Жанр: Электронное издание
Nastya16
...я стал ждать, когда мне дядя
Петя сигнал подаст. Он обычно советы мне давал, где пожить пристроиться
или хотя бы переночевать несколько дней. Иногда в общежитие какое-нибудь
меня приладит, и так далее. А тут смотрю - тишина. Неделя, вторая, хорошо
еще - лето было, так я то на лавочке посплю, то вообще на земле. А
его все нет и нет. У меня, сами понимаете, проблемы назревают, я ж жил
как все, денег не зарабатывал, в долг брал, потом наркотой отдавал. Наркоту-то
мне дядя Петя подбрасывал после каждой облавы, так что я обычно
с долгами рассчитывался. А тут у меня долгу долларов на семьсот, я два
месяца за счет одного кореша пил, ел, гулял, жил в долг и был уверен,
что отдам. И - ничего. Кореш наезжать начинает, угрозы там всякие, и так
далее. А я от ночевок на улице заболел, вы же знаете, у нас воздух сырой.
Почки застудил, ноги болят - видно, ревматизм, сверху - бронхит,
лекарства купить не на что. Короче говоря, не жизнь - а одно сплошное
большое удовольствие. Сердце начало прихватывать по два раза в день.
Один раз меня какая-то сердобольная тетка пожалела и целый патрончик валидола
дала. Просто подарила. И нитроглицерина упаковку отстегнула.
Только благодаря этому и не сдох под кустом. Так и жил, пока к Софье Илларионовне
не попал.
- А как вы к ней попали?
- Обыкновенно. Валялся на лавочке с приступом. Старушонка какая-то
подходит, приличная такая, и начинает меня жалеть. Я-то уже в норму приходить
начал, валидол рассосал, и вдруг такая слабость меня одолела -
прямо жуть. Расплакался я на груди у этой старушонки. Жить мне, говорю,
негде, и болезнь меня точит неизлечимая, и сам я весь с головы до ног
никому не нужный. А она меня слушала-слушала, да и говорит: "Ты посиди
здесь, сынок, я минут через десять вернусь". Ушла, вернулась и повела
меня к Софье. Вот, говорит, сынок, твой шанс, может быть, в этой жизни
единственный. Ты сильно болеешь, нельзя тебе на улице оставаться в таком
состоянии. Софья Илларионовна тебя подлечит, а там посмотрите, как будет.
Только я в тот момент не верил, что она может меня вылечить.
- Почему же?
Татьяне с каждой минутой становилось все интереснее. Неужели Суриков
и другим следователям все это рассказывал? Что это, красивая байка, романтическая
и сентиментальная, на сочинение которых так щедры бывают
уголовники, или действительная история? Если верить показаниям работников
универсама "Балтийский", то это вполне может оказаться правдой. Постоянные
звонки домой, чтобы справиться о самочувствии Бахметьевой, поиски
самого лучшего врача... Но, с другой стороны, эта трогательная сказочка
как-то не вяжется с образом полуграмотного глуповатого паренька с
дурацкой ухмылкой на лице.
- Почему вам не верилось, что Бахметьева сможет вас вылечить?
- Ой, да вы бы видели ее! - Суриков судорожно сделал последнюю затяжку
и раздавил окурок в пепельнице. - Старушка - Божий одуванчик, маленькая,
худенькая, в платочке, без зубов, на носу очечки, знаете, кругленькие
такие, какие в тридцатые годы носили. Сама совсем беспомощная,
какое уж там лечение.
Очечки, какие в тридцатые годы носили. Откуда ж ты, Сережа Суриков,
семьдесят четвертого года рождения, знаешь, какие очки тогда носили? Для
любого другого человека ответить на этот вопрос было бы просто: мол, кино
смотрел, книжки читал. Но такой парень, как Суриков, фильмов про
тридцатые годы наверняка не смотрел. Ведь где такие фильмы можно теперь
увидеть? Только по телевизору. Да и кто их смотрит? Кто угодно, только
не молодежь, это уж точно. Разве похож Суриков на мальчика, который будет
сидеть на уютном диване перед телевизором и с упоением смотреть старое
кино? Нет, непохож. Совсем "непохож.
