Жанр: Электронное издание
podushkin
... ступай отсюдова во двор ссать. Нечего из подъезда сортир
делать!
- Я греюсь.
- Брехун, - выплюнула милая старушка, - навонял тут.
Ее толстое, помятое лицо излучало гнев, маленькие глазки злобно
поблескивали из-под набрякших век. Я оторвался от батареи и пошел вверх. Сначала
заглянул к Лене, которая первого января в такой мороз явно сидит дома.
Дверь без всяких вопросов распахнула девочка лет двенадцати. Лениво двигая
челюстями, она, обдав меня запахом мятной жвачки, поинтересовалась:
- Что надо?
- Можете позвать Лену?
- Маманька на работе.
- Ужасно, - совершенно искренно возмутился я, - в такой жуткий холод
торгует на улице.
- Жрать-то завсегда охота, - философски пояснила девчонка, - мамашке
семьдесят рублей в день дают, не выйдет на точку - ни фига не получит! Да вы,
дяденька, ступайте за угол, она там кукует.
- До которого часа?
- В восемь свернется.
Я вздрогнул. Стоять на пронизывающем ветру десять часов, не имея
возможности нормально поесть и согреться, получая за каторжный труд семьдесят
рублей? Ей-богу, мне здорово повезло в жизни.
- Не подскажете, Евдокия Петровна в какой квартире живет?
- Жаба? Прямо под нашей, - ответила отроковица и с треском захлопнула
дверь.
Я пошел по ступенькам к той, кого Катя и дочь Лены называли жабой.
Глава 7
Надо сказать, что Евдокия. Петровна и впрямь напоминала лягушку. У неё
были слегка выпученные глаза и большой рот, сходство довершал темно-зеленый
халат, в который куталась бабушка. Скорей всего, у неё проблемы со щитовидкой, я
бы на месте родственников старухи сводил её к эндокринологу.
- Тебе чего, милок? - весьма приветливо осведомилась Евдокия Петровна. -
Чем торгуешь? Внезапно я ляпнул:
- Милиция, разрешите войти?
- Конечно, - засуетилась хозяйка, - скидавай ботинки, держи тапки. Экая у
тебя куртенка жидкая, прямо на рыбьем меху; платят небось мало, хорошую вещь не
купить. Замерз, поди, хочешь чайку с мороза?
Я влез в засаленные шлепанцы и с благодарностью ответил:
- С удовольствием.
Бабулька препроводила меня на кухню, капнула в огромную чашку заварки,
щедро долила кипятку и, поставив перед мной светло-желтую жидкость, велела:
- Клади сахар, не стесняйся.
Я обхватил кружку озябшими ладонями. Я пью всегда очень крепкий чай, почти
черный, на худой конец красно-коричневый. К такому, который сейчас радушно
предлагает Евдокия Петровна, не притронулся бы ни за что, но он был горячий, а я
заледенел до самого желудка. Глотнув пахнущее веником пойло, я строго спросил:
- Можете рассказать, что слышали, стоя под дверью квартиры Беаты
Быстровой?
- Вот страсть господня! - всплеснула руками бабуся. - Просто жуть! Убили
девку-то! Зарезали! Ножом! Всю истыкали!
- Откуда вы знаете?
- Так Петька рассказал, участковый наш, он в квартиру входил! Кровищи
вокруг, говорил, море! Я молча глотал слегка подкрашенный напиток.
Очевидно, этот Петька не очень заботился о такой вещи, как тайна
следствия!
- Жуть страшная, - продолжала балабонить старушка, как все пожилые люди,
она обожала быть в центре внимания, - ни отмыть, ни оттереть. Теперича людям
ремонт делать придется.
- Кому?
- А не знаю, тем, кто туда въедет, наследникам. Уж не останется комната
без хозяина, - выпалила на едином дыхании Евдокия Петровна. Потом она
наклонилась ко мне и зашептала, крестясь: - Сейчас молодые не сильно-то в
нечистую силу верят. Все у них компьютер да телевизор, а я тебе так скажу: в той
квартире нехорошо, дьявольское место!
Понимая, что бабушка не остановится, пока не выговорится, я спросил:
- Почему вы так думаете?
- Сам посуди, милок, - затараторила хозяйка, - жила там семья, Евгения
Львовна, Семен Андреевич и детки ихние, Паша и Галя.
