Жанр: Электронное издание
DASHKA2
...писанные в круг. Дети
голодали, худели, бесконечно повторяли какую-то галиматью вроде молитв этому
самому Шанли, которого они называли "гуру" и которому поклонялись, как
божеству. Еще там была женщина, телохранитель Шанли. Огромная, бритоголовая.
Возможно, она и есть Астахова 3. А., но она вовсе не похожа на кандидата
наук. Дважды эта женщина ударила меня так, как может бить только
профессиональный каратист. Дважды я потерял сознание, но никаких следов не
осталось.
- Замечательно, - дама из роно, Галина Борисовна Ряхова, выразительно
поджала морковные губы и тряхнула морковными кудрями, - доктор Астахова,
оказывается, вас еще и избила.
- Так почему же после этого вы не обратились в милицию? - мягко
поинтересовался психиатр.
Егоров ничего не ответил. Он хотел только одного - скорее увидеть
Феденьку. То, что здесь происходило, казалось ему бредом, плодом
собственного больного воображения. Люди за столом напоминали причудливых рыб
из круглой колонны-аквариума у ресторанного подъезда. Они раскрывали рты,
глядели на него пустыми выпученными глазами. А Феденька между тем лежал в
реанимации.
Заседание комиссии длилось еще около часа. Галина Борисовна настаивала на
лишении Егорова родительских прав. Дама крупная, полная, она даже вспотела
от возбуждения, и в перерывах между своими длинными пылкими монологами
вытирала округлое румяное лицо крошечным платочком.
Другая дама, представитель комиссии по делам несовершеннолетних при
исполкоме, была сдержанней. Она думала о том, что сегодня в исполкомовский
буфет завезли несколько ящиков отличных французских кур, а она сидит здесь и
не успеет до закрытия буфета. В магазине такие куры дороже ровно в два раза.
Трое врачей тоже думали о чем-то своем и украдкой поглядывали на часы.
- В конце концов, у нас существуют законы, - вещала Галина Борисовна, -
неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего, статья сто
пятьдесят шестая...
- Да ладно вам, - не выдержал психиатр, - если уж кого и следовало бы
лишить родительских прав, то скорее мать, Егорову Оксану Владимировну.
Ребенок оказался у нищих после того, как она увезла его из дома. Старший
ребенок вообще пропал.
- Мы не можем обсуждать вопрос о лишении Егоровой Оксаны Владимировны
родительских прав, поскольку таковая, то есть Егорова, не имеется в наличии,
- подавив зевок, заметила исполкомовская дама.
Психиатр и невропатолог стали хором покашливать и покраснели, сдерживая
нервный смех. Третий врач, педиатр-терапевт, пожилая женщина с красными от
недосыпа глазами, встрепенулась и произнесла:
- Товарищи, давайте закругляться. Ребенок у нас на инвалидность идет, и
лучше ему все-таки с отцом...
- Тем более есть вот тут официальное письмо, руководство Аэрофлота
ходатайствует за летчика первого класса Егорова Ивана Павловича,
характеризует его с положительной стороны. Вы, Галина Борисовна, эту бумагу
нам забыли зачитать.
- Правильно, - невозмутимо кивнула Ряхова, - я не зачитала этот документ
потому, что в Аэрофлоте сидят не педагоги и не врачи. Может, гражданин
Егоров и хороший летчик. Не знаю. Но отец он никудышный, и воспитание
больного ребенка доверить ему нельзя.
- А кому, кроме него, этот ребенок нужен?! - повысила голос
педиатр-терапевт. - Вам? Мне? У меня своих двое. Или, может, государству?
Знаете, господа-товарищи, я хочу сказать, мы здесь воду в ступе толчем.
Пусть Галина Борисовна остается при своем мнении. Пусть. Лично я считаю, что
нет никаких оснований лишать Егорова родительских прав. Давайте голосовать.
Поздно уже.
Все, кроме Ряховой, проголосовали за то, чтобы оставить Федю с отцом.
