Жанр: Электронное издание
Nastya16
...никто его не защитит. И понимает он, что жить ему осталось, может
быть, совсем немного. Что ж, наше государство всегда славилось тем, что
ставило во главу угла собственные интересы, а на каждого отдельного человека
ему было наплевать.
- Кто уговорил вас на эту аферу с подложной доверенностью?
- Не знаю я ни про какую доверенность, - быстро ответил Суриков.
- Совсем ни про какую? - насмешливо переспросила Татьяна. - А как же
Гольдич?
- А, это... ну, вы про нее уже спрашивали. Я думал, вы про другую какую-то
говорите.
- Да нет, Суриков, именно про эту. Потому что другая как раз была
настоящая. Скажите-ка мне еще раз, кто такая Гольдич Зоя Николаевна и
при каких обстоятельствах вы с ней познакомились.
- Не знакомился я с ней. Софья Илларионовна ее знала, это какая-то ее
знакомая, она ей и доверила решить вопрос с обменом.
- А вы, значит, Зою Николаевну совсем не знали?
- Ну!
- И в глаза ее не видели?
- Не видел.
- Интересно. А вы мне тут как-то рассказывали, какая она из себя. И
фигуру описывали, и прическу. Не помните?
- А, это... ну... мне Софья ее както показала. Я домой пришел с работы,
на лестнице с женщиной столкнулся. Софья мне и сказала, что это была
эта... как ее... ну, Зоя. Мол, только что ушла от нее, какие-то документы
приносила подписывать.
- И все? Больше ее не видели?
- Нет.
- И не разговаривали с ней?
- Я ж сказал - нет.
- А голос как же? Вы ведь мне и голос ее описывали.
Суриков молчал. Больше всего Татьяна не любила таких вот ситуаций,
когда приходилось иметь дело с людьми, попавшими по чужой воле в переплет
и не обладающими достаточным интеллектом, чтобы выворачиваться. Суриков
не очень умен и не особенно сообразителен, у него плохая память, и
этим попытались воспользоваться сначала Бахметьева и ее внук, а потом
"приватизаторщики". Ей снова стало жалко Сергея. Но выбора нет, надо его
дожимать.
- Ясно, Сергей Леонидович. Поскольку мы с вами уже договорились, что
застревать на очевидных вещах не будем, сойдемся на том, что Зою Николаевну
Гольдич вы никогда не видели, ничего о ней не слышали и, кто она
такая, не знаете. С этим все. Пойдем дальше.
Татьяна умышленно старалась поддерживать высокий темп допроса, понимая,
что недалекий Суриков за ним не угонится, растеряется и начнет говорить
глупости. Так его легче будет загнать в угол.
- Когда Бахметьева оформила доверенность на ваше имя?
- В начале ноября.
- То есть прямо перед вашей поездкой в Москву?
- Да.
- Где была доверенность?
- В каком смысле? Я не понял.
- Где вы ее хранили? В квартире Бахметьевой?
- Ну да. Не с собой же таскать. Обворуют еще по дороге.
- Разумно, - согласилась Татьяна. - Ее нашли при осмотре квартиры,
когда Бахметьеву обнаружили убитой. И приобщили к уголовному делу. Куда
она исчезла?
- А я почем знаю? Я в дело не заглядывал.
- Сергей Леонидович, все вы прекрасно знаете. Когда дело вел следователь
Панкратов, доверенность на ваше имя была. А когда дело передали Чудаеву,
она из материалов исчезла. Зато появилась доверенность на имя
Гольдич. Что вам пообещали за эту авантюру?
- Не понимаю я, о чем вы говорите, - упрямо повторил Суриков. - Никакой
авантюры не было. Сначала Софья дала доверенность этой... ну, Зое, а
потом мне. На всякий случай. Она мне больше доверяла.