- Вчетвером в одной комнате?
- Так квартирку Семен получил от завода. Еще неженатый был, вместе с отцом
и въехал. Ох, с Андрея Семеновича все началось, про него забыла!
- Что началось? - Я начал терять нить разговора.
- Ты не перебивай, экий торопыга, право слово! - рассердилась бабка. - Дай
по порядку-то. изложить! Значитса, только они въехали, года не прожили, мебелю
ещё хорошую купить не успели, как Андрея Семеновича машина сшибла. Аккурат в
нашем дворе. Он на лавочке скучал, курил себе спокойненько, а тут мусорщик
вылетел и задом скамеечку обвалил. Шофер пьяный оказался, посадили его потом,
только что толку? Мужика не вернуть.
Я внимательно слушал старуху. После смерти отца Семен женился, у него
родились дети-погодки, казалось, все хорошо, но неожиданно грянуло несчастье.
Заболел сын. Мальчика пытались лечить, но он умер, не успев справить пятый день
рождения. Семен Андреевич и Евгения Львовна просто почернели от горя и всю свою
любовь отдали дочери. Мать ни на шаг не отходила от девочки, водила везде за
руку, но не уберегла. Галя скончалась в восемь лет от лейкоза. После всех
обрушившихся на семью несчастий Семен начал пить горькую и однажды зимой просто
замерз на улице, упал пьяный в сугроб, заснул и не проснулся. Евгения Львовна
превратилась в истовую богомолку. В любое время года она носила черное пальто до
пят и повязывала голову платком. Мимо соседей бедняжка проскальзывала тенью,
никогда не здоровалась, но люди не осуждали, а жалели несчастную женщину.
Впрочем, она пережила мужа на двадцать лет. Умерла совсем недавно.
Устав от ненужных сведений, я довольно резко спросил:
- Ну и что?
- Как это? - возмутилась старуха. - Чего глупость спрашиваешь? Не успела
она на тот свет перекинуться, как в квартиру Беата въехала, и что вышло? А? Нет,
точно дьявольское место! Надо бы батюшку позвать и молебен заказать.
- Вы лучше вспомните, о чем Беата говорила со своей гостьей, - потребовал
я.
Евдокия Петровна попыталась сосредоточиться и довольно связно передала
диалог, подслушанный под дверью.
- Случайно вышло-то, - оправдывалась она, - сумки руки оттянули, вот и
встала у чужой квартиры. Мне бы и в голову не пришло любопытствовать, что у
людей происходит.
Я кивал, пытаясь сохранить на лице самое милое выражение. Похоже, Евдокия
Петровна, как все женщины, никогда не упустит возможности сунуть нос в чужие
дела.
- А уж как я перепугалась, когда она Беату убить пообещала! - квохтала
бабуля. - Откуда только силы взялись, мигом на свой этаж взлетела.
Ага, наверное, решила, что сейчас дверь распахнется и разъяренная соседка,
обнаружив на коврике прильнувшую ухом к замочной скважине Евдокию Петровну,
надает ей зуботычин.
- Значит, последнее, что вы слышали, была фраза про убийство?
- Точно, - ответила информаторша и перекрестилась.
- Почему же вы решили, что это Беате грозят? Людей-то вы не видели, вдруг,
наоборот, девушка будущую свекровь пугала?
- Э, милок, - напряглась старушка, - ну не совсем же я из ума выжила!
Соображение имею, по голосу скумекала. Один бодрый такой, высокий, а другой
глухой, с кашлем. Нет, пожилая грозила, да с таким чувством, меня аж до костей
пробрало!
- Больше ничего не вспомните?
- Нет, милый, - покачала головой Евдокия Петровна, - убегла от греха к
себе. Да, собака как раз залаяла. Бабы на секунду свариться перестали, так пес
загавкал, ну я и подхватилась.
- У Беаты жила собака?
- Нет.
- Тогда кто лаял?
- Сама удивилася сначала, а потом покумекала: небось убийца с шавкой
пришла.
Я встал, поблагодарил за чай, вышел в прихожую и, завязав ботинки, уточнил
ещё раз:
- Твердо уверены, что лай несся из квартиры Беаты? Может, у соседей песик
"разговаривал"?
