых двенадцать лет, - и наконец его выпустили.
И теперь он хотел повидать дочь.
Была суббота, райончик мирно дремал под палящим полуденным солнцем. Он
дошел по Мариен-стрит до дома, в котором они жили: наполовину деревянный,
наполовину кирпичный домик на две семьи, обнесенный невысоким деревянным
заборчиком. Дом и заборчик раньше были покрашены в белый цвет. Новые хозяева
покрасили их в зеленый. На краю тротуара бок о бок стояли два почтовых ящика. На
одном было написано "Джонсон", на другом - "Гарсия". В большом палисаднике
сидел на корточках негр и выпалывал сорняки вокруг куста азалии. Галлоран постоял,
глядя на дом, погруженный в воспоминания, потом развернулся и пошел обратно на
авеню.
Он никогда не был пьяницей, даже до того, как начались все эти неприятности, а
пьянство - это единственный порок, к которому нельзя пристраститься в тюрьме. Но
адвокат ему сказал, что его дочь вернулась из Чикаго и живет где-то в этом районе. В
справочной Риверхеда Галлоран ее не нашел и решил, что лучше всего будет
поспрашивать в барах. Спросить, не знает ли кто-нибудь, где живет Мойра Галлоран.
Теперь здесь живут одни пуэрториканцы и черные, так что ирландку не заметить
трудно, верно? Ирландскую девушку, белокурую, с голубыми, как у ее матери, глазами
- о Господи, Джози, извини, я не хотел...

Он вошел в бар, который раньше был пиццерией. Раньше, когда он еще был на
свободе, здесь подавали роскошную пиццу. Они с Джози и ребятами всегда сюда
ходили. Там, в Кастлвью, он много думал о Джози. По ночам, лежа один в постели, он
все время думал о Джози. И даже потом, когда он нашел себе "петуха", который был
готов на все, лишь бы его не били, во время полового акта он думал о Джози. Только
о Джози. Он думал о Джози, он представлял себе Джози как наяву. Джози, которую он
убил топором.
Проигрыватель орал латиноамериканскую песню. Блин, кругом одни
латиноамериканцы! В Кастлвью их было больше, чем на всех сахарных плантациях,
вместе взятых! Стоявший за стойкой латинос мурлыкал себе под нос, подпевая
проигрывателю, и протирал стаканы, потряхивая головой в такт музыке. Посетителей
в баре не было. Галлоран сел на табурет рядом с баром и попросил пива. Бармену,
похоже, не понравилось, что ему помешали слушать его латиноамериканскую
музычку. Он хмуро поставил стакан, который протирал, и отправился наливать пиво.
- Спасибо, - сказал Галлоран.
Бармен что-то пробормотал по-испански.
- Вы сами здесь живете?
- А что? Вы из полиции?
"Смешно!" - подумал Галлоран. Он улыбнулся и покачал головой:
- Нет. Я не из полиции.
- Вы похожи на полицейского, - сказал бармен и пожал плечами.
- Меня зовут Джек Галлоран. Я ищу свою дочь.
- Дочь, говорите?
- Да, дочь.
- Галлоран, говорите? - Бармен пожал плечами. - Нет, Галлоранов у нас тут
нет. Дочь, говорите?
- Моя дочь. Белокурая девушка, восемнадцати лет. Мойра Галлоран.
- Нет, таких тут нет. Заплатите за пиво, пожалуйста.
- Я не коп, и она ни во что не ввязалась, - сказал Галлоран, доставая кошелек.
- Мне просто нужно ее найти, вот и все.
- Мне по фигу, ввязалась она во что-то, не ввязалась, и вообще, кто она такая, -
ответил бармен. - Я ее не знаю. С вас семьдесят пять центов.
Галлоран заплатил за пиво, которого он не пил, и снова вышел на авеню. На ту
сторону улицы, по которой он шел, падала тень от элеватора, и это было хорошо: она
хоть немного защищала от солнца. Ни ветерка, ни единого дуновения свежего
воздуха. Проклятая жара и духотища. Он обходил бары, расспрашивая, не знает ли кто
его дочь, Мойру Галлоран. И только в пятом баре ему наконец улыбнулась удача.