- Естественно. Она видела, как вы к ней относитесь, и точно знала,
что ничего плохого вы никогда в жизни ей не сделаете. Она вами помыкала,
Сергей Леонидович, она вас приручила и выдрессировала, как подобранную
на помойке бездомную собаку. Вам неприятно это слышать? А мне неприятно
это говорить. Не было никакой Гольдич и никакой доверенности на ее имя.
Однажды во время допроса следователя Чудаева вызвали срочно к руководству,
и он попросил кого-то из сотрудников милиции побыть с вами в
кабинете, пока он отсутствует. Этот сотрудник вам популярно объяснил,
что пока в деле фигурирует доверенность на ваше имя, вас будут пытаться
обвинить в убийстве Бахметьевой из корыстных побуждений. Из-за квартиры,
одним словом. И поскольку никаких других подозреваемых у следствия нет,
вам все равно не выкрутиться. Так все было?
...- Я могу тебе помочь. Ты пойми, даже если тебя выпустят, квартиры
старухиной тебе все равно не видать, как своих ушей. Ты был под
следствием, сидел в камере. Твою доверенность аннулируют, тем более что
хозяйка квартиры не сама померла, а убита. В таких случаях никакие доверенности
не действуют. Закон такой.
Мужик в милицейских погонах говорил уверенно, и Суриков ему поверил.
В самом деле, чего проще-то: втерся к бабке в доверие, выцыганил у нее
доверенность на право распоряжения всем имуществом, а потом прикончил
старушку - и гуляй, как король на именинах. Посадят, это точно. Не отмоешься.
- А как же теперь? - растерянно спросил Суриков, с надеждой глядя на
мужика, который оказался первым человеком в милиции, кто отнесся к нему
сочувственно.
- Есть выход. Доверенности на твое имя в деле не будет. А будет другая,
на имя совсем другого человека. И оформлена она гораздо раньше.
Есть люди, которые быстренько все документы сделают задним числом, будто
хозяйка твоя переезжать решила, затеяла обмен. Понятно?
- Нет, - честно признался Сергей.
Ему и в самом деле было непонятно, он вообще в этих бумажно-юридических
делах не разбирался. Мужик в погонах начал быстро что-то объяснять
ему про договор мены, оценочную стоимость, нотариальное оформление, ордера,
выписки... Слова были незнакомые, Суриков никак не мог уловить
суть, но стыдился признаться в своей тупости и необразованности. Молча
кивал с умным видом.
- Я понял, - сказал он. - А мнето что делать?
- Подтверждать. Ты должен сказать следователю, что твоя хозяйка выдала
доверенность не тебе, а Зое Николаевне Гольдич. Запомнил? Что хотела
поменять квартиру, а поскольку сама она уже старая и немощная, выдала
доверенность Гольдич, чтобы та все оформила. Еще в сентябре или октябре.
Ты можешь даже точно не помнить, когда именно, ты к этому касательства
не имел. Не твоя же квартира, верно?
- Верно, - согласился Суриков. Эта часть ему была понятна. - Но как
же мы менялись, если жили по старому адресу?
- А ты скажи, что договор был заключен и все документы подписаны, но
переезд по обоюдному согласию сторон был отложен до весны. Или до Нового
года. Мало ли по каким причинам. Так хозяйка твоя решила. А ты и не спорил.
Давай, парень, думай быстрее, сейчас следователь твой вернется и
опять будет тебе дело шить. Я тебе хороший совет даю. Тебя, дурака, из
петли вытаскиваю, а ты кочевряжишься. Чтобы ты не сомневался, я тебе
скажу, что моя выгода тут тоже есть. Бескорыстных благодетелей сейчас не
бывает, сам должен понимать. Мы все документы по обмену задним числом
оформим, в квартиру твоей хозяйки люди въедут, квартира-то хорошая, в
центре. А их квартиру продадим. И нам выгода, и тебе облегчение. Если ты
старуху не убивал, то у них главного козыря против тебя не будет, помурыжат
и выпустят. Ну а если всетаки ты это сделал, то по крайней мере
корыстный мотив тебе не навесят. За убийство из корыстных побуждений тебе
вышак ломится, статья сто вторая пункт "а". А без корыстного мотива
получится другая статья, сто третья, там вышка по закону вообще не предусмотрена.