- Так у нас в подъезде ни одной собаки, - быстро пояснила Евдокия
Петровна, - кошки здеся, а в тридцатой попугайчики. Идешь по лестнице,
остановишься передохнуть, а они так бойко чирикают, прямо музыка.
Да уж, похоже, самое любимое занятие бабули - это напряженно вслушиваться
в звуки, доносящиеся из квартир соседей.
На улице похолодало ещё сильней. Подняв воротник, я порысил за угол дома.
Интересно, каким образом Нора хочет оправдать Соню? На мой взгляд, и Катя, и
Евдокия Петровна дали просто убийственные для Чуевой показания! Единственное,
что мне непонятно, это откуда в квартире Беаты взялась собака и куда она делась
потом.
Лоток с газетами стоял не у дома, а чуй" поодаль, на перекрестке. Я
подошел к торговке и, приветливо улыбаясь, спросил:
- Простите, вы Лена? Женщина подняла голову:
- И чего?
Она походила на гору, вернее, на холм, низенький и толстый. Рост газетчицы
почти совпадал с объемом талии. Неожиданно Лена стащила огромную варежку, на
свет показалась маленькая, совсем детская ладошка, и до меня внезапно дошло: она
не полная, просто из-за холода нацепила на себя куртку, а сверху ещё натянула
безрукавку из цигейки. - Что вам надо? - шмыгнула носом продавщица. - Газету или
журнал?
Чтобы расположить её к себе, я вытащил сторублевую банкноту и попросил:
- Наберите изданий на эту сумму. Обрадованная женщина зашуршала бумагой,
потом спросила:
- Пакет дать?
- Сделайте милость.
- Тоже мне милость, - фыркнула баба, - пять рублей гони, и все дела.
Я вынул монетку, протянул ей и поинтересовался:
- Как бизнес идет?
- Нет никого, вы первый, народ от холода дома прячется.
- Зачем вы тогда стоите? - Хозяин велит, ему наплевать, что мороз, если не
выйду, денег не даст, а нам с дочкой жрать надо.
- И сколько получаете?
- Семьдесят рубликов за смену. Я вновь открыл кошелек, снова добыл оттуда
розовую бумажку и положил её на газеты.
- Это что? - напряглась Лена.
- Берите, премия.
Но бедная женщина твердо усвоила истину про сыр и мышеловку. Не прикасаясь
к деньгам, она протянула:
- Что вам от меня надо?
- Да вы не бойтесь, - улыбнулся я.
- Что дыбишься, словно гиена, - неожиданно рявкнула Лена, - говори живо, в
чем дело!
- Помните женщину, которая несколько дней назад налетела на ваш лоток?
- Кто ж такую дуру забудет!
- Описать её внешность сумеете?
- Это все?
- Да.
Лена осторожно взяла деньги, помяла в руках, потом сунула сторублевку в
карман и вполне дружелюбно сказала:
- Так ничего особенного в ей не было. Шуба из каракуля, воротник норковый,
шапка такая, круглая, меховая, очки в коричневой оправе. В общем, сильно
старомодная, сейчас так не одеваются. Вышла она из-за угла, подбежала ко мне и
потребовала: "Дайте "Семь дней".
Лена отпустила товар, получила купюру, положила на тарелочку сдачу. Тетка
оперлась рукой с ярко-красными ногтями на столик, и тот по непонятной причине
опрокинулся. Журналы и газеты попадали в снег. Лена разозлилась:
- Ну за каким фигом на столик навалилась? Подбирай теперь!
- Сама соберешь, не барыня, - огрызнулась тетка. - Где моя сдача?
- Вона, в сугроб укатилась, когда ты лоток снесла!
- Давай деньги.
- Так они в сугробе.
- Выкладывай другие.
- ... совсем! - взвилась продавщица. - Лезь за ними, один раз уже дадено...
- Дрянь!
- Гадина! Они препирались пару минут, и тетка ушла к метро.
- Вот ведь падла какая! - возмущалась сейчас Лена. - Специально сапожищами
по газетам потолклась, все изодрала. У меня хозяин потом из зарплаты вычел. Я
эту скотину на всю жизнь запомнила! Морда противная, родинка у самого носа,
очки, челка седая до бровей висит. Сама старая, а хулиганка, да и маникюр как у
проститутки, ногти красные-красные, словно она их в кровищу окунула.