Бармен, как и все прочие бармены, был пуэрториканцем, с таким густым акцентом,
что его можно было резать мачете.
- Мойра Галлоран? - переспросил он. - Не, не знаю. Есть Мойра Джонсон.
- Джонсон?
- Джонсон, si. Высокая блондинка, такая, как вы говорит, восемнадцатьдевятнадцать
лет.
- Джонсон, говорите?
- Джонсон. Она замуж за Генри Джонсоном. Живут на Мариен-стрит. Вы знаете
Мариен?
- Бывал.
- Вот там, - сказал бармен.
Галлоран вспомнил почтовые ящики у дверей своего бывшего дома. На них было
написано "Джонсон" и "Гарсия". Неужели его дочь снова поселилась в их старом
доме? Его адвокат говорил ему, что дом продавался, но, Господи Иисусе, неужели его
купили Мойра с мужем? Может быть, они живут в той самой квартире, где жили они
двенадцать лет тому назад, на первом этаже, а квартирку наверху, поменьше, сдают
этому латиносу Гарсии - наверно, этот тот самый, который полол сорняки в
палисаднике. Некоторые из этих латиносов чернее любого африканского ниггера.
Галлоран уплатил за пиво и вышел на улицу. На улице стало еще жарче, и
Галлоран внезапно почувствовал, что обливается потом. Теперь, когда он был так
близок к тому, чтобы найти ее, когда это оказалось куда легче, чем он думал, он
внезапно вспотел и начал задыхаться. Когда он миновал знакомый поворот на
Мариен-стрит, сердце у него в груди отчаянно колотилось. Он прошел мимо десятка
девчонок-пуэрториканок, прыгающих через веревочку, и остановился перед домиком,
в котором он когда-то жил с Джози и ребятами, пока ему не пришлось ее убить. Тот
самый дом, который он семь лет делил с Джози. А теперь тут живет Мойра. Черный,
как ниггер, латинос, Гарсия, все еще полол сорняки перед домом.
- Эй! - окликнул его Галлоран.
Человек поднял голову.
- По-английски понимаешь? - спросил Галлоран.
- Это вы мне? - уточнил мужчина. На вид ему было лет двадцать с небольшим.
Худощавый парень в футболке и обрезанных по колено голубых джинсах. В правой
руке он держал тяпку.
- Да, вам, - сказал Галлоран. - Я ищу Мойру Джонсон. Вы ее знаете?
- Знаю, - сказал парень. - А что вы от нее хотите?
- Это моя дочь, - ответил Галлоран.
- Ах вот как... - сказал парень.
- Что значит "ах вот как"?

- Значит, вас все-таки выпустили?
- А вы кто такой, черт побери?
- Генри Джонсон, - ответил парень. - Муж Мойры. Лучше в вы пропали.
Мойра не желает иметь с вами ничего общего.
- Слушай, ты, педик! - начал Галлоран, отворяя калитку, но увидел, как
Джонсон стиснул тяпку, и остановился.
Когда сидишь в тюряге, приучаешься чуять, когда человеку можно дать в морду, а
когда его лучше не трогать. Это по глазам видно. Вот Д'Аннунцио следовало бы
понять это, когда он принялся в очередной раз прохаживаться насчет длинного носа.
Ему следовало бы заметить, как сузились глаза Галлорана, и понять, что сейчас его
рожу разделают на гамбургеры. Вот и сейчас в глазах этого ниггера (Мойра вышла
замуж за ниггера. Eго дочь вышла замуж за ниггера!) было нечто, говорившее
Галлорану, что сейчас парень опасен. Он остановился у калитки, попробовал
примирительно улыбнуться и сказал:
- Я приехал издалека, чтобы встретиться с нею, сынок.
- Я вам не "сынок"! - рявкнул Джонсон. - Я вам не сын, и она вам больше не
дочь.
- Я хотел бы ее повидать, - тихо сказал Галлоран.
- Ее нету дома. Убирайтесь, пока я не вызвал копов!