Хоть жив останешься. Понял?
- Понял.
Чего ж тут не понять? Он не убивал Софью, и если не будет в деле этой
чертовой доверенности, то его выпустят. Правильно мужик говорит.
- Согласен?
- Да, - кивнул Суриков. - Согласен. Только как же следовательто? Он
же знает, что доверенность есть, он про нее меня уже спрашивал.
- А это не твоя забота. Ты, когда он вернется, скажи, что плохо себя
чувствуешь, сердце, мол, болит, не можешь больше допрос продолжать. Он
тебя обратно в камеру отпустит. Больных нельзя допрашивать, закон не
разрешает. А когда он тебя в следующий раз вызовет, все будет типтоп.
Усек? Ничего не напутаешь?
- Нет.
- Ну гляди, Суриков. И чтобы без глупостей. Рот не разевай и не болтай
лишнего. А то сам знаешь, что с тобой сделают...
Он решил не сдаваться. Предупредил же его тот мужик, чтобы не болтал.
Убьют и не поморщатся.
- Не было ничего такого, - ответил он Образцовой, стараясь выглядеть
как можно более честным. - Что вы там себе выдумали? Чушь какая-то,
ей-Богу.
- Сергей Леонидович, времени у нас с вами мало, поэтому давайте не
тратить его так глупо.
- А чего? - Он пожал плечами. - Мне спешить некуда. Поговорим с вами
еще, и я домой пойду. Сами же сказали, что отпустите.
- Куда - домой? Где ваш дом? В квартиру Бахметьевой вас никто не пустит.
Пока вы упираетесь и врете, пока настаиваете на том, что обмен состоялся,
эта квартира считается чужой. И жить там после окончания
следствия по делу об убийстве хозяйки будут совсем другие люди. Вы же
там не прописаны. К матери пойдете? Она вас давно уже не ждет, вы ей не
нужны, и вы это прекрасно знаете. Опять на улицу? Не надоело?
Да, об этом он как-то не подумал.
Ему так хотелось на свободу, что он совсем забыл о том, где ему эту
свободу проводить. Сергей Суриков не умел думать о том, что будет. Не
приучен. Всегда жил сегодняшним днем.
- Сейчас я вам объясню ситуацию, - продолжала Образцова. - Я сегодня
работаю последний день, завтра меня здесь уже не будет. Если мы с вами
не закончим сегодня, завтра дело примет другой следователь. И все начнется
сначала. Вы этого хотите?
Он отрицательно помотал головой.
Что она такое говорит? Почему дело может быть не закончено сегодня?
Она же сама сказала, что в убийстве Софьи его больше не обвиняют и отпускают
на волю.
- Раз не хотите, тогда давайте работать. Время идет. Я действительно
сегодня вечером уезжаю и больше не вернусь сюда. Мы должны с вами договориться.
- О чем?
- О сделке. Вы боитесь выдать тех людей, которые занимаются аферами с
жильем. Я вас понимаю. Я бы на вашем месте тоже боялась. Теперь смотрите,
что получается. Вы твердо стоите на своем, аферу с подложной доверенностью
не признаете и своих благодетелей не выдаете. Я выношу постановление
об освобождении вас из-под стражи под подписку о невыезде. И
одновременно привлекаю вас к уголовной ответственности за приготовление
к убийству супругов Шкарбуль. Это означает, что вы должны будете находиться
в Петербурге безотлучно и являться по вызовам следствия и суда.