Иван Павлович попросил, чтобы для него сделали копии всех документов,
собранных старательной Ряховой.
Галина Борисовна еще долго не унималась. Когда все загремели стульями,
поднимаясь, она продолжала кричать, что это дело так не оставит, пойдет по
инстанциям. Но никто ее уже не слушал.
Егоров взял отпуск за свой счет и почти месяц провел с Федей в больнице.
Официально посещение реанимационного отделения было запрещено. Родителей
пускали в палаты только в качестве уборщиц и сиделок. Хочешь быть со своим
чадом - изволь мыть полы и кафельные стены до зеркального блеска, таскать
горшки и судна, в общем, выполнять самую черную работу, ухаживать не только
за своим, но за всеми детьми, к которым родители не приходят, да еще не
забывай приносить подарки персоналу, особенно сестре-хозяйке, от второй
зависит, пустят тебя завтра к твоему ребенку или скажут "не положено".
Поздними вечерами, возвращаясь домой, он часто доезжал свою станцию,
засыпал в вагоне метро. Но это было даже к лучшему. Усталость притупляла
страх. Прошла неделя, а врачи все еще не гарантировали ему, что Федя будет
жить. О возвращении здоровья, физического и психического, речи вообще не
шло.
Его постоянно мучила мысль, что надо предпринять какие-то шаги по поиску
Оксаны и Славика. На официальную помощь надежды не было. Но разорваться он
не мог. Просыпаясь утром, он мчался к Феде в больницу. Ему казалось, если он
сегодня не приедет, оставит ребенка там одного, произойдет самое страшное. И
он откладывал поиски на потом.
У него сложился более или менее определенный план. Как только врачи
скажут, что опасности для жизни нет, он перестанет приходить в больницу
каждый день, попросит соседку Марию Даниловну поездить вместе в метро по той
линии, на которой она увидела Федю с нищими. Возможно, кого-то из этих нищих
она сумеет узнать, вспомнить. А дальше можно попытаться выяснить, как к ним
попал ребенок, где они его подобрали.
Однажды, сидя в глубине полупустого вагона, он услышал жалобный детский
голосок:
- Граждане пассажиры! Извините, что обращаюсь к вам...
Он открыл воспаленные глаза и увидел девочку лет двенадцати. Она шла
согнувшись. К спине ее был платком привязан спящий младенец. Иван Павлович
машинально сунул руку в карман, нащупал мелочь. Девочка заметила это,
ускорила шаг, чтобы подойти к нему. Когда она была совсем близко, Егоров
вздрогнул так сильно, что несколько приготовленных монет выпало. На девочке
была Федина куртка.
Два года назад он купил сыновьям отличные пуховички в дорогом магазине в
Осло. Легкие, теплые сверху специальная непромокаемая, непродуваемая ткань,
внутри настоящий гагачий пух. Множество карманов, светоотталкивающие
серебристые нашивки чтобы ребенок был виден в темноте, когда переходит
дорогу. У Славика была зеленая куртка, у Феди синяя.
Синий пуховичок на нищей девочке был порван и запачкан, как будто
нарочно. В сочетании с мятой юбкой до пят он выглядел вполне нищенски, хотя
стоил почти четыреста долларов.
Девочка наклонилась и стала быстро, проворно собирать монеты у ног
Егорова. Ребенок, привязанный к ее спине, чуть не выпал при этом головой
вниз, но продолжал очень крепко спать.
- Осторожно, ты его сейчас выронишь, - тихо произнес Егоров.
Девочка сверкнула на Ивана Павловича злыми взрослыми глазами и бросилась
к выходу. Поезд выезжал из туннеля. Егоров встал и, стараясь не спешить,
направился к соседней двери. Никакого определенного плана у него не было. Он
знал только, что действовать надо очень осторожно. Девочка, разумеется, не
одна. На станции ее могут ждать взрослые, он читал где-то, что у нищих своя
мафия, и детишки, которые попрошайничают в метро и в электричках,
обязательно имеют взрослых покровителей-профессионалов. Эти взрослые
отнимают у них собранные деньги и взамен обеспечивают ночлег, еду, одежду и
относительную безопасность. К милиции обращаться бесполезно. Нищие
отстегивают милиционерам на своей территории приличные суммы.