- И что же было дальше? - тихо спросила Татьяна.
У него не было сил ни удивляться, ни сопротивляться. Ему было очень
плохо, сердце колотилось как бешеное, да и температура была, наверное,
под сорок. Поэтому Сергей послушно позволил уложить себя в постель. Кровать
была старая, пружинная, с никелированными набалдашниками. Сережа
таких и не видел никогда. Несмотря на озноб, ему стало так хорошо, что
он мгновенно уснул в этой чистой постели, под теплым одеялом. Он проспал,
похоже, несколько дней. Правда, он часто просыпался, с удивлением
обнаруживал, что чувствует себя намного лучше, и через три минуты снова
проваливался в сон. И каждый раз, открывая глаза, он видел перед собой
морщинистое старушечье лицо в круглых старомодных очках и с проваливающимися
в беззубый рот губами. Лицо было добрым и одновременно очень
серьезным.
Наконец он отработал весь скопившийся "недосып" и проснулся окончательно,
испытывая острый голод. Старушка по-прежнему была рядом, и Сергей
понял, к своему ужасу, что не помнит ее имени. Та бабка, которая
привела его сюда, как-то ведь назвала хозяйку, но он был тогда в таком
состоянии, что почти ничего не слышал и не понимал.
- Вы кто? - без обиняков спросил он.
- Меня зовут Софья Илларионовна. Я тебя выхаживаю, - сообщила старушка
спокойно и деловито.
- Давно?
- Шестой день пошел. Очень ты себя запустил, много в тебе всякой хвори.
Но ты не беспокойся, все, что еще можно для тебя сделать, я сделаю.
Тебя как зовут?
- Сережей.
- Ну вот и славно, - почему-то обрадовалась старушка. - Стало быть,
Сережей. Очень хорошо. Есть небось хочешь?
- Очень, - признался Сергей.
- Сейчас принесу.
- Да не надо, - он откинул одеяло и попытался встать с кровати, - я
сам.
- Куда сам? - насмешливо сказала Софья. - Ты ж два метра не дойдешь,
свалишься. Не веришь - попробуй, только имей в виду, если на пол упадешь,
так и останешься лежать, мне тебя не поднять, силы не те.
Он упрямо предпринял попытку встать, но тут же понял, что старушка
права. Какие там два метра, он и одного шагу не сделает. Ничего себе болезнь
его прихватила! Счастье, что жалостливая бабка подвернулась на его
пути, а то так и валялся бы на холодной земле или на асфальте. А может,
уже и не на асфальте, а в холодильнике морга.
Софья Илларионовна принесла из кухни протертый овощной суп и накормила
его с ложки. Сережа и здесь пытался проявить самостоятельность, очень
уж неудобно ему стало перед старой женщиной, но Софья, видно, не привыкла
никого убеждать словами, а действовала через практический пример. Она
молча дала ему ложку, и Сережа тут же убедился, что не может донести суп
до рта. Рука дрожала, и ложка все норовила выпасть прямо на белоснежный
пододеяльник.
Покончив с супом, она так же ловко и умело накормила его молочной рисовой
кашей со сливочным маслом. Этот вкус напомнил Сереже детство, и он
снова чуть не расплакался.
- Ты не стесняйся, - сказала Софья, заметив, что его глаза налились
слезами, - это от болезни. Человек, когда тяжело болеет, становится душевно
слабым, часто плачет. Это не стыдно. Окрепнешь, поправишься - и
все пройдет.
- Вы - доктор? - догадался Суриков.
- Да нет, сынок, не доктор. Но болезнь могу вывести любую, кроме самых
неизлечимых. Рак, например, не могу вылечить. И СПИД не могу.
Несмотря на слабость, Сергей расхохотался.
- СПИД? Откуда ж вы про СПИДто знаете?