- Вы уверены, что это были ногти?
- А что у людей на пальцах? Волосы? Слава богу, с глазами у меня полный
порядок. Увижу ещё раз, сразу узнаю и морду отполирую.
Еле двигая совершенно заледеневшими ногами, я дошел до машины, открыл
дверь, воткнул ключ в зажигание и застонал от злости, услышав столь неприятный
для любого автомобилиста звук: цык-цык-цык. Мотор не заводился, очевидно, не
слишком новый аккумулятор не вынес мороза.
Конечно, многие мужчины шутя справляются с подобной проблемой, но не я.
Техника ставит меня в тупик, максимум, на что я способен, - это ввернуть
лампочку.
С тоской захлопнув дверцу, я со всей возможной скоростью понесся к метро.
Сейчас доберусь до дома, позвоню механику Георгию Васильевичу, уж он-то быстро
оживит умерший "жигуленок".
В подземке я был последний раз году этак в девяносто первом, поэтому
страшно удивился, когда вместо жетона мне в кассе выдали картонный
прямоугольник. Я попытался запихнуть его в щель автомата, но он не пролезал.
Сзади напирала толпа.
- Эй, дядька, - крикнула размалеванная девица, - дрыхнуть дома надо,
поворачивайся живее!
- Наверное, автомат сломан, - растерянно протянул я.
- Он в порядке, - взвизгнула девка, - это у тебя голова не работает! Ну
как ты карточку суешь? Повернул жопой вперед! Давай сюда!
Цепкой ладошкой с короткими пальцами она выхватила карточку.
- Смотри, деревня, тут для таких, как ты, козлов, стрелка нарисована,
ясно?
Автомат хрюкнул, втянул внутрь карточку, потом выплюнул её назад. Я указал
на красный огонек.
- Видите? Он все же неисправен.
- Ну, блин, ты откудова в столицу заявился? Из какого Зажопинска? -
веселилась девчонка. - Вытащи пропуск и шагай.
- Чего над человеком потешаешься? - сурово сказала женщина лет пятидесяти.
- Небось и впрямь впервые в метро, объясни нормально.
- Понаедет провинция, - не сдалась девушка, - все метро заполонили.
- Сама-то ты москвичка? - хмуро осведомилась тетка, выдергивая мой талон
на вход.
- Да, а шо? - скривилась девчонка.
- Ой, не могу! Шо! Ни шо, - захихикала тетка. - Езжай в свое общежитие,
лимита убогая, ишь когти раскрасила, срам смотреть!
Я не стал слушать их ругань, а, быстро пройдя турникет, спустился на
платформу и стал ждать поезда. Если признаться честно, живу словно рыба в
аквариуме, плаваю в закрытой системе и редко общаюсь с народом. Может, это к
лучшему?
Поезд с ревом подкатил к перрону, я вошел в вагон, который, к моей
радости, оказался полупустым. Сел на сиденье и принялся бездумно разглядывать
пассажиров, большинство из которых держало в руках книги.
Недавно "Литературная газета", которую я продолжаю по привычке покупать,
затеяла целую дискуссию на тему, кого из современных литераторов считать
гениями. Назывались совершенно неизвестные мне фамилии, в результате победил
некто Слонов с повестью "Душевная рана". Интересно, журналисты "Литературки"
когда-нибудь ездят в столичном метро? Сейчас в вагоне находилось примерно
двадцать человек, и я насчитал три томика Марининой, два - Колычева, четыре -
Литвиновых и один - Агаты Кристи. Остальные уткнулись в учебную литературу,
Слонова не было ни у кого.
- Следующая станция... - ожил динамик.
В вагоне началось шевеление. Часть пассажиров вышла, им на смену вошли
другие. У вновь прибывших тоже оказались книги: парочка любовных романов,
Дашкова и грамматика немецкого языка. Двери начали закрываться.
- Эй, погодь, - донеслось с платформы. К вагону спешил дядька с двумя
обшарпанными чемоданами в руках. Он подлетел к двери, всунул между створками
голову, украшенную кожаной кепкой, и в эту же секунду они хлопнули, зажав
несчастному шею. Все произошло в секунду, вагон дернулся и медленно пришел в
движение.
