Жанр: Электронное издание
Nastya14
...и операция захвата с потерей личного состава,
- сделали они вывод после трехчасового совещания.
Вывод, конечно, не утешал.
- Есть еще одно обстоятельство, - сказал Ташков. - Если даже мы придумаем
такой план захвата, при котором потери будут минимальными, мы мало
чего добьемся. Девочку мы освободим и обитателей усадьбы арестуем, а
дальше что? Аякса среди них наверняка нет. И мы его никогда не найдем,
так же, как и остальных членов группировки. Наивно надеяться на то, что
арестованные сдадут нам остальных. Человек, воспитанный в исламе, умеет
не испытывать страха и мужественно встречать смерть. Вряд ли нам удастся
их испугать настолько, что они пойдут на предательство своих. Я знаю,
среди членов группировки есть люди, которые работают просто за деньги,
но их очень и очень мало. Основная масса борется за идею, и мы должны с
этим считаться. Если же выкурить обитателей особняка мирным и легальным
путем, они обязательно приведут нас к Аяксу и к другим, которых мы, может
быть, еще не знаем. Конечно, Ташков лукавил. Он уже был почти полностью
уверен, что знает, кто такой Аякс. На совещании у полковника Гордеева
его сотрудница Каменская излагала факты очень убедительно и логично.
Но сейчас Ташков думал о другом. Он думал о тех ребятах-спецназовцах,
которых пошлют в горы брать усадьбу. Если там действительно мощная
охрана, то потери будут немалыми. Ради чего? Почему эти ребята должны
жертвовать собой? Александр достаточно давно занимался оперативной работой
и хорошо знал, что жизнями спецназа никто не дорожит, все это одни
красивые слова. Чуть что - поднимают их и посылают на задание, не удосужившись
провести предварительную подготовку, даже не дав себе труд подумать
о том, как можно было бы обойтись без них. Этих ребят рассматривают
как живое мясо, которое не жалко. Чего их жалеть, в самом деле? Работа у
них такая. Рисковать собой - их прямая обязанность, они за это получают
оклад денежного содержания. Только за два последних года Ташков похоронил
пятерых своих друзей, служивших в спецназе. Поэтому сегодня он считал,
что, если может сделать хоть что-то, чтобы сохранить хотя бы одну
жизнь, он должен это сделать. Никто не заботится об этих ребятах, никто
не дорожит их жизнями, и некому их защитить.
- Что ты предлагаешь? - спросил его начальник львовского управления.
- У тебя есть вариант?
- Я должен подумать.
- Только недолго, - предупредил Ташкова подполковник Фетисов, приехавший
вместе с ним из Москвы. - Времени в обрез. Сам же говорил, у них
там девочка. Не дай Бог с ней что случится.
- Не должно. Если Волохов сказал правду, девочка им нужна для исследований
и еще для чего-то. Я пока не понял, для чего еще, но это
"что-то" совершенно точно есть. Не зря они послали человека в Москву
сначала за медицинской картой, потом за книгой. Наташа нужна им живая,
по крайней мере пока. Не стали бы они прилагать такие усилия, чтобы достать
для нее редкую книгу, если уже списали ее со счетов.
- Может, ты и прав, - задумчиво сказал местный начальник, - но все
равно лучше бы побыстрей.
Остаток дня Ташков провел, гуляя по городу. То и дело он останавливался
на бульварах перед стендами с расклеенными газетами и пытался их
читать. Украинского языка Александр не знал, но кое-что понять все-таки
мог. С трудом продравшись сквозь отчасти понятные и совсем непонятные
слова, он убедился, что смысл уловить вполне может, и начал изучать
местную прессу более пристально. Наконец он нашел то, что искал: статью
о благотворительном фонде "Щасливе дитинство", что в переводе означало
"Счастливое детство". Здесь же, в статье, был указан адрес фонда и его
расчетный счет.
Фонд располагался в маленьком уютном особнячке на улице Ивана Франко.