Двери открылись. Девочка вышла и быстро пошла в конец платформы. Егоров
заметил, что там, у выезда из туннеля, на лавке, сидит, болтая ногами,
мальчишка-оборвыш лет пяти и жадно, быстро поедает картофельные чипсы из
большого пакета.
- Девочка, ты не знаешь, как мне лучше доехать до станции
"Домодедовская"? - громко спросил Иван Павлович.
- По схеме смотри! - буркнула она не оборачиваясь.
- Подожди, я приезжий, у нас нет метро, я в этой вашей схеме ничего не
понимаю. Я заблудился, второй час езжу, помоги, я заплачу сколько скажешь.
- Ну-у, ты тупой, блин, - фыркнула девочка, однако все-таки остановилась,
повернулась к Егорову лицом, - полтинник дашь, объясню.
В глазах ее застыла такая взрослая, такая наглая усмешка, что Егорову
стало не по себе. А со скамейки слышался заливистый смех мальчишки:
- Ийка, убью, заязя, че пойтинник, бьин, пусть сто дает!
- Я могу и сто, - быстро заговорил Егоров, - скажи, откуда у тебя эта
куртка? Не бойся, я не отниму, только скажи.
- Кто ж тебя боится, блин? Двести, - тихо и серьезно произнесла девочка,
продолжая смотреть Егорову в глаза.
- Хорошо, двести. Я знаю, что куртку эту ты сняла с мальчика, которого
подобрали и заставили просить милостыню вместе с вами. Где его подобрали?
Мне нужно знать только это.
- Давай деньги, узнаешь.
Егоров потянул ей две купюры по пятьдесят тысяч. Грязная худая лапка
сцапала деньги моментальным красивым движением циркового фокусника.
- А остальное? - нервно сглотнув, спросила девочка.
- Когда скажешь, получишь.
- Пацанчика подобрали на вокзале. Все, давай еще сто.
- На каком вокзале?
- На Белорусском, блин. Давай деньги. Егоров протянул ей сотенную.
Девочка, не оглядываясь, рванула в закрывающиеся двери последнего вагона.
Вслед за ней протиснулся в поезд мальчишка и даже успел показать Егорову
неприличный жест сквозь стекло.
- Ийка-заяза, убью, все хозяйке сказю. Скойко взяя? - жарко шептал
Борька-цыган, пока Ира пела свою обычную жалобную песню:
- Граждане пассажиры...
Она сделала вид, что не слышит Борьку. Она медленно пошла по вагону,
размышляя о том, что она все-таки везучий человек. Дурачкам-то везет, но и
умным тоже иногда.
Мало того, что досталась такая классная курточка, еще попался этот
придурочный длинный летчик. Она ведь испугалась сначала, когда он с ней
заговорил. Сразу поняла: врет мужик. Никакой не приезжий. Разве обманешь
Ирку, которая выросла на вокзале? Сначала испугалась, вдруг он маньяк? Потом
напряглась, вдруг сейчас куртку отнимет?
Не отнял, наоборот, двести рублей дал, считай, просто так. Поверил на
слово. А она хорошо сообразила назвать не Казанский, где все ее знают, а
Белорусский, где она сроду не тусовалась.
В общем, повезло Ирке, да не просто так, а потому, что умная. Одно плохо,
сосунок-то за спиной опять помер.
Глава 8
Григорий Петрович Русов почти не спал и совсем потерял аппетит. Он
похудел, побледнел, у него повысилось кровяное давление и начались головные
боли, чего прежде не случалось. Победа стоит дорого, особенно политическая
победа. За губернаторский пост приходится платить, как говорится, натурой.
Здоровьем своим, нервами.