- Оттуда, откуда и все, - мирно улыбнулась старушка. - Ты ведь тоже
СПИДом не болел, а знаешь про него. Газеты читаю, телевизор смотрю. Да и
видела спидушных этих. Приводили ко мне как-то, просили помочь, если
смогу. Я не смогла.
- Как же вы лечите, если не доктор? Колдуете, что ли?
- Зачем? В народной медицине от всех болезней средства есть, надо
только их знать. Я знаю, потому и лечить умею.
- Откуда вы их знаете?
- Жизнь так сложилась. И не хотела бы, да пришлось.
Больше она в тот раз ничего не сказала. Через несколько дней Софья
Илларионовна разрешила Сергею не только вставать, но и ходить минут по
пятнадцать. Как только представилась возможность, он обошел всю квартиру
и поразился царящим здесь убожеству и нищете. Бахметьева жила очень бедно,
мебель кругом стояла старая, разваливающаяся, стол на кухне был покрыт
клеенкой до того протертой и прожженной в разных местах, что она казалась
кружевной. Сережа даже испытал нечто вроде стыда за то, что свалился
на голову человеку, живущему так скромно. Она, наверное, едва-едва
себя прокормить может, а тут еще он со своими болячками.
Еще через две недели регулярного питья каких-то отваров, которые готовила
для него Софья Илларионовна, Сергей Суриков полностью восстановился.
Пора было уходить из гостеприимного дома. А уходить не хотелось.
Здесь было тепло, чисто и надежно. Он все искал слова, чтобы завести с
Софьей разговор о своем уходе. Но она начала первой.
- Думаешь уходить? - спросила она как-то, налив в старые чашки с щербатыми
краями горячий чай.
- Надо, наверное, - неуверенно ответил Сергей. - Что ж я у вас тут
нахлебником...
- А что, не хочется уходить?
- Не хочется, - внезапно признался он, сам того не ожидая.
Еще минуту назад он не был в этом уверен. Он был молод, всего двадцать
лет, привычен к вольной жизни без всяких ограничений, без родительского
контроля и без слова "надо". Ему просто не может нравиться
жизнь с чужой нищей старухой, которой восемьдесят четыре года и которая
сама нуждается в уходе.
- Это правильно, - кивнула Бахметьева. - Раз не хочется уходить, значит,
ты стал взрослым. Кончилось твое дурное детство и твоя шальная
юность, Сереженька, все, конец.
- Я что-то не понял. Это вы о чем?
- О том, что только молодой дурак хочет быть от всех независимым и
рвется к самостоятельности и одиночеству. Чем человек старше и мудрее,
тем яснее он понимает, что смысл жизни только в том, чтобы быть кому-то
нужным. Только в этом. Понял, сынок?
- Нет, - признался Сергей.
Он тогда действительно не понял.
Мысль оказалась для него слишком сложной. Зато в голову пришла другая
мысль: как это может быть, чтобы слова такой старой бабки были для него
слишком сложными? Он что, совсем полный идиот? Такой идиот, что уже не в
состоянии понять то, что говорит ему старая безграмотная женщина? Нет,
не может такого быть, это болезнь, наверное, сказывается. Может быть, от
тяжелых болезней человек не только душой, но и мозгами слабеет.
- Ну ладно, раз не понял, значит, рано тебе еще об этом думать. Твоя
душа, значит, быстрее умнеет, чем голова. Ты душой-то правильно чувствуешь,
уходить не хочешь, а голова пока еще не поспевает, не справляется.
Ну и ладно, потом догонит. Что ж, Сереженька, раз ты хочешь остаться,
тогда нам с тобой поговорить нужно. Серьезно поговорить. В первый и в
последний раз. Разговор будет тяжелый, поэтому мы один раз через это
пройдем и больше возвращаться к нему не будем. Потому как если мы с тобой
друг друга правильно поймем, то нам и нужды не будет к этому еще раз
возвращаться. А ежели придется снова об этом заговорить, значит, не получилась
у нас совместная жизнь, и ты в ту же минуту отсюда уйдешь. Уговор
ясен?