Ташков приготовился к тому, что придется долго и упорно пробиваться к
директору фонда, но, к его удивлению, все получилось легко и быстро.
Здесь ему не встретилось ни одного мужчины, кругом были только женщины,
которым вообще не свойственна охранная психология "держать и не пущать".
Все они говорили по-украински, но Ташков их понимал.
Директором фонда тоже была женщина, и Ташкову лицо ее показалось
смутно знакомым. Он совершенно точно уже видел раньше эти четко прорисованные
брови над слегка раскосыми кошачьими глазами, эту гладкую прическу
и полные, красивого рисунка губы. Неужели они знакомы? Это было бы
неслыханной удачей.
- Мне кажется, мы с вами встречались, - как можно обаятельнее улыбнулся
он. - Вы меня не помните?
- Вы ошибаетесь, - строго ответила директор фонда.
- Но ваше лицо мне знакомо.
- Ничего удивительного, - она слегка улыбнулась, - но мне приятно,
что меня все еще узнают, хотя я уже давно не снимаюсь.
Не снимаюсь. Черт возьми, это была Жанна Дорошенко, когда-то очень
известная актриса, прославившаяся в нашумевшем телесериале на историческую
тему.
- Не ожидал увидеть вас здесь, - признался Ташков. - Если бы мне сказали,
что Жанна Дорошенко занялась благотворительной деятельностью, я бы
скорее подумал, что вы создали фонд поддержки артистов или театров или
что-нибудь в этом же роде.
- А я поддерживаю не артистов и не театры, а обездоленных детей. Вас
не должно это удивлять. Для большинства людей я актриса, которую знают
по телефильмам, а ведь я всю жизнь работала в детском театре здесь, во
Львове. Мы часто давали благотворительные спектакли для сирот, для детдомовских
и интернатских детишек, для детей-инвалидов. Так что с проблемами
несчастливого детства, - она грустно усмехнулась, - я знакома очень
хорошо. И когда таких благотворительных спектаклей стало все меньше и
меньше, когда нас все реже стали приглашать выступать в больницах и
детских домах, я спросила себя: разве обездоленных детей у нас становится
меньше? Разве уже не осталось у нас тех детей, которым нужно наше искусство,
но которые не могут заплатить за билет на спектакль? Ответ вы
сами можете себе представить. Оказалось, что детей по-прежнему много,
только они вдруг стали никому не нужны. У государства не хватает денег
на них. Вот и все. Но это лирика. Вы, собственно, с чем пожаловали?
- Я хотел бы поговорить с вами насчет детского дома в Карпатах, недалеко
от Косова.
- Знаю, - кивнула Дорошенко, - есть такой, вернее, был. Детишек распихали
кого куда, а все жители поселка остались без работы. Ведь сотрудники
детдома в основном все поселковые - воспитатели, врачи, повара,
уборщицы и все остальные. Не представляю, на что они теперь живут, там
никакого производства нет, заработать негде. Фруктами торгуют из
собственных садов да контрабандой занимаются, благо граница рядом. Так
что вы хотели сказать насчет детдома?
- Я полностью разделяю вашу озабоченность, - очень серьезно произнес
Ташков, - и хочу сделать так, чтобы детский дом был восстановлен.
- И как вы предполагаете это сделать? - вздернула красивые брови Дорошенко.
- На голом энтузиазме?
- Не совсем. Мне удалось выяснить, что усадьба сдана в аренду на три
года. Из этих трех лет прошел только год. Первое, что нужно сделать, -
выкупить усадьбу.
- Что значит выкупить? Вы же сами сказали, что она сдана в аренду.
Это значит, что заключен договор, и до истечения трех лет его нельзя
расторгнуть.
- Можно, Жанна Петровна, расторгнуть можно любой договор. Другое дело,
что при досрочном расторжении придется платить большую неустойку. Но
это уже вопрос денег, а не возможностей.
- У фонда нет таких денег, - вздохнула Дорошенко. - Мы, к сожалению,
нищие, хотя что-то, конечно, пытаемся делать. Так что ваша идея, увы,
несостоятельна.