- Она моя дочь, и я хочу ее повидать, - ответил Галлоран ровным тоном. - Я
хочу видеть, какой она стала теперь, когда выросла. Я не уйду отсюда, пока не увижу
ее, я ждал двенадцать лет, чтобы ее увидеть, понял, ты?! И я ее увижу!.. С-сынок.
Должно быть, теперь у него был тот самый взгляд, который следовало бы
заметить Д'Аннунцио за миг до того, как вилка вонзилась ему в лицо. Тот самый
взгляд, который Галлоран видел у молодого Джонсона несколько минут тому назад.
Он видел, как разжалась рука, сжимавшая тяпку. Джонсон все понял правильно. Это
был ветеран уличных баталий - все ниггеры и Кастлвью знали в этом толк. Джонсон
был стреляный воробей, он жопой чуял, когда дело пахнет жареным, и не хотел
нарываться на человека, который не в себе.
- Ее действительно нету дома, - сказал Джонсон, но уже куда спокойнее.
- А когда она вернется? - спросил Галлоран.
- Она в магазин пошла, - сказал Джонсон.
- Это не ответ.
- В чем дело, Хэнк? - спросил сзади женский голос.
Галлоран обернулся.
Она стояла у самой калитки. Высокая стройная блондинка в босоножках, белых
брюках и помидорно-красной топ-маечке. Под мышками она держала два пакета из
оберточной бумаги, крепко прижимая их к груди. Галлоран даже на расстоянии сразу
увидел удивительно яркие голубые глаза. Какой-то миг ему казалось, что он видит
перед собой Джози, свою покойную жену. Он сказал себе, что вот эта красавица и есть
его дочь, его...
- Мойра?
Она, похоже, узнала его. Она помнит его, Господи, она его помнит! Некоторое
время она молча смотрела на него через заборчик, потом спросила:
- Что тебе здесь надо?
- Я пришел повидать тебя.
- Ну хорошо, ты меня видел.
- Мойра...
- Хэнк, скажи ему, пусть убирается отсюда.
- Мойра, я просто хотел поздороваться, только и всего.
- Ну, поздоровайся. И уходи.
- Я же тебе ничего не сделал! - жалобно сказал он и широко развел руками с
растопыренными пальцами.
- Ничего не сделал, говоришь? Ах ты, сукин сын! Ты убил мою мать! Убирайся!
- Она уже визжала. - Убирайся прочь, оставь меня в покое, убирайся, убирайся!!!
Он еще несколько мгновений смотрел на нее, потом опустил руки и молча вышел
в открытую калитку, и прошел мимо Мойры, которая стояла на тротуаре, дрожа от
ярости. Их глаза встретились - всего лишь на миг. Он тотчас отвел взгляд - такая
ненависть кипела в ее глазах, - и быстро пошел в сторону авеню.


В субботу, в начале четвертого, Клинг позвонил в медэкспертизу узнать, почему
до сих пор не пришли результаты вскрытия. Говорил с ним тот самый медик, который
приезжал осматривать место происшествия накануне. Звали его Джошуа Райт, и
первое, что он сказал:
- Вот жарища, а?
Клинг поморщился, пристроил поудобнее блокнот и приготовился записывать.
Карелла сидел за своим столом, рядом со шкафом с папками, и говорил по телефону с
аптекой "Эмброуз". До того он звонил по телефону Бонни Андерсон, уборщицы
Ньюменов, найденному в записной книжке, и узнал от ее брата, что Бонни
действительно с двенадцатого июля находится в Джорджии. Теперь он проверял
вторую зацепку. Окна кабинета были распахнуты настежь, но сквозь решетки не
просачивалось ни единого ветерка. В углу работал вентилятор, перемешивая
раскаленный воздух. Оба детектива сидели без пиджаков, с расстегнутыми
воротниками, оттянутыми галстуками и закатанными рукавами. Расположившийся
напротив Хэл Уиллис, которому нравилось считать себя щеголем, пришел на
дежурство в желтовато-коричневом летнем костюме и коричневом с золотом
шелковом галстуке, аккуратно подвязанном под воротничок. Он разговаривал с
владельцем ювелирного магазина в Стеме, который ограбили третий раз за месяц.