- ... - заорал бедный мужик, делаясь похожим на огнетушитель, - отъездился!
Я вскочил и ринулся к бедолаге, ещё пара мужиков кинулись на помощь.
Объединив усилия, мы отжали двери. Поезд, вздрогнув, остановился. Потный, тяжело
дышащий мужик ввалился внутрь.
- Вот так..., - сказал он.
- Послушай, дед, - возмутился один из парней, открывавший двери, - если в
следующий раз попадешь в такое положение, бросай свои баулы и раздвигай створки,
так и погибнуть можно.
- Еще чего, - огрызнулся дядька, - чтоб мой багаж сперли!
- Вот дурья башка, - взвился юноша, - если голову оторвет, ничего уже не
понадобится.
- Не скажи, - отдувался дядька, вытирая лицо рукавом болоньевой куртки, -
у меня в узлах полно всего хорошего, за деньги купленного, а в вашей Москве одни
воры. Меня шурин крепко предупредил: "Ты, Василий, чемоданы без присмотра не
оставляй, мигом..., ...!" Ох и натерпелся я страху! Метро-то дурацкое! Виданное ли
дело, поезд двери закрыл и поехал! Чуть не убил меня.
- Надо было другой поезд подождать, - вступила в разговор женщина в
голубой шапке из мохера. - И незачем метро ругать, просто следует аккуратно им
пользоваться!
- Дрянь, а не транспорт, - решительно сказал дядька, подхватывая чемоданы,
- а вы все в этом городе психи - бегом, скачком... Орут все, пихаются, бутылка
пива семнадцать рублей стоит! Это кто же себе такое позволить может? Ваще, блин,
сдурели.
Поезд мирно докатил до следующей станции. Двери распахнулись, я вышел на
платформу. Вообще-то, провинциал был прав, окружающие сограждане толкают со всех
сторон.
Нора взяла у меня диктофон, на который я, не надеясь на собственную
память, записал рассказы тех, кто видел Соню, и удалилась в кабинет. Я прошел к
себе и лег на диван. Следовало пойти на кухню и заварить чай, а ещё лучше
порыться в холодильнике и соорудить пару бутербродов. Но, во-первых, я терпеть
не могу хозяйничать, во-вторых, во рту прочно поселился вкус "чая", которым
потчевала меня Евдокия Петровна, в-третьих, у плиты сейчас колдует над очередным
несъедобным блюдом горничная Лена, она явно захочет мне услужить, но даже сыр,
просто положенный на хлеб, в руках Леночки превращается в нечто отвратительное.
Я натянул на себя плед и начал медленно засыпать, сказывались последствия
бессонной ночи. Ноги наконец-то согрелись, тело расслабилось. В комнате было
тепло, пахло моим любимым табаком. Пару месяцев назад я начал курить дома
трубку. В город по-прежнему беру сигареты, но в свободную минуту устраиваюсь в
кресле, раскрываю книгу, набиваю...
Вдруг зазвонил телефон. Я нехотя приоткрыл глаза. Ни за что не встану,
аппараты стоят во всех комнатах, Лена подойдет. И точно, вскоре телефон
замолчал. Я опять начал проваливаться в сон, и тут оглушительно заиграл
мобильный. Поняв, что отдохнуть не удастся, я взял "Нокиа" и буркнул:
- Да?
- Ванечка, - раздался голос Таисии, домработницы Николетты, - будь другом,
приехай поскорей.
- У вас что-то случилось?
- Так Николетта заболела, орет дурниной, - ответила Тася, - видать, плохо
ей совсем. Велела тебе явиться.
Я встал и открыл шкаф, машины нет, следует одеться потеплей. Можно,
конечно, никуда не ехать. Вам кажется, что я плохой сын? Может, и так, но если
Николетта, по выражению Таси, "орет дурниной", значит, ей не так уж плохо. По
моим наблюдениям, когда человек собрался умирать, он молчит. И потом, сдается
мне, что маменьку треплет похмелье.
Ботинки на меху почти спасли меня от холода. Тася приняла дубленку и жарко
зашептала:
- Врача велела вызвать.
- А ты как поступила?
- "Ноль три" позвонила!
Я укоризненно покачал головой, сейчас придется объясняться с озлобленными
медиками.