До инаугурации оставался всего день. Он хотел провести этот день вдвоем с
женой, уехать в охотничий домик, благо погода стояла отличная, первое
майское солнышко согревало тайгу, а комариный сезон еще не начался. Самое
золотое время, чтобы отдохнуть на природе.
Но Вероника Сергеевна, вопреки его настойчивым просьбам, не могла
отменить прием больных. Она была настолько не права, что Григорий Петрович
решил обидеться всерьез. Уехал в охотничий домик без жены и вызвал туда к
себе массажистку Риту, беленькую, крепенькую, как наливное яблочко.
Вероника Сергеевна вела прием больных. Все шло как обычно. Но в начале
третьего в кабинет влетела лохматая, немытая девчонка в белом халате,
который висел мешком на тощей крошечной фигурке, и прямо с порога кинулась
Веронике Сергеевне на шею, приговаривая:
- Ника, Господи, наконец-то! Ты здесь как в танке, у больницы охрана, мне
пришлось перелезать через забор, потом я пряталась в какой-то чертовой
прачечной, это ужас, а не город! Прямо как в фильме "Город Зерро"! Ну-ка дай
на тебя посмотреть! Выглядишь классно, совсем не изменилась.
Сестра и фельдшер, находившиеся в кабинете, дружно повыскакивали из-за
своих столов, готовые дать отпор незваной хулиганке.
- Нам надо поговорить наедине, очень срочно - зашептала девочка Нике на
ухо, крепко обнимая ее при этом, так, что невозможно было разглядеть лицо.
Ника, опомнившись, мягко отстранилась и все равно не сразу узнала Зинулю
Резникову, свою школьную подругу. Сначала она заметила, что перед ней вовсе
не девочка-подросток, а взрослая, изрядно потасканная женщина, просто очень
маленькая и худенькая. И, только вглядевшись, узнала яркую голубизну все еще
восторженных глаз, вздернутый тонкий носик округлый упрямый лоб под
поредевшей, слипшейся желтой челкой.
Они не виделись лет восемь, и все равно трудно было представить, что
человек мог так измениться.
- Никитка погиб, - сказала Зинуля еле слышно. - Я, собственно, из-за
этого тебя нашла, - она покосилась на фельдшера и сестру, - слушай, пойдем
куда-нибудь. Ты ведь в три заканчиваешь. Помянем Никитку и поговорим.
- Как погиб? Когда? - Ника отступила на шаг и глядела на Зинулю с
какой-то странной застывшей улыбкой. На самом деле это была скорее гримаса,
как будто человека очень больно ударили, причем совершенно неожиданно, и он
еще ничего не успел понять, но уже чувствует жуткую, неправдоподобную боль.
- Три дня назад. Он временно жил у меня. Был пожар. Нашли обгоревший
труп. Похороны только в среду. Родители в Вашингтоне, вот поэтому и не
хоронят, ждут их.
- У тебя? Обгоревший труп? А почему решили, что это Никита? - спросила
Ника тусклым равнодушным голосом.
- Пойдем отсюда, - ответила Зинуля, - я все тебе расскажу. Но только не к
тебе домой, - добавила она еле слышно. Нам надо поговорить строго наедине.
Понимаешь?
Ника не спросила, почему нельзя домой, не села вместе с Зинулей в черный
"Мерседес", который ждал у ворот больницы. Она даже не стала выходить через
ворота, чтобы не показываться на глаза ни шоферу, ни охране. Сообщив
фельдшеру и сестре, что вернется минут через двадцать, она покинула
больничный сад вместе с Зинулей через дырку в заборе.
"Ох какая замечательная сцена, первая леди города вылезает через дыру в
заборе. Жаль, нет видеокамеры или хотя бы фотоаппарата. Осторожно, мадам, не
порвите колготки, здесь гвоздик. Ловко, ловко, ничего не скажешь. Да вы
бледная какая, краше в гроб кладут. А подружка-то наша, умница. Прыг-скок, и
готово. Шустрая, исполнительная. Спасибо ей, птичке. Прилетела,
насвистела... Больно вам, Вероника Сергеевна? Вижу, еще как больно! Ничего,
придется потерпеть. Все только начинается. Вы уж простите, придется
потерпеть и пострадать. В этом нет ничего плохого. Это справедливо и
благородно - страдать за правду. За мою правду. У вас она совсем другая. Вы
привыкли врать самой себе. Я отучу вас от этой дурной привычки. В вашем
мире, в мире так называемых нормальных здоровых людей, все врут. Себе,
другим, близким и чужим, налоговой инспекции и Господу Богу..."