Проще говоря, никуда уехать вы не сможете. И будете тут маячить на глазах
у этих "жилищников". Вот вас выпустили. Они к вам подходят и спрашивают:
"Никому не сказал?" Вы отвечаете: "Нет, никому". Знаете, что происходит
дальше?
- Нет. А что?
- А то, что они вам не верят. Кроме того, вы - свидетель их махинаций,
и поэтому вы опасны. И вы исчезаете. И появляетесь спустя некоторое
время в виде остывшего трупа. Никто ради вас колотиться не будет. Дома
своего у вас нет, образ жизни вы ведете такой, при котором насильственная
смерть - дело самое обычное. Да и сердце у вас больное. Так что вас
убить - дело совсем не рискованное для них. Вам надо уехать, Сергей Леонидович.
Как можно быстрее и как можно дальше. И сделать это можно
только одним способом.
- Каким?
Он снова почувствовал, что теряет нить разговора. Все так сложно...
Может, она тоже хочет его обдурить? Ну, ее-то бояться нечего, баба - она
и есть баба. А вот те пострашнее будут. Нет, надо молчать.
- Я забуду про то, что Бахметьева хотела вашими руками убить вдову
своего сына. Забуду, понимаете? Я буду помнить только о том, что она
тосковала по внуку и вы решили поехать в Москву, найти его и поговорить
с ним. Никто не виноват, что вы пришли в квартиру через несколько минут
после убийства. Да, вы испугались и убежали, никому ничего не сказав.
Это простительно. За это в Уголовном кодексе статьи нет. Я вас вытащу из
этой истории. Я не буду привлекать вас за приготовление к убийству и выпущу
отсюда без всякой подписки. Вы сегодня же сможете сесть в поезд и
уехать куда глаза глядят. Но за это вы мне скажете, кто тот сотрудник,
который вас уговорил. Повторяю еще раз: или вы молчите и остаетесь в городе,
каждую минуту рискуя быть убитым, или вы все мне рассказываете и
получаете возможность уехать. Выбирайте, Сергей Леонидович.
Суриков молчал. Ему было очень страшно. Была бы рядом Софья, она бы
посоветовала, что делать. Она умная, она быстро разобралась бы, что тут
к чему. А он не может. Не тянет он.
- Ну хорошо, - вздохнула следователь, - придется мне сказать вам еще
одну вещь. Раз вы не понимаете слов, придется оперировать фактами. Вы
помните своего первого следователя, Романа Сергеевича Панкратова?
- Помню.
- Тогда читайте.
Она протянула ему газету и ткнула пальцем в большую фотографию, обведенную
траурной рамкой. "Тяжелая утрата... Трагически погиб... Товарищи
и коллеги..." Господи, что же это?
- Панкратов знал, какие материалы были в деле с самого начала и какие
вы давали показания. Этого оказалось достаточным, чтобы его насмерть
сбила машина. А ведь вы знаете больше, Суриков. Вы знаете, кто из наших
сотрудников к этому причастен. И либо вы мне скажете, кто это был, либо
вас ждет такая же судьба. Ну как? Скажете?
Все. Он больше не может сопротивляться ее напору. Скажет - могут
убить. И не скажет - тоже могут. Выбирать не из чего. Но если она и
вправду даст ему возможность слинять из Питера, то можно еще спастись.
- Я не знаю, как его зовут.
- Опишите внешность как можно подробнее. Рост, фигура, волосы, лицо,
манера держаться и говорить, манера сидеть. Все, что помните.
Татьяна быстро поняла, о ком идет речь. Несмотря на интеллектуальную
неразвитость, глаз у Сурикова был острым и наблюдательным. Описание его
было точным и красочным. Какая же гадость ее работа! Вранье, сплошное
вранье, подтасовки, прижимание в угол растерянных, испуганных людей. Кто
сказал, что работа следователя - благородная? Чушь это. Так может сказать
только тот, кто никогда в жизни на следствии не работал.