Сережа молча кивнул, с недоумением и даже испугом глядя на маленькую
сухонькую старушку. Он никак не ожидал, что она начнет ставить ему какие-то
условия, да еще так жестко формулировать.
- Ты наркотики давно употребляешь? - неожиданно спросила Софья Илларионовна.
- А... - Сережа аж поперхнулся. - С чего вы взяли, что я употребляю?
Никогда я...
- Плохо, сынок. Такой серьезный разговор у нас с тобой, а ты его с
вранья начинаешь. Я ж по тебе вижу, что ты употреблял. Ты не наркоман,
нет, тебя за то время, что ты у меня пролежал, не ломало. Но есть признаки,
по которым я точно вижу: употреблял, и давно, с детства еще. Я понимаю,
я старая и слабая, у тебя велик соблазн меня обмануть. Тебя трудно
в этом упрекать, вы все, молодые, этим грешите. Старый - что малый,
это вам так с детства внушили, а вы и поверили, дурачки. Старики кажутся
вам глупыми, их и обмануть не грех. Так вот чтобы у тебя такого соблазна
больше не возникало, я тебе скажу кое-что. Я двадцать лет провела в Сибири,
в лагерях и на поселении. Двадцать лет. Столько, сколько ты на
свете живешь. Зубы рано потеряла, да и волосы тоже. Но столько я за эти
двадцать лет увидела и узнала, что меня теперь обмануть очень трудно.
Меня может обмануть только близкий человек, человек, которого я очень
сильно люблю и потому закрываю глаза на все и верю ему. А больше никому
не удастся, и тебе в том числе, запомни это.
- А за что вас в Сибирь, Софья Илларионовна?
- Ну как за что? - Она усмехнулась, одним глотком допила остывший чай
и со стуком поставила чашку на стол. - За то же, за что и всех. Мужа
признали врагом народа и расстреляли, а меня как жену врага народа - на
двадцать лет. Хорошо еще, сына сумела спасти, ему тогда полгодика всего
было. Да мне самой-то было двадцать пять всего. Ушла из дома под конвоем
молодой красавицей, а вернулась через двадцать лет больной старухой. Вот
так, сынок. Но это я не к тому, чтобы ты меня жалел, я ни в чьей жалости
не нуждаюсь, а к тому, чтобы ты понял, сколько разных болезней и горестей
я за свою жизнь навидалась. Сибиряки - народ крепкий, цивилизацией
не испорчены тогда еще были, все секреты целебных трав, ягод и листьев
из поколения в поколение передавали. В тех местах и ламаистов много было,
бурят, у них тоже свои секреты есть. Всему научилась. И про наркотики
там узнала. Так что когда в следующий раз врать мне соберешься, подумай
как следует. Еще раз на вранье поймаю - расстанемся.
Сережа понимал ее через слово. Он, например, так и не понял, за что
же ей присудили двадцать лет лагерей, и почему расстреляли мужа, и почему
надо было спасать сына. В школе он учился кое-как, а к тому времени,
когда проходили историю двадцатого века, уже не жил дома, отирался по
чердакам и подвалам. Его ведь даже и не искал никто, ни мать, ни учителя.
Учителя были счастливы, что такой "проблемный ребенок" наконец свалился
с их телеги, а мать вообще ничем не интересовалась, кроме выпивки
и опохмелки, мозги все пропила еще до Сережиного рождения. Так что слова
Софьи Илларионовны в большей своей части оставались для него загадкой.
Кто такие ламаисты? Кто такие буряты? Что у них там за секреты такие
особые могут быть? Каких таких горестей и болезней Бахметьева навидалась
в тех лагерях? И что это за лагеря? Такие, как сейчас, куда направляют
после суда для отбытия наказания? Или какие-то другие? Сережа Суриков
мало что знал из области уголовной юстиции, но поскольку всю жизнь крутился
в криминальных компаниях, у членов которых обязательно кто-то сидел,
родственники или знакомые, то ему было понятно, что женщины по
двадцать лет в нынешних лагерях не сидят. А как же тогда Софья? Врет,
что ли?