- Деньги есть. Их хватит на то, чтобы выплатить неустойку. Более того,
их хватит даже на то, чтобы вложить в прибыльное предприятие и получать
солидный доход, который позволит содержать детишек в усадьбе и платить
зарплату персоналу.
- Откуда эти деньги? Какой-нибудь криминал?
- Это мои собственные деньги.
- Вы меценат? Подпольный миллионер?
- Помилуйте, Жанна Петровна, я вовсе не подпольный, я самый обыкновенный
российский миллионер. Деньги у меня абсолютно честные, я могу отчитаться
перед вами за каждый рубль. Если вас это интересует, поясню:
это наследство, которое я получил очень давно и к которому за все годы
ни разу не прикоснулся, в том смысле, что не потратил из него ни копейки.
Но я сделал все для того, чтобы оно приумножалось. Вы, вероятно,
слышали о таком писателе Михаиле Богатове?
- Разумеется, - пожала плечами Дорошенко, - это классика советской
литературы, мы его произведения еще в школе проходили. Да они почти все
экранизированы. Кстати, я даже играла в двух экранизациях его романов на
украинском телевидении. Почему вы вспомнили о Богатове? Он же давно
умер. Кажется, погиб в катастрофе, если я не путаю.
- Потому что я - его наследник. К моменту гибели Михаил Федорович был
мужем моей матери и невероятно состоятельным человеком, и все его деньги
перешли ко мне. Потом стали поступать гонорары за многочисленные переиздания
в нашей стране и за рубежом, так что можете себе представить, о
каких суммах идет речь. Их должно хватить на то, чтобы возродить детский
дом и поставить его на ноги, если вы сумеете правильно распорядиться
этими деньгами.
- Заманчиво. И что вы хотите взамен?
- Взамен? Ничего. Ровным счетом ничего. Считайте это благотворительным
взносом.
- Александр Николаевич, мы с вами взрослые люди и понимаем, что благотворительности
на пустом месте не бывает. Времена не те, да и люди тоже.
Какой у вас интерес в этом деле? Имейте в виду, пока я не пойму, что
вами движет, я не приму ваше предложение. Вы гражданин России, так почему
вы решили осчастливить своим широким жестом именно украинских ребятишек?
Что, в России не осталось ни одного обездоленного ребенка?
- У меня такое впечатление, что вы ищете предлог для отказа. Я не
ошибся?
- Вы ошиблись, - строго сказала Дорошенко. - У меня нет желания отказаться
от вашего дара, что скрывать, он нам очень нужен. И проблема
детских домов действительно больная. Но я не могу рисковать репутацией
фонда. Если окажется, что вы затеяли какую-то аферу...
- Жанна Петровна, поверьте мне, в том, что я предлагаю, нет ничего
незаконного или криминального. Я предлагаю вам чистые честные деньги. И
хочу, чтобы в усадьбу как можно скорее приехали официальные представители
фонда вместе с закарпатской администрацией и решили вопрос о досрочном
расторжении договора. Да, вы не ошиблись, у меня есть определенные
условия, на которых я передам вам взнос, но это именно условия, а не корыстный
интерес.
- О каких условиях идет речь?
- Усадьба должна быть как можно быстрее освобождена от арендаторов.
Мы с вами, как вы правильно заметили, взрослые люди и не можем не понимать,
что за расселение детей из усадьбы и заключение договора аренды
были заплачены огромные взятки и в Киеве, и во Львове, и в Закарпатье.
Люди, эти взятки получившие, будут стоять насмерть, чтобы не допустить
расторжения договора, тем более что арендаторы начнут на них давить. Это
все очень серьезно, Жанна Петровна, и мне это не нравится. Мне не нравится,
когда какие-то бандиты и взяточники решают свои вопросы за счет
детей-сирот. Считайте, что это моя блажь. Я не истратил ни копейки из
наследства писателя Богатова, потому что хотел, чтобы вложение этих денег
было таким, за которое Михаилу Федоровичу не было бы стыдно. Вы читали
его книги и даже снимались в фильмах, поставленных по его романам,
и вы должны хорошо представлять себе, что сам Богатов поступил бы точно
так же. У него было обостренное чувство справедливости и огромная любовь
к детям.