В спальне было очень душно и пахло валокордином. Я решительно распахнул
форточку, морозный воздух мигом ворвался в помещение.
- Вава! - взвизгнула маменька. - Ты решил меня убить! Немедленно закрой!
Я усмехнулся. Вава! Еще не так давно матушка постоянно звала меня этим
детским именем, и пришлось приложить немало усилий, чтобы отучить её от
идиотской привычки. Правда, сейчас кличка "Вава" отчего-то перестала меня злить.
Наверное, я в сорок лет пережил кризис подросткового возраста и стал смотреть на
мир иными глазами. Впрочем, Николетта теперь редко обращается ко мне так, только
когда злится.
- У тебя болит голова?
- О-о-о, - простонала маменька из-под пухового одеяла стоимостью пятьсот
долларов, - умираю! Слушай внимательно! Я привела в порядок весь архив,
разобрала фотографии, письма. Тебе после моей смерти будет интересно посмотреть!
Мне признавались в любви такие люди! Поэт Филимонов! Ты, надеюсь, слышал эту
фамилию! Еще генерал Бобрин...
Я кивал. Николетта в своем репертуаре. Примерно два раза в год она
устраивает спектакль под названием "Близкая смерть" и торжественно пишет
завещание. Затем призывает меня и начинает отдавать приказания. Ей и в голову не
приходит, что чемодан, набитый пожелтевшими письмами, в случае чего будет мигом
отправлен в печь. Мне совершенно неинтересно читать обращенные к маменьке
любовные послания, я очень уважал отца и предпочитаю думать, что матушка ему
никогда не изменяла.
- Вава, ты меня не слушаешь! - взвизгнула Николетта.
- Нет-нет! Я очень внимательно слушаю.
- Тогда почему ты молчишь?
А что я должен делать, по её разумению? Заламывать руки, падать на пол и
биться затылком о паркет?
- Извини, я борюсь со слезами, не каждый день теряешь родную мать!
Николетта села, с подозрением глянула на меня, потом вновь обвалилась в
подушки.
- О-о-о, моя голова, тошнит!
- Не следовало пить коктейли, предупреждал ведь.
- Какой ты зануда! О-о-о... Врача вызвали?
- Сейчас придет.
- Тася!!! - завопила маменька. Домработница материализовалась на пороге.
- Немедленно смени постельное белье, дай розовое, то, новое, с вышивкой. И
сорочку другую, голубую, нет, красную. Стой, дура, куда пошла?
- 3а бельем.
- Лучше пижаму, - рявкнула Николетта, - бежевую, с рюшами! Духи принеси.
"Миракль".
- Ладно.
- Щетку для волос.
- Сейчас.
- Губную помаду и пудреницу!
- Ты зря так стараешься, - усмехнулся я, - скорей всего приедет
замороченная вызовами бригада, которой будет без разницы, какая на тебе рубашка.
Николетта подскочила на ортопедическом матрасе, за который я выложил такую
сумму, что до сих пор тошнит при воспоминании.
- Вы не позвали Сергея Федоровича?
- Так он уехал с семьей отдыхать, - сообщила Тася, - в горы, на лыжах
кататься. Позвонила ему на мобильный, а он говорит: "Извините, не могу, в Альпах
сейчас, на подъемнике сижу".
- Кого же ты пригласила? - побагровела маменька.
- Ноль три набрала.
Николетта на секунду потеряла от гнева голос, но потом он к ней, к
сожалению, вернулся, и матушка завопила так, что труба, от звука которой пали
стены Иерихона, почернела бы от зависти.
- Ты обратилась в муниципальную службу!!!
- Так вы говорили, что умираете, - отбивалась Тася.
- Не настолько, чтобы звать бесплатного доктора!!! Боже!!! Ужас!!!
Она бы, наверное, растоптала глупую Тасю, но тут раздался резкий звонок в
дверь. Домработница, радуясь, что легко отделалась, ринулась в прихожую.
Николетта шлепнулась на кружевную наволочку и трагическим шепотом просвистела:
- Ну вот! Сейчас подумают, что к нищей приехали! Белье мятое, сама в
несвежей сорочке!
Я не успел ничего ответить, потому что в спальне появились две хмурые
тетки. Одна, чуть постарше, мрачно спросила:
- Что у нас?