- Уговоримся мы с тобой, сынок, так, - продолжала между тем старуха.
- Ты можешь остаться жить со мной. Квартирантом. Плату за комнату я с
тебя брать не буду, но за это ты будешь за мной ухаживать. В магазин ходить,
в квартире убирать, белье в прачечную носить, я все-таки уже очень
старая, мне это тяжело. Поручения мои будешь выполнять. Хозяйство вести
будем раздельно, мне твои деньги не нужны, у меня пенсия есть, мне хватает.
Квартплату, электричество и телефон оплачиваем пополам. Если хочешь,
я из твоих продуктов буду тебе готовить. Но за все это ты должен
выполнять мои требования. Первое: пойдешь работать. Работать будешь недалеко
отсюда, чтобы я могла прийти проверить, не обманываешь ли ты меня.
Второе: никаких наркотиков. Категорически, раз и навсегда. Третье:
никого ко мне не приводить. Сам можешь гулять, где захочешь, и ночевать,
где захочешь, хоть неделю домой не являйся, но здесь чтоб ни одного постороннего
не было даже близко. Если уживемся мы с тобой, оставлю тебе
эту квартиру, дарственную оформим или еще как, после моей смерти будешь
здесь хозяйничать. Но если замечу, что ты мою смерть торопишь, приблизить
хочешь, - имей в виду, ничего у тебя не выйдет. Я бумагу напишу,
что, если умру не своей смертью, виноват Сергей Суриков, его первого
хватайте. Напишу и в надежном месте оставлю. Так что лучше и не затевайся
с этими глупостями.
И снова Сережа не очень отчетливо понимал, о чем она толкует. Он был
настолько безграмотен, что к тому моменту даже и представить себе не
мог, как можно убить человека за квартиру. Зачем? Квартира же тогда
ничья будет или по наследству отойдет... Короче говоря, не соображал он
в этих делах ничего. Но кое-что понял хорошо: он должен идти работать,
не прикасаться к наркотикам и никого из своих знакомых не приводить в
эту квартиру. Тогда у него на ближайшее время будет крыша над головой,
где он не чувствует себя лишним и ненужным, а впоследствии - собственная
квартира. Это его единственный шанс, правильно сказала та бабка, которая
его на улице подобрала, больше никаким путем и никогда он никакого жилья
не получит. Все было изложено предельно четко. И была еще одна вещь, которую
в тот момент осознал Сережа Суриков и которая тогда настолько потрясла
его, что превратилась в руководство к действию и в конечном счете
изменила всю его жизнь. Он глупее этой старой, этой дряхлой бабки Софьи!
Он знает меньше, чем она. Он понимает меньше, чем она. Это стыдно. И это
надо исправить. Как странно, что он никогда раньше не замечал своей ограниченности
и необразованности. Наверное, это оттого, что общался
только с такими же, как он сам, прочитавшими в жизни полторы книжки, да
и то в раннем детстве, и смотревшими только боевики по видаку. У него
давно уже нет собственного дома, где можно было бы почитать книжку или
посмотреть телевизор, какую-нибудь нормальную программу, а не бесконечное
кон-фу, и увидеть, какими бывают обычные молодые парни в его возрасте,
чем занимаются, как разговаривают, о чем думают. И даже какие фильмы
снимают. Ничего этого Сережа Суриков никогда не видел и не знал, вся
жизнь его была в общении с такими же придурками-недоносками, как он сам,
без конца ширяющимися и поддающими, трахающимися с такими же беспутными,
как и они сами, девками. Вот и вся его жизнь. Дурацкая, никому не нужная.
И ему самому тоже ненужная. Может быть, Софья Илларионовна вообще
единственный человек на свете, которому он нужен. Пусть ненадолго, всего
на несколько лет, пока она еще жива, но нужен. Вот и останется он рядом
с ней, пока она жива и дышит. Будет помогать ей, будет ходить для нее в
магазин, будет разговаривать с ней и, может быть, поймет, почему она умнее
его, почему он понимает и знает так мало...