Имеет ли она право делать то, что делает? Она собирается скрыть от
следствия некоторые факты и обстоятельства, свидетельствующие о том, что
Сергей Суриков собирался совершить убийство. На этот счет, между прочим,
статья в Уголовном кодексе имеется, в разделе "Должностные преступления".
Но что же ей делать, если нет закона о защите свидетелей? Отдавать
Сурикова на растерзание этой банде? Сейчас только начнется их оперативная
разработка, а длиться она может несколько месяцев, пока их выявят,
да пока факты соберут, доказательства. Долгая песня. И все это время Суриков
будет для них доступен. Имеет ли она право приносить несчастного
парня в жертву интересам правосудия?
Нет ответа. В учебниках он есть.
А в жизни - нет.
- Все, Сергей Леонидович. Прочтите постановление о вашем освобождении
из-под стражи и распишитесь. Вас проводят в камеру, соберете свои вещи и
можете быть свободны.
Суриков подписал, не читая. Татьяна нажала кнопку, вызывая конвой. У
самой двери Сергей внезапно остановился.
- Где Софью похоронили?
- Хотите к ней пойти?
- Хочу. Я вам не верю. Она не могла. Это все внук ее... Она не могла
так со мной поступить.
Татьяна с тоской смотрела на закрывающуюся за ним дверь. Любовь слепа.
Даже если это любовь не мужская, а сыновняя.
Она быстро печатала на машинке полный текст постановления об освобождении
Сурикова от уголовной ответственности. Дело должно быть в идеальном
порядке, чтобы следователь, который будет работать с ним дальше,
не помянул ее недобрым словом. Материалы об убийстве Бахметьевой будут
присоединены к делу об убийстве супругов Шкарбуль. И в этих материалах
не должно быть ничего, что позволило бы обвинить Сурикова хоть в чем-то,
кроме обыкновенной трусости.
Татьяна то и дело поглядывала на часы. С минуты на минуту должна
подъехать Ира, привезти пакет из аэропорта. Все, что вчера в нарушение
всех правил было изъято из дела и отправлено в Москву, будет возвращено
на место. И после этого можно идти к Исакову за своим личным делом, которое
со вчерашнего дня лежит в его сейфе.
Уехать. Скорее уехать отсюда. Сложить вещи, забрать Ирку и уносить
ноги, сделав вид, что никогда и слышать не слышала про преступную группу,
в которую входили сотрудники органов внутренних дел и которая совершала
преступления, связанные с приватизацией квартир. Уехать - и пропади
все пропадом.
Они купили четыре билета, чтобы ехать в купе без попутчиков. Проводник,
молодой веселый парень с несколько дебильным выражением лица, сразу
предупредил:
- Девушки, на ночь запирайтесь как следует, а лучше спите по очереди.
У нас в поездах грабят.
- Спасибо, порадовали, - фыркнула Ира, которая еще сохранила способность
шутить. Вероятно, потому, что не знала, от какой опасности они бегут.
Несмотря на сжатые сроки, домовитая Ирочка сумела упаковать неимоверное
количество вещей, умело разложив их по большим дорожным сумкам. Более
того, она даже успела напечь своих знаменитых пирожков с капустой,
которые и извлекла на свет Божий, как только проводник принес чай.
- Ирка, опять! - простонала Татьяна. - Я же тебя просила!
- Ну в дорогу-то! - возмутилась Ира. - Святое дело. Не хочешь - не
ешь. Пусть Настя поест. И Стасову привезем, он их тоже любит.
Татьяна, конечно, не выдержала и два пирожка все-таки съела.
Они уже улеглись и погасили свет, но уснуть удалось только Ире.
- Настя, - шепотом позвала Татьяна, - не спишь?
- Нет.