Ташков лгал вдохновенно и не переставал сам себе удивляться: откуда
только доводы берутся? Он тоже проходил в школе нетленные произведения
классика советской литературы, и от этих повестей и романов у него осталось
только ощущение занудности и соцреалистической лакированности. Никакого
особенного чувства справедливости и никакой любви к детям он там
не видел. Более того, этот "глашатай справедливости и счастливого
детства" не остановился перед тем, чтобы жениться на женщине, которая
бросила единственного ребенка. Но это было не важно. Важным было то, что
он понял Жанну Петровну Дорошенко, почувствовал ее, проникся ее мышлением
и теперь точно знал, какими словами с ней надо разговаривать, чтобы
добиться того, чего он хотел.
- Я бы хотел, чтобы мое имя не предавалось огласке. Не знаю, как у
вас, а у нас в России опасно обнародовать собственное благосостояние.
Если станет известно, что я пожертвовал такие большие деньги на благотворительность,
мне не дадут покоя всякие сволочи и вымогатели, полагая,
что я отдал на детский дом лишь малую толику, а остальное припрятал. Я
никому не смогу доказать, что отдал все подчистую, мне просто не поверят.
- Разумеется, - согласно кивнула Дорошенко, - если таково ваше желание...
Ташков понял, что сломил ее сопротивление, основанное на вполне
объяснимой подозрительности к благодетелю. Дальше дело пойдет быстрее и
проще.
Первое, что увидел Мирон, войдя утром в комнату к Наташе, были три
толстые тетради с переводом книги Дюруа. Это был удар ниже пояса. Неужели
опять провал? У них снова ничего не вышло, книгу нашли и привезли сюда,
а милиция проморгала посланника.
Наташа держалась изо всех сил, но Мирон видел, что она с трудом сдерживает
слезы. Тоже, видно, поняла, что вся их хитроумная комбинация ни к
чему не привела.
- О, я вижу, тебе привезли "Логические основы современного анализа",
- сказал он громко и как можно веселее, хотя у самого ком в горле стоял.
- Это очень хорошо. Ты уже начинала читать?
- Нет еще, - еле слышно ответила Наташа. - Ее только сейчас принесли,
минут десять назад.
- Тебе надо сначала внимательно прочитать все. Следи за тем, чтобы
тебе все было понятно. Если чувствуешь, что не понимаешь, сразу спрашивай
меня, ни в коем случае нельзя двигаться к следующей теореме, если не
усвоила предыдущую. Давай, начинай, а я пока кое-какие задачки порешаю
на компьютере.
- Мирон, неужели я правда такая тупая? Мне казалось, я все так хорошо
понимаю, а ты говоришь, что все неправильно.
- Наташа, не передергивай, - сухо ответил он. - Я не говорил, что все
неправильно. Я только обратил внимание на то, что многие теоремы ты
просто выучила, но душой в них не проникла. Это школярский подход, и если
бы ты должна была сдавать экзамен по математике на уровне третьего
курса института, это было бы вполне нормально. Но мы с тобой занимаемся
не вузовской математикой, не школярством, а настоящей наукой, большой
наукой, понимаешь? Твои способности вполне позволяют это делать. А в
большой науке школярство недопустимо. Прочитав доказательство теоремы,
ты должна удивиться и сказать себе: "Ну правильно, а как же может быть
иначе". А до тех пор, пока ты говоришь: "Ладно, я запомню и буду иметь в
виду, что это так", у тебя ничего не выйдет. Для этого и написана книга
Дюруа, чтобы помочь взглянуть на сложные вещи под другим углом зрения,
дать новую логику и облегчить усвоение материала.
В комнате повисла тишина, прерываемая только шелестом переворачиваемых
страниц и мягким щелканьем клавиш. Через некоторое время Наташа подняла
голову.