Но всего этого Суриков, конечно, не стал рассказывать следователю Татьяне
Григорьевне Образцовой. На ее вопрос: "И что же было дальше?" - он
ответил коротко и скупо:
- Я сильно болел, Софья Илларионовна меня приютила, выходила, а потом
я у нее остался квартирантом. Помогал чем мог.
- И долго это продолжалось?
- Два года. Да что вы меня спрашиваете, меня уж сто раз про это спрашивали,
во всех протоколах написано.
- Скажите, Сергей Леонидович, а почему Софья Илларионовна решила обменять
свою квартиру и уехать на окраину города?
- Не знаю, - он пожал плечами. - Она так решила.
- И вы собирались переезжать вместе с ней?
- Ну да. Куда ж мне деваться, другого-то жилья у меня нет.
- Вы ездили в Купчино, смотрели квартиру?
Пауза. Татьяна почувствовала, что вопрос чем-то задел его. Не понравился
вопрос. Глаза Сурикова заметались по кабинету, будто выискивая
точку опоры, за которую можно уцепиться и придумать правильный ответ.
- Н-нет, - наконец выдавил он.
- А Бахметьева? Она видела эту квартиру?
- Кажется... Не знаю точно. Да какая разница-то?
Теперь Суриков нервничал так сильно, что это не могло укрыться от
посторонних глаз. Татьяна подумала, что сейчас он начнет хвататься за
сердце и требовать, чтобы допрос прекратили. Избитый приемчик. Видно,
разговор вышел на какой-то опасный рубеж.
- Вы говорили, что Софья Илларионовна была старенькой и слабой. Это
действительно так?
- Да, конечно. Ей же столько лет было! Она даже в булочную на соседней
улице с трудом ходила.
- Понятно. Выходит, она не могла съездить в Купчино сама, без вас?
Снова пауза. Глаза Сурикова опять стали ледяными, но на этот раз
Татьяна увидела в них не протест, а ужас.
- Могла или не могла? - повторила она настойчиво.
- Ее могли отвезти обменщики, - выдавил наконец Суриков. - Посадили в
машину и отвезли посмотреть квартиру. А я в это время на работе был.
- Могли, - легко согласилась Татьяна. - Но я не понимаю, как вы могли
об этом не знать. Она что же, съездила, посмотрела квартиру, в которой
вы собирались жить вместе, и ни слова не сказала вам об этом? Простите,
плохо верится.
- Она скрытная была, - пробормотал Суриков, глядя куда-то в пол. - Не
все мне рассказывала.
Татьяна поняла, что парень начал врать, и решила не запутывать его
еще больше. По крайней мере понятно, какие факты нужно проверять в первую
очередь. А поймать его на лжи она всегда успеет.
Татьяну очень интересовал вопрос о Зое Николаевне Гольдич. Кто она
такая и почему Бахметьева оформила на ее имя генеральную доверенность?
Родственница? Хорошая знакомая, которой можно доверять? Следователь, который
вел дело раньше, почему-то этим вопросом не задавался, во всяком
случае в протоколе допроса Гольдич ничего по этому поводу сказано не было.
Однако первая же попытка вызвать Зою Николаевну на допрос бесславно
провалилась. Гражданка Гольдич как в воду канула. В протоколе и в приложенной
к делу генеральной доверенности стояли паспортные данные, которые
при проверке оказались липовыми. И по указанному адресу она никогда не
проживала.
Это Татьяну озадачило. Как же так? Выходит, дамочка ходила с поддельным
паспортом? И ни нотариус, заверявший доверенность, ни следователь
этого не заметили. Впрочем, как они могли заметить? Хорошую подделку
на глазок не выявишь, а посылать запрос им и в голову не пришло. Но
ведь следователь же сумел ее допросить, вот и протокол в деле лежит,
значит, как-то он ее всетаки разыскал. И, вероятно, без особого труда,
иначе точно так же, как теперь Татьяна, запросил бы соответствующую
службу и выяснил, что данные липовые.