- Мадам, подайте, Христа ради, убогому инвалиду...
Ника вздрогнула и посмотрела вниз. На нее пахнуло нестерпимой вонью. У
больничного забора сидел нищий. Он был пристегнут ремнями к маленькой
плоской тележке на четырех колесиках. Безногий обрубок.
Черное, как будто закопченное, лицо. Красные, глубоко запавшие глаза.
Густая щетина. На голове какие-то обмотки, то ли остатки почерневшего бинта,
то ли жен, ский платок. Дрожащая, замотанная грязной тряпкой рука тянулась
вверх. Ника вытащила мелочь из кармана плаща и положила в эту руку.
- Если будете так сидеть, в самом деле лишитесь ног рано или поздно, -
быстро проговорила она, - не советую...
- Наше вам спасибочки, - прошамкал нищий и скинул монету в облезлую
ушанку у своей тележки.
- Слушай, ты чего, всех бомжей консультируешь? - усмехнулась Зинуля. -
Мало тебе больницы?
- А, это машинально, - ответила Ника, - врачебная привычка.
- Так он что, правда с ногами? - Зинуля оглянулась на нищего, который уже
улепетывал на своей каталке, ловко отталкиваясь обезьяньими длинными руками.
- Конечно, - рассеянно кивнула Ника, - он их поджимает, стягивает
ремнями. Нарушается кровообращение. Ладно, Бог с ним. Куда мы с тобой
пойдем? Ко мне домой ты не хочешь. А больше здесь некуда. Гриша победил на
выборах. Завтра инаугурация. В этом городе меня каждая собака знает в лицо.
- Есть одно местечко, - произнесла Зинуля и весело подмигнула, - грязное,
уютное и спокойное. Там тебя точно никто не узнает. Там никто ни на кого не
смотрит.
- Ты что, бывала здесь раньше? - удивилась Ника.
- Нет. Никогда. Я прилетела вчера вечером. Но у меня нюх на всякие
грязные уютные местечки.
Это была пельменная за вокзальной площадью. Чудом сохранившаяся
"стекляшка" образца поздних семидесятых. Казалось, с семидесятых здесь ни
разу не мыли стеклянные стены. Кому принадлежало это странное заведение,
памятник благословенного советского "общепита", как умудрилось оно выжить в
центре губернской столицы, поделенной на сферы бандитского влияния,
оставалось загадкой.
- Два анонимных послания. Тебе и мне, - таинственно произнесла Зинуля и
приложила палец к губам, - твое я не читала, конверт запечатан. Возможно,
там есть какая-нибудь подпись типа "доброжелатель".
- Что? - машинально переспросила Ника. Шок никак не проходил.
- Мне ведь денег дали на билеты. И просили тебя разыскать. Слушай, давай
сначала поедим. У меня живот болит от голода. Утром в гостинице пожевала
печенья, и с тех пор ни крошки во рту. История долгая и путаная, на голодный
желудок не разобраться.
- Какая история? О чем ты?
- Это связано со смертью Никиты. Давай сядем за столик, и я тебе изложу
все по порядку.
- Хорошо, - кивнула Ника.
Занято было только два столика из десяти. За одним сидели работяги в
спецовках, за другим - две нищие аккуратненькие бабушки. Никто даже не
взглянул в сторону жены нового губернатора. Никому дела не было до случайной
элегантной дамочки.
- Пельмешки будешь? - спросила Зинуля, деловито хватая засаленный
пластмассовый поднос и шлепая его на решетчатый прилавок.