- Умираю, - простонала Николетта, - инсульт разбил! О, скажите, сколько
осталось жить? Мне нужно знать правду, у меня ребенок...
Врач молча вытащила тонометр, закрепила манжету и через секунду ответила:
- Нечего притворяться. Давление, как у космонавта, сто двадцать на
восемьдесят. Да в вашем возрасте у людей давно гипертония!
Николетта села. По лицу было видно, что она растерялась. Конечно, маменька
привыкла к ласково улыбающемуся Сергею Федоровичу, который охотно подыгрывает
пациентам. Закатывает глаза, качает головой, цокает языком, потом, заговорщицки
улыбаясь, вытаскивает аспирин, растворяет таблетку в воде и уверяет, будто это
волшебное американское средство от инсульта, инфаркта, гепатита, СПИДа, словом,
от всех болячек, которые придумала себе матушка. Потом берет конвертик и
исчезает. После его ухода у Николетты остается сладкое ощущение, что она
избежала неминуемой смерти. А сейчас у неё в спальне стоят две злые бабы,
которые не сняли уличной обуви, не помыли рук и не собираются возиться с
"больной".
- Пили? - отрывисто поинтересовалась одна.
- Только коктейль, - пролепетала маменька, - розовый такой, вкусный.
Докторица сморщилась:
- Фу! Потому и болит голова. Надо бы сообщить диспетчеру, что ложный вызов
сделали! Наговорили ей: умирает, сердце! А у самой птичья болезнь!
- Какая? - прошептала Николетта, бледнея. - Какая у меня болячка?
- Перепел, - отрезала врач. - Как не стыдно, оторвали людей от дела, за
такое полагается наказывать.
Маменька разинула рот, но звук не шел. Оно и понятно, будучи светской
дамой, Николетта вращается в таком обществе, где не принято выплескивать эмоции.
Столкнувшись с нормальной человеческой реакцией на свое поведение, матушка
оторопела.
- Отвратительно, - кипела тетка, пряча тонометр.
Я быстро вытащил кошелек. Врачи сменили гнев на милость и, посоветовав
принять две таблетки анальгина вкупе с чашкой кофе, удалились было прочь.
Но тут Николетта пришла в себя и решила не сдаваться.
- У меня дикие боли в спине!
Получив энную сумму, врачи считали себя не вправе отказать в помощи,
поэтому развернулись и изучили позвоночник охающей матушки.
- Ерунда, - вынесли они вердикт, - остеохондроз, он у всех, даже у
маленьких детей.
- Может, мне массаж поделать, физиотерапию? - ринулась в бой Николетта.
Медички притормозили на пороге, потом более молодая женщина с
неподражаемой интонацией произнесла:
- А смысл?
Все замерли, словно герои финальной сцены бессмертной пьесы Н.В. Гоголя
"Ревизор". Врачи отмерли первыми и, громыхая железным чемоданом, удалились.
- Что она имела в виду? - растерянно протянула маменька. - Намекала, будто
нет никакого смысла меня лечить?! Тася!!! Немедленно открой балкон и пропылесось
пол! Вава, шагом марш в гостиную!!!
Я усмехнулся и пошел в указанном направлении. Через секунду в комнату
принеслась Николетта, размахивавшая конвертом.
- На!
- Что это? - удивился я.
- Мой подарок тебе на Новый год. Обычно маменька на все даты дарит мне
одеколон, а я, не раскрывая упаковку, передариваю парфюм кому-нибудь из
приятелей. Дело в том, что Николетта обожает тяжелые, душные, восточные,
"роковые" ароматы, а мне нравятся свежие, чуть горьковатые запахи. Но на этот
раз она не пошла по проторенной дорожке. Я вытащил розовый листок.
- Извини, не понимаю...
- Дурачок! Я купила годовой абонемент в фитнес-клуб.
- Куда?! - выронил я от ужаса бумажку.
- В самое дорогое и престижное место во всей Москве, - затараторила
маменька. - Знаешь, сколько стоит? Ах, не скажу! Это ведь подарок. Там такие
условия! Бассейн, тренажерные залы, баня, сауна, джакузи, массаж - всего и не
перечислить.
- Но я терпеть не м
...Закладка в соц.сетях