В эту субботу дежурили шесть детективов, но троих из них не было на месте. Арти
Браун поехал в центр, в здание уголовного суда, чтобы получить ордер на обыск дома
человека, подозреваемого в торговле краденым. Мейер Мейер и Коттон Хейз поехали
на Эйнсли-авеню, чтобы еще раз допросить ночного портье отеля, где четыре дня
назад в ванне одного из номеров была обнаружена молодая проститутка с
перерезанным горлом. В их округе с января по июль включительно было совершено
семьдесят пять убийств, что на шестьдесят процентов больше, чем в прошлом. Из
семидесяти пяти дел сорок было уже закрыто, еще одиннадцать близились к
завершению, а оставшиеся две дюжины были абсолютно безнадежны. Если так пойдет
и дальше, окажется, что детективы 87-го участка в этом году раскрыли только
восемьдесят процентов совершенных убийств. А это означает, что к декабрю двадцать
из ста убийц будут по-прежнему безнаказанно разгуливать на свободе. А если число
убийств еще и увеличится... ну, об этом никому в 87-м участке думать не хотелось.
- В данном случае определить время post mortem достаточно трудно, - сказал
Райт и тут же перевел медицинский термин, предполагая, что Клинг столь же
невежествен, как и большинство детективов, с которыми приходится иметь дело: -
То есть время, прошедшее с момента смерти.
- Ага, - сказал Клинг. - Но давайте начнем с причины смерти.
- Отравление барбитуратом, - сказал Райт. - Застой крови в сосудах мозга и
кишечника, отек легких, жидкая кровь в полостях сердца. В содержимом желудка
обнаружены остатки барбитурата, который удалось идентифицировать как секонал.
- Секонал, - повторил Клинг, записывая.
- Это быстродействующий барбитурат, который очень быстро всасывается.
- Насколько быстро?
- В течение нескольких минут после приема внутрь. Медицинская доза - двести
миллиграмм.
- А смертельная?
- От пяти до десяти грамм.
- Не можете ли вы определить, какую дозу принял покойный? - спросил Клинг,
желая показать, что он тоже разбирается в медицинской терминологии.
- Не представляется возможным. Но никак не меньше пяти грамм. Это будет
двадцать пять капсул.
- А как насчет того, когда именно он принял эти капсулы?
- Вот это-то я и имел в виду, - сказал Райт. - Когда говорил насчет времени
post mortem. Как я уже говорил, секонал всасывается в течение нескольких минут.
Передозировка должна была повлечь за собой быстрое наступление коматозного
состояния и смерть. Он сильно пил?
- А почему вы спрашиваете?
- Наши анализы на наличие алкоголя дали положительные результаты. Алкоголя
было достаточно, чтобы вызвать опьянение. Поскольку количество алкоголя
уменьшается в процессе разложения трупа, можно смело утверждать, что в момент
смерти покойный был более пьян, чем можно судить по проценту алкоголя,
обнаруженному на момент вскрытия.
- Его жена сообщила, что он был алкоголиком, - сказал Клинг.
- Это соответствует тому, что мы обнаружили. И не забывайте, что алкоголь
является депрессантом, и его влияние на центральную нервную систему совпадает с
токсическим действием секонала и усиливает его.
- Так когда же он умер?
- Видите ли, принимая во внимание жару, которая стояла в помещении... Вы
вообще представляете себе, как определяется время post mortem?
- Не очень, - признался Клинг. Он перестал писать и обратился в слух.
- Одним из основных факторов является понижение температуры тела. Но в
данных обстоятельствах, когда в комнате было сто два градуса, температура тела
скорее повысилась, чем понизилась, несмотря на то, что процесс rigor mortis
завершился полностью. Вы знаете, что такое rigor mortis?
- Н-ну, да... - неуверенно ответил Клинг.
- Посмертное окоченение мышц, - пояснил Райт.
- Да, конечно.