- Ты забыла, я их терпеть не могу.
- Да, действительно. Вареное тесто, - улыбнулась в ответ Зинуля, - ты с
детства не ешь ни вареники, ни макароны, ни пельмени. Я помню, конечно,
помню. Но только здесь нет больше ничего.
- Шпроты возьмите, - зевнув, посоветовала толстая раздатчица в марлевом
колпаке, накрахмаленном До фанерной твердости.
Две скрюченные черные рыбки плавали на блюдечке в ржавом масле. Над этим
блюдечком, за облезлым столом в уголке пельменной и распечатала Ника
странный конверт. Собственно, конверт был самый обычный, почтовый, без марок
и адреса. Только две буквы в уголке: "Н. Е.", написанные от руки, синими
чернилами. И почему-то от этих двух буковок, которые обозначали всего лишь
ее имя, "Ника Елагина", тревожно стукнуло сердце.
Внутри был листок бумага с текстом, отпечатанным на старой машинке.
"Вероника Сергеевна! Ваш давний знакомый Ракитин Никита Юрьевич найден
мертвым в общежитии гостиничного типа, в комнате Зинаиды Резниковой.
Следствию удобней, если смерть Ракитина будет выглядеть как несчастный
случай. Но он убит. Это заказное убийство, выполненное с хитрой
инсценировкой. Заказчика вы знаете. К несчастью, слишком хорошо знаете. Это
ваш муж. Вам решать, ввязываться в эту историю или нет. От вас зависит,
останется ли убийство "несчастным случаем".
Простите, если потревожил вас напрасно. Однако никто, кроме вас, в этом
копаться не станет. Я сам не уверен, надо ли что-то доказывать, кого-то
разоблачать. Слишком высокого ранга заказчик, слишком хлопотно сажать его на
скамью подсудимых, особенно сейчас. Но все-таки мне кажется, ради себя
самой, вам стоило бы разобраться в случившемся и отправиться в Москву как
можно скорее. Еще раз простите".
Никакой подписи.
Зинуля, с аппетитом уплетая вторую порцию пельменей со сметаной, вытащила
из кармана другой листок, измятый и уже порядком засаленный.
- А вот это было для меня.
К Зинуле аноним обращался сухо, деловито, перечислял по пунктам, что ей
следует сделать:
"I. Здесь семьсот долларов. Этого достаточно, чтобы купить билеты на
самолет Москва - Синедольск и обратно. Все, что останется, можете взять
себе.
2 Вам необходимо встретиться с Вероникой Сергеевной Елагиной, вашей
давней знакомой, и передать ей то письмо в запечатанном виде, без
свидетелей. Веронику Сергеевну можно найти в городской больнице, в
хирургическом отделении. По вторникам и пятницам она консультирует в
кабинете зав.отделением с девяти до трех.
3. Оба письма, ее и ваше, не должны попасть в чужие руки ни в коем
случае. При неожиданной экстремальной ситуации постарайтесь их уничтожить.
Будьте разумны и осторожны".
Ни числа, ни подписи.
- Жуть какая-то, - вздохнула Зинуля, - кстати, помянуть-то мы с тобой
должны Никитку или как? Здесь только всякую гадость продают. Но я девушка
запасливая, - она подмигнула и извлекла из своего потрепанного рюкзачка
плоскую фляжку.
- Что это? - спросила Ника, когда в ее руке оказалась крышка от фляги и в
нос ударил крепкий кисловатый запах.
- Коньячок. Давай, не чокаясь, пусть земля ему будет пухом. - Зинуля
жадно припала к горлышку фляги.
Коньяк был гадкий, сивушный. Ника зажмурилась и залпом выпила. А потом
заставила себя еще раз перечитать оба послания. Они были отпечатаны на
стандартных листах финской бумаги, на старенькой машинке с мелким
нестандартным шрифтом. Лента, вероятно, была совсем новая. Ника заметила
несколько грязных пятен. Буквы получились жирно, расплывчато. "К" и "л"
западали. Но имелась буква "ё", которая встречается в клавиатуре только
очень старых машинок.