- Мирон...
- Да? Что-то непонятно?
- Нет, мне плохо видно, текст очень бледный. Подвинь меня, пожалуйста,
к окну поближе.
Мирон с трудом сдержал улыбку. Книга Дюруа, конечно, вещь полезная,
но Наташе Терехиной совершенно не нужна, девочка все это давно усвоила,
и усвоила блестяще. Но надо делать хорошую мину при плохой игре, раз уж
он так старательно вливал в уши Василию байку о необходимости быстро
раздобыть книгу. Раздобыли - теперь будь любезен, используй ее на благо
общему делу демонстрации необыкновенных способностей девушки. Наташа
терпеливо читает, но и о деле помнит. Переставить ее кресло поближе к
окну означает посадить ее рядом с Мироном у компьютера. Этого она и добивается.
Молодец. Он передвинул кресло, усадив Наташу рядом с собой, и
начал быстро набирать текст.
"Не волнуйся, еще не все потеряно. Надо немного подождать. Может
быть, все получилось".
Наташа, казалось, полностью углубилась в книгу.
- Я не поняла, - вдруг сказала она, - сколько итераций нужно проделать?
Мирон заглянул в книгу и пробежал глазами абзац, на который она указала.
Про итерации там не было ни слова. Но он понял ее вопрос: "Сколько
нужно ждать?" - и быстро напечатал ответ:
"Я думаю, дня три-четыре. За это время мы должны придумать следующий
ход, если выяснится, что у нас ничего не вышло. Только не падай духом.
Мы выберемся, я тебе обещаю".
А вслух при этом сказал:
- Прочти внимательно предыдущую теорему, там все сказано.
Еще через некоторое время Наташа закрыла тетрадь с переводом.
- Проверь меня, пожалуйста. Мне кажется, я теперь все поняла. Но ты
был прав, после этой книги все доказательства выглядят совершенно
по-другому.
- Сколько ты прочла?
- Всю первую главу.
Мирон открыл задачник.
- Реши задачи триста шестидесятую и триста семьдесят восьмую.
Он слегка подвинулся, чтобы Наташе удобнее было работать на клавиатуре.
Она тренировалась каждую свободную минуту, теперь слова возникали на
экране намного быстрее, и в них почти не было ошибок.
"Мне кажется, ты меня просто утешаешь. Происходит чтото страшное. Я
должна умереть, да? А ты? Ты не думай, я не очень боюсь. Самое страшное,
это когда больно, а я столько боли вытерпела за последние годы, что уже
не боюсь. Больнее не будет. А если не больно, то не страшно".
- Нет, - резко сказал Мирон, похолодев при виде этих слов на экране
компьютера, - все неправильно. Совершенно неправильно. Ты пошла не тем
путем. Начни сначала. Он щелкнул "мышью" и удалил так напугавшие его
строки. Наташа отвернулась к окну и задумалась. Если в комнате есть телекамера,
то у наблюдателя может сложиться впечатление, что девушка задумалась
над другим способом решения задачи. Мирон бросил взгляд на свои
руки, они дрожали, да что там дрожали - тряслись, как у алкаша в похмельное
утро. Он сунул их между колен, ссутулившись и изобразив на лице
глубокую задумчивость. Конечно, все правильно. И она должна умереть, и
он, Мирон. Отсюда так просто не выпустят. Слишком серьезная здесь охрана,
чтобы надеяться на то, что все это не более чем детские игрушки.
Добрые работодатели. Как же, дожидайся. Они приедут, посмотрят на талантливую
девочку, поговорят с врачом... И потом что? Отвезут ее обратно
в Москву, в ту же больницу, где ее ждут милиционеры с вопросами, где была,
у кого, зачем? Так не бывает. Или Наташу увезут в совсем другое место,
и явно не с самыми лучшими намерениями, или она должна будет умереть.
А судьба Мирона и того проще, это уж ясно.