- Знаешь, у меня Бахметьева все из головы не идет. Какой же невероятной
силы была старуха, если внуку пришлось ее убить. Ты можешь себе
представить? Я все понять не могла, зачем он ее убил. Взял драгоценности
из родительского сейфа - и живи в полное свое удовольствие. Мало ли о
чем он со своей бабушкой договорился. Бабушка старенькая уже, да и далеко
она, за шестьсот километров. Можно с ней не делиться, она и не пикнет.
Зачем он ее убил? А сегодня во время разговора с Суриковым я поняла,
почему он это сделал. Внук знал, что не сможет ей противостоять.
Знал, что не посмеет ослушаться. Чувствовал, что она сильнее. Она и его
сумела поработить. В точности как несчастного Сурикова. Только Суриков
ее преданно любил и хотел жить под ее властью как можно дольше. А Виталий
хотел изпод этой власти вырваться и распоряжаться ценностями единолично.
Она помолчала, потом добавила:
- А Суриков так и не понял ничего. Не поверил, что Бахметьева могла
так с ним поступить. Как собака, которую хозяин бьет, а она ему руки лижет.
Господи, когда он уходил, я чуть не расплакалась.
- Интересно, что Виталий будет нам рассказывать. Он же точно знает,
что Суриков ехал в Москву не разговоры с ним душевные разговаривать про
любимую бабушку, а убийство совершить. Не подставит он Сурикова, как ты
думаешь?
- Может, сучонок корыстолюбивый. Я, конечно, сделала все, что могла.
Остальное от вас зависит, от тебя в том числе. Доказательств того, что
Суриков готовился к убийству, нет. Показания Виталия можно подвергать
сомнению. Бахметьева их не подтвердит, а больше никто ничего не знает.
Снова в темном купе воцарилось молчание. Потом раздался Настин шепот:
- Знаешь, о чем я подумала? Эта старуха и нас с тобой поработила. Ее
уже на свете нет, а мы с тобой лежим и обсуждаем, как нам материалы уголовного
дела подтасовать. Дела, которое она же и придумала. А мы теперь
головы ломаем, как нам спасти человека, которого она пыталась погубить.
Ведь мы с тобой идем на должностные нарушения. Понимаем это, а все равно
делаем. Она больше месяца в могиле лежит, а мы под ее дудку пляшем.
- Скорее не "под", а вопреки. Но все равно пляшем, тут ты права.
На верхней полке заворочалась Ирочка.
- Девочки, ну имейте же совесть, - жалобно промычала она.
- Все-все, молчим, - торопливо сказала Настя. - Извини.
Он снова видел этот жуткий сон.
Огромные лужи крови, не лужи даже, а целые моря, и кровь бурлит и
принимает причудливые формы, превращаясь в лица матери, отчима и бабки.
С этих лиц на него смотрят мертвые глаза, мертвые рты раскрыты, а мертвые
языки пытаются шевелиться, чтобы сказать ему...
Что сказать? Что они могут ему сказать? Спросить, зачем он это сделал?
Затем, что ему надоело. Ему все надоело. Надоело слушать нудные разговоры
о том, что всего в жизни нужно добиваться собственными усилиями,
своим трудом. Что благосостояние нужно заработать самому. Что стыдно
равняться на тех, кто шикует на родительские деньги.
Детский сад какой-то. Стыдно, стыдно... Ничего не стыдно. Все так живут.
Все его друзья ездят на иномарках и живут в классных хатах, отделанных
по евростандарту. Отдельно, между прочим, живут, без всяких там
родителей. Один он, как дурак, живет по-совковому. Хватит. Надоело. Бабка
- та его понимала. Не то что мать с отчимом.
Бабка правильная была. Год назад объявилась. Позвонила и сказала,
чтоб на почту сходил, взял письмо "до востребования". Больше ничего
объяснять не стала, даже не представилась. Он и не знал, кто это звонил,
сходил, взял письмо. В письме все было. И про расстрелянного отца-валютчика,
и про золото-бриллианты.