Она подумала, отстраненно и деловито, что надо показать анонимку Игорю
Симкину, начальнику охраны мужа. Он найдет возможность снять отпечатки
пальцев. На всякий случай.
Как ни странно, Ника почувствовала некоторое облегчение. Ей всегда было
легче работать мозгами, чем сдаваться на милость собственным чувствам. А
чувство сейчас было только одно: жуткая, неправдоподобная боль. Анонимка
имела мощный отвлекающий эффект Она стоила того, чтобы на ней
сосредоточиться. Повеяло шантажом и провокацией. Кому и зачем это
понадобилось? Псих какой-нибудь? Гриша - знаменитость вокруг знаменитостей
всегда крутятся всякие психи. Но откуда столько денег у сумасшедшего?
Ситуация требовала ледяной, беспристрастной логики. И отлично. Получилось
нечто вроде местной анестезии. В самый раз сейчас.
- А теперь объясни мне, спокойно и вразумительно, что произошло? Каким
образом к тебе попала эта пакость? Кто передал деньги на билеты? - Ника
глядела в одну точку, мимо Зинули, мимо веселых голубых глаз, в мутное
стекло пельменной.
- А про Никиту не хочешь спросить?
- Нет, - Ника помотала головой, - нет. Про Никиту потом. Позже.
- Я понимаю, - кивнула Зинуля, - но все равно придется рассказывать по
порядку. С самого начала.
Иначе ты ничего не поймешь. Сначала погиб Никитка, а потом уж были
анонимки.
- Ладно, - эхом отозвалась Ника, - давай сначала и по порядку.
- Дней десять назад Никитка попросился ко мне пожить. И умолял никому ни
слова.
- Он как-то объяснил почему?
- Разумеется. Он сказал, ему надо побыть одному.
- Подожди, но он ведь и так жил один в последнее время. Родители уже
полгода в Вашингтоне, пустая огромная квартира...
- Ну значит, не пустая, - Зинуля поджала губы, - мало ли, какие у
человека проблемы? Он сказал, у него творческий кризис. Надо сменить
обстановку. Я такие вещи отлично понимаю. Тем более я уезжала в Питер, моя
конурка освободилась на целый месяц.
- Так, может, он прятался от кого-то? - тихо спросила Ника. - Может, в
квартире было опасно?
- От себя он прятался. Творческий кризис! - рассердилась Зинуля. - Ну что
я, следователь, допросы ему устраивать? Надо человеку - пусть живет. И
вообще не перебивай меня через слово. Я так не могу.
- Ладно, давай дальше, - кивнула Ника.
- Ну а дальше был пожар. Там свет без конца выключают, у меня было много
керосина, он пролился. В общем, Никитку нашли мертвым. Обгоревшим до костей.
Еле опознали. Документы чудом уцелели. Паспорт, кредитная карточка.
- Каким образом могли уцелеть документы при таком пожаре? - быстро
спросила Ника.
Зинуля присвистнула и укоризненно покачала головой.
- Ну ты даешь, Елагина. Я-то думала, ты по Ракитину хотя бы слезку
уронишь, а ты сидишь замороженная, вопросы умные задаешь.
- Я под наркозом, - пробормотала Ника.
- Да ты трезвая как стеклышко!
- Я другое имею в виду. Анонимки. Я должна разобраться. Я потом буду
слезки ронять, - с легким раздражением проговорила Ника.
- Ну что ж. Вполне разумно. Вполне в твоем духе. Ты действительно не
изменилась за эти восемь лет.
- Так почему же уцелели документы при пожаре? - Все очень просто. У меня
была коробка из толстой жести, я там хранила свои документы. Никитка положил
туда свои. Я сама ему посоветовала. В конура моей бедлам, никогда ничего не
найдешь, единственное надежное место - эта жестянка. Ну и вот, меня тут же
разыскали в Питере, телефон моих питерских друзей был тоже в той жестянке.
Ники
...Закладка в соц.сетях