Наташа снова повернулась к компьютеру, положила руки на клавиатуру и
защелкала клавишами.
"Не надо меня утешать, я все понимаю. Ты не бойся, я не буду паниковать.
Спасибо тебе за заботу и за то, что попытался меня вытащить отсюда.
Ты не виноват, что ничего не вышло. Я тебя люблю. Я хочу, чтобы ты
знал об этом". Сердце у него сжалось от сострадания к беспомощной девочке,
которая успела прожить так мало, да и те годы, что прожила, были не
очень-то радостными. Наверное, она права, ничего у него не вышло, надо с
этим смириться и не питать напрасных надежд. Мусульмане народ жестокий,
и как знать, какую мучительную смерть они могут для них припасти, если
решат наказать за неповиновение и жалкие попытки спастись. Если же делать
вид, что ничего не понимаешь, то можно надеяться на то, что смерть
будет быстрой. Выстрел в затылок - и все. Что ж, коль девочке осталось
жить совсем немного, пусть будет счастлива хотя бы в последние дни.
"Я тоже тебя люблю".
- Вот так будет правильнее, - сказал он, делая вид, что исправляет
какие-то места в ее решении.
"Значит, я права, я должна умереть. Иначе ты не стал бы мне лгать. Ты
не можешь любить меня, я же инвалид и никогда не поправлюсь. Не надо меня
жалеть. Я просто люблю тебя, вот и все".
- Теперь все правильно, я уверена, - неожиданно громко сказала Наташа.
- Я могу приступать ко второй главе?
- Да, - дрогнувшим голосом ответил Мирон, - теперь все правильно.
Она снова открыла перевод, и Мирон с ужасом увидел, как на раскрытые
страницы капают слезы. Наташа сидела тихо, не всхлипывала и ничего не
говорила, а прозрачные слезы все струились и струились по ее бледным
бескровным щекам. Огромная, раздирающая душу жалость вдруг поднялась в
нем, затопив все сомнения и трезвые резоны, и эта горячая волна накрыла
собой ту пропасть, которая лежала между ним, двадцатидвухлетним здоровым
мусульманином, и неизлечимо больной семнадцатилетней русской девочкой.
Он не бросит ее, не может бросить. Или они оба спасутся, или умрут. Но
они будут вместе до конца.
На следующий день после разговора с Ташковым Зоя Смирнягина отправилась
по тому адресу, который он ей оставил. Дверь ей открыл молодой симпатичный
парень.
- Вам кого?
- Мне нужна Ирина.
- А она на работе.
- На работе? Сегодня же воскресенье, - растерялась Зоя.
- Так она каждый день работает, без выходных.
- Не подскажете, где мне ее найти?
- Она на соседней улице, в шестнадцатиэтажке, лестницы моет.
- Спасибо, - пробормотала Зоя.
Шестнадцатиэтажный дом на соседней улице она нашла легко, все остальные
дома были девяти - и двенадцатиэтажными. Зоя подошла к подъезду
и через широкое окно увидела худенькую некрасивую девушку, которая мыла
пол в просторном холле. На улице прямо перед окном стояла скамейка, Зоя
уселась на нее так, чтобы видеть Иру. То и дело в подъезд входили люди,
топая грязными ботинками по только что вымытому полу и оставляя следы, и
Ира тут же принималась снова мыть то место, которое только что сверкало
чистотой. Иногда она выпрямлялась и согнутой в локте рукой вытирала лицо.
Сначала Зоя подумала, что она отирает пот, но потом поняла, что это
не пот, а слезы.