И про бабушку, отцову мать, которая в Питере живет на одну пенсию и
страдает от общей несправедливости жизни. В письме и номер телефона был
указан, дескать, ежели захочешь с бабушкой-то родной поговорить, звони,
не стесняйся, но только днем и в будни, а то в другое время в квартире
уши посторонние. Поговорить он, конечно, захотел, особенно про деньги.
Ну и поговорил. Потом съездил в Питер, лично со старушкой познакомился.
Ну и пошло с тех пор. У него в голове одна мысль: как ценностями завладеть.
Бабка долго его расспрашивала, как они там, в Москве, живут, какая
квартира, какая машина, какая мебель, какие украшения на матери, куда
в отпуск ездят. Прикидывала что-то, в уме считала, а потом и выдала
мол, из тех денег, что папаша его заныкал, только, может, десятая часть
за все годы потрачена. А остальное где-то у матери с отчимом лежит. Ты,
говорит, внучек, ни о чем не беспокойся пока, живи, как жил, овцой прикидывайся,
родителей слушайся, а я уж придумаю, что нам с тобой
дальше-то делать. И придумала. Да так, что Виталий только диву давался.
Да, сильна была старуха, что и говорить. Только делиться с ней Виталию
не хотелось. Целое - оно всетаки в два раза больше половины, это уж
как ни крути. Боялся он бабку смертельно. Знал, что не посмеет не отдать
ее долю, если она потребует. Он ей вообще слово поперек сказать не смел,
такую власть она над ним забрала.
Рабам, как показывает история, не приходит в голову устраивать забастовки
и демонстрировать неповиновение. Они поднимают бунт и убивают хозяев.
Наверное, именно этим отличается рабская психология от психологии
свободного человека...
Он снова мучился в своем кошмарном сне и проснулся весь в поту. Часы
показывали половину седьмого утра. Нет смысла пытаться уснуть снова, все
равно через полчаса зазвенит будильник и придется вставать, готовить себе
завтрак и тащиться на ненавистную, давно опостылевшую работу. Ничего,
он еще помучается несколько месяцев, а потом рванет когти в свободную
богатую жизнь.
Виталий уже вышел из душа и жарил на кухне яичницу, когда раздался
звонок в дверь. Кого принесло в такую рань?
- Кто там? - осторожно спросил он.
- Шкарбуль Виталий Юрьевич?
Откройте, пожалуйста, милиция.
Опять небось вопросы задавать будут. Все никак преступника не найдут,
который мать с отчимом грохнул. Ну пусть ищут, это их обязанность.
Он щелкнул замком, открыл дверь и сразу понял, что на этот раз вопросов
задавать ему не будут.
Миновали новогодние праздники и Рождество, все приказы были подписаны,
и майор Образцова приступила к работе в следственном комитете в
Москве. В конце января кто-то из новых коллег остановил ее в коридоре.
- Татьяна Григорьевна, вы ведь раньше в Петербурге работали?
- Да.
- Новость знаете? У вас там против группы сотрудников дело возбудили.
Там, оказывается, целая организация была с участием работников милиции и
судмедэкспертов. Втирались в доверие к одиноким старикам, убивали их,
эксперты давали заключение о естественной смерти, а соучастники из нотариата
делали генеральные доверенности с поддельными подписями владельцев
квартир. Лихо, да?
- Да, - согласилась Татьяна, - лихо.
Действительно, лихо. Не зря слушок был, что эту банду никому не поймать.
Как тут поймаешь, когда свои же милиционеры прикрывают. И не
вскрылось бы, если бы жадность не одолела, если бы не позарились на легкую
добычу. Был бы Суриков похитрее, не путался в показаниях - и все
сошло бы гладко.
От такой банды ноги не унесешь. И Суриков не уберегся бы, если бы она
оставила его в Питере. Так что же все-таки важнее, интересы правосудия и
справедливости или человеческая жизнь?
Нет ответа...
Декабрь 1996 г.
Закладка в соц.сетях