Следователь Валентин Чудаев, однако, этих надежд не оправдал. Ему,
как оказалось, даже не пришлось разыскивать Зою Николаевну.
- Она сама явилась, - сказал он Татьяне. - Узнала, что Бахметьеву
убили, и пришла ко мне. Дескать, готова ответить на все вопросы, поскольку
была знакома с покойной. Хоть и не близко, но вдруг может быть
чем-то полезна следствию. Тем более квартирант у Бахметьевой был больно
подозрительный. Все советовала нам взяться за него покрепче.
Это было уж совсем странно. В практике самой Татьяны Образцовой такого
ни разу не случалось, чтобы свидетель, до которого еще не добралась
милиция, сам добровольно являлся давать показания.
- А кем она приходится Бахметьевой, ты выяснил? Почему старушка оформила
на нее генералку?
- Какая-то знакомая, имеющая опыт в оформлении квартирных дел. Таня,
ты не там ищешь, - поморщился следователь, - убийца - Суриков, это однозначно,
его надо дожимать, а не в обменных вопросах ковыряться.
- Что ж ты сам его не дожал, если тебе все понятно?
- Да руки не доходили. Тут такие дела висят - только за голову хватаешься.
Банкиров убивают, депутатов, меценатов и еще хрен знает кого, начальство
давит, пресса вопит, из аппарата мэра каждый день звонят, отчета
требуют. Да что я тебе говорю, ты сама все знаешь. А старушка - это
так. Кто она? Никто. За нее шкуру не снимают. Я с этим Суриковым проковырялся
несколько дней, на предмет участия в преступной группе его тряс,
а когда понял, что он - просто дурак-одиночка, тогда другими делами занялся,
более важными. Ну что ты на меня так смотришь?
- Ничего, - вздохнула Татьяна. - Все понятно.
Все действительно было понятно. К сожалению, реальная жизнь, в которой
приходится существовать работникам милиции, была далека от той идеальной
картины, при которой имеет смысл говорить о морали и нравственности.
Следователь и оперативник не могут разорваться на несколько частей,
как и не могут растянуть одни сутки на неделю. Работы много, сделать
все как следует они не успевают, и приходится делать выбор, при котором
хотя бы собственная шкура уцелеет. Можно, конечно, их за это порицать,
но нельзя с этим не считаться. Чтобы заставить следователя довести
до ума такое дело, как убийство Бахметьевой, нужно действительно поставить
его в положение, при котором не закончить дело просто нельзя. Вот
Татьяну и поставили. Она отлично знала, что арестованные, бывает, сидят
в камере по полтора года, пока дело с грехом пополам дотащат до суда.
Или приостановят, а арестованного выпустят. Пусть еще спасибо скажет,
что выпустили.
- Слушай, - внезапно спросила она, - а почему вопрос о генеральной
доверенности выплыл только у тебя? Разве тот следователь, который первым
принял дело, этим не занимался?
- Не знаю, - отмахнулся Чудаев, - я не вникал. Не до того было.
Татьяна вернулась к себе в кабинет и снова открыла папку с материалами
следствия. Да, на первых допросах, судя по протоколам, вопрос о доверенности
вообще не поднимался. Почему же? Неужели следователь был совсем
неопытный? Или рассеянный... Она посмотрела на фамилию и усмехнулась.
Этот первый следователь находится в данный момент в очередном отпуске.
Видно, принял дело накануне отъезда, в последние рабочие дни, потому и
делал все спустя рукава. Ладно, вернется - спросим у него. Может быть,
он и задавал подследственному этот вопрос, но ответ не показался ему
заслуживающим внимания, и он его просто не внес в протокол.
Прошло два года с тех пор, как Сергей Суриков с обидой и недоумением
осознал, что старуха восьмидесяти четырех лет знает и понимает про жизнь
куда больше, чем он сам. Будь у него куда уйти и где жить, он бы так и
ушел со своим недоумением, утешая себя тем, что ему показалось и
...Закладка в соц.сетях