Ира закончила мыть лестницы и холл, унесла куда-то ведро и тряпки и
вышла из дома. Зоя хотела было окликнуть ее, но передумала, просто пошла
за ней следом. Девушка дошла до того дома, где уже побывала Зоя, и скрылась
в подъезде. Наверное, теперь она будет дома, решила Зоя, и через
некоторое время можно подняться к ней. Ира чем-то расстроена, то и дело
принимается плакать, и не надо вламываться в квартиру, как только она
пришла с работы. Пусть немного отдохнет, выпьет чаю, успокоится. Однако
очень скоро Ира снова вышла на улицу и направилась в сторону вещевого
рынка. Зоя, сама не зная зачем, последовала за ней. Через полчаса ей
стало понятно, чем Ира Терехина занимается на вещевом рынке. Зоя нашла
скамейку неподалеку от лотка "Горячие закуски", где Ира брала еду и напитки
на разнос, и стала ждать. Ждать пришлось долго, до четырех часов,
пока рынок не начал понемногу пустеть. Наконец Зоя увидела, как Ира направилась
к выходу.
- Простите, вас зовут Ирой? - спросила она, подходя к ней.
- Ну, Ирой, - не особенно вежливо ответила девушка. - Что надо?
- Поговорить.
- О чем?
- О вас. И обо мне. И о Валерии Васильевиче Волохове. Лицо Иры моментально
изменилось, выражение настороженной агрессивности исчезло, уступив
место сочувствию.
- Вы его жена, да?
- Нет. Давайте отойдем куда-нибудь, здесь очень людно.
- Пошли, - скомандовала Ира, ловко пробираясь сквозь толпу, которая
все еще была достаточно плотной. - Здесь есть одно место, где можно посидеть.
Она привела Зою на железнодорожную платформу. Здесь действительно было
много скамеек, но все они были заняты людьми с сумками и рюкзаками,
ожидающими электричку.
- Вы не смотрите, что народу много, сейчас поезд подойдет, и они все
уедут. Поезда часто ходят, каждые десять-пятнадцать минут.
И в самом деле, из-за поворота железной дороги сначала послышался гудок,
потом показалась электричка. Народ на платформе оживился, похватал
свои сумки и котомки и ринулся в раздвинувшиеся двери. Скамейки опустели,
теперь можно было выбирать любую.
- Пойдемте вон туда, там тень, - сказала Ира, показывая на скамейку,
рядом с которой росло дерево. На самом деле росло оно внизу, за платформой,
но было таким высоким и кривым, что его ветки действительно нависали
над скамейкой, укрывая ее от палящего солнца.
Они сели, но Зоя вдруг утратила всю решимость и теперь не знала, как
начать разговор и нужен ли он вообще. Что она может сказать этой девочке
и о чем ее спрашивать? Но Ира первая прервала неловкое молчание.
- Вы уже все знаете про Волохова?
- Да, - коротко ответила Зоя.
- И знаете, что он мой отец?
- Да, мне сказали. Ира...
- Что?
- Вам очень трудно живется?
- Очень. Но ничего, нормально. Я справляюсь. А почему вы спросили?
- Сама не знаю. Вы меня простите, я, наверное, кажусь вам глупой. Дело
в том, что я жду ребенка.
- От него?
- Да. И я не знаю, что мне делать.
Ира повернулась к ней, удивленно взглянула.
- А что же можно сделать? Рожать.
- Но как же... Я ведь теперь знаю правду. И я боюсь.
- Боитесь? Чего? Ах, да, понятно, вы такая же, как моя мама, тоже думаете,
что его дети - чудовища. Никогда ее не прощу за то, что она сделала.
Вам рассказывали о нас?
- Да, я все знаю.
- И ваш ребенок не простит, если вы его убьете, - очень серьезно сказала
Ира. - Не берите грех на душу. Вас как зовут?
- Зоя.
- Вы давно... с ним?
- Меньше года.
- Бедная вы, бедная.
Ира осторожно взяла ее за руку и неловко погладила.
- Не бойтесь ничего, Зоя. Рожайте. А я вам помогу.
- Чем же вы мне поможете? - горько усмехнулась Зоя. - Вы сами нуждаетесь
в помощи.
- Ни в чем я не нуждаюсь, - внезапно огрызнулась девушка. - Мне никто
не нужен, я сама справлюсь. А если вам будет трудно с маленьким, я помогу.
Может, у него будут те же болезни, что и у м
...Закладка в соц.сетях