- Короче, говоря по-простому, у живого человека клеточная цитоплазма
щелочная, а после смерти она становится кислотной. Как правило, это происходит в
течение шести часов с момента смерти. За это время мышцы: лицевые, челюстные,
шейные, рук и ног, и корпуса - именно в этом порядке - окоченевают. Потом
кислотная среда снова заменяется щелочной. Обратный процесс происходит в
промежутке от двенадцати до сорока восьми часов с момента смерти, в результате
чего rigor исчезает. Но все снова упирается в температуру в квартире.
- Что вы имеете в виду? - спросил Клинг.
- От жары как rigor mortis, так и обратный процесс ускоряются.
- То есть вы хотите сказать...
- Я хочу сказать, что rigor нам тоже не поможет. Так же, как и процесс
разложения. Мы выделили гнилостные бактерии вида Clostridium welchii, которые
размножаются в теле вскоре после смерти, а также Escherichia coli и Proteus vulgaris...
Эй, вы все это записываете?
- Нет, - честно признался Клинг.
- И хорошо, потому что вам все это не надо. Все эти бактерии могут быть
обнаружены на ранних стадиях разложения. Но мы нашли также Micrococcus albus и
Bacillus mesentericus, которые, как правило, появляются только через несколько дней
после смерти. Другими словами, поскольку жара в помещении сильно ускорила
разложение, определить время смерти на основании этого фактора также невозможно.

- То есть вы хотите сказать, что установить, когда он умер, невозможно?
- Я хочу сказать, что утверждать что-то наверняка было бы рискованно. Весьма
сожалею. Это все из-за этой чертовой жары.
- Но дело действительно в смертельной дозе секонала? - спросил Клинг.
- Однозначно. Доза, превышающая пять грамм.
- Около двадцати пяти капсул.
- Или даже больше, - подтвердил Райт.
- Ну, спасибо вам, - сказал Клинг. - Пришлите, пожалуйста, письменное
заключение.
- Ладно, - сказал Райт и повесил трубку. Клинг тоже повесил трубку и взглянул
на свои записи. Обвел слово "секонал", взял блокнот и подошел к Карелле, который
как раз заканчивал свой разговор.
- Ну что? - спросил Карелла.
- Секонал. Доза, превышающая пять грамм.
- А сколько это будет в капсулах? - тотчас же спросил Карелла.
- Двадцать пять штук.
- Сходится.
- В смысле?
- Я только что говорил с мистером Ральфом Эмброузом, владельцем аптеки
"Эмброуз" на Джексон-Серкл. Спросил, сколько капсул секонала было в пузырьке,
который он продал миссис Ньюмен двадцать девятого июля. Он проверил по своим
записям и сказал, что там была месячная норма - тридцать капсул.
- Наверно, она запаслась на дорогу в Калифорнию, - предположил Клинг.
- Тогда почему же она оставила пузырек дома?
- Хороший вопрос. Надо будет у нее спросить.
- Ага, - кивнул Карелла.
- В пузырьке оставалась только одна, - сказал Клинг.
- Только одна. Ну, предположим, она принимала по капсуле каждый вечер, с
двадцать девятого июля по первое августа, когда она улетела в Калифорнию. Это
будет три капсулы, верно? В июле ведь тридцать один день?
- Верно, три капсулы, - сказал Клинг.
- Плюс одна, оставшаяся в бутылочке - итого четыре.
- Значит, он проглотил двадцать шесть.
- На одну больше, чем было нужно, чтобы его убить.
Оба помолчали.
- Она говорила, что он казался угнетенным, когда с ней разговаривал, - сказал
Клинг.
- Да, но предсмертной записки он не оставил, - возразил Карелла.
- Не все же самоубийцы оставляют записки.
- Не все. Что там медик сказал насчет времени смерти?
- Они ничего не могут сказать, Стив. Жара работает против нас.
- Интересно, зачем этот мужик отключил кондиционер? - спросил Карелла. -
Это лето - самое жаркое за последние десять лет...
- Человеку, который собирается покончить жизнь самоубийством, все равно,
холодно в комнате или жарко, - заметил Клинг.

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.