Жанр: Электронное издание
Bualo4
...а
входили, а когда уходили. Я наблюдал из-за двери за вереницей этих женщин,
поочередно исчезавших в комнате Аньес с присущей всем им одинаковой осанкой
смиренных грешниц, направляющихся в исповедальню, и это зрелище завораживало
меня. У меня тоже возникало желание войти туда вслед за ними и признаться
Аньес в любви, ибо я уже любил ее и не мог обойтись без ее худенького тела,
которое она так бесстыдно выставляла напоказ каждое утро; все мои мысли были
о ней. Возможно, и она много думала обо мне: я часто перехватывал ее взгляд,
устремленный на мои руки или лицо, а проходя мимо, она обязательно задевала
меня. Нас, словно заряженных электричеством, неумолимо влекло друг к другу.
Она сдалась первой. Однажды после завтрака Элен с посудой в руках вышла в
кухню. Аньес в это время подметала крошки. Еще не стихли каблуки Элен, как
Аньес, прислонив метелку к столу, повернулась ко мне и простонала:
- Быстрее, Бернар!.. Бернар!..
Губы ее приоткрылись. Я склонился над ней. Глухой стон пронзил нас
обоих; все вокруг поплыло; она нащупала мои руки, приложила их к своей
груди, бедрам. Мы покачнулись, уносимые ураганом, но не упуская при этом ни
одного звука перебираемых серебряных приборов, доносящегося с кухни; мы
знали, что можно еще... и еще... до удушья. Шаги Элен приближались. До
столовой оставалось десять метров, девять, восемь, семь...
Аньес схватилась за метелку, я закурил.
- Кстати, Бернар, - войдя, обратилась ко мне Элен, - вам следовало бы
написать в Сен-Флур, запросить свидетельство о рождении.
- Да, пожалуй.
Она ничего не заметила. Обменявшись улыбками и рукопожатием, мы
разошлись по комнатам, я с совершенно пустой головой сел за письмо. Остаток
дня в противоположность своим привычкам я провел вне дома. Несколько часов
пробродил по городу в холодной серой мгле, но так и не успокоился. Я
совершал безумство. Нарывался на катастрофу. Если Элен узнает... Тщетно
пытался я трезво оценить ситуацию. Я чувствовал, что привел в движение силы,
которые сметут нас всех. Если смотреть на вещи хладнокровно, мне могло
грозить только одно - быть изгнанным, как мошеннику. Но в этом доме ничего
не происходило просто так, само по себе. У меня было ощущение, что я живу в
грозовой туче, которая каждый миг может пролиться смертоносным потоком.
Бернар!.. Бернар!.. Как бы он поступил на моем месте? Он, повсюду
приносивший с собой равновесие, здоровое начало? Стоило под его именем
появиться мне... Я задыхался от бешенства. Бернар, и никто иной, толкнул
меня в ловушку. Скоро я на законном основании буду носить имя Бернар
Прадалье. Я ненавидел его и, честное слово, начинал бояться, словно тот, кто
лежал в земле, в грязи, из которой когда-то вышел, все еще был в силах
воздействовать на живых.
Приближалась ночь. Как и в первый мой вечер в Лионе, над погруженным во
тьму городом переговаривались колокола. Я возвращался почти помимо воли и
все больше торопился. Я нуждался в своей отраве. Наступающий обеденный час
сблизит наши лица. Под конец я бросился бежать...
Сидя за накрытым столом, они ждали меня - Аньес слева от Элен, обе
улыбающиеся; мы мило болтали; приглушенный свет оставлял в тени наши глаза,
и это было к лучшему. Я размышлял о том, что между нами завязались узы более
сильные, чем узы крови, и что при этом никто из нас ничего не знает об
остальных двоих, - эта жуткая скрытая игра любви, затрагивая уж не знаю
какую темную сторону моей натуры, доставляла мне удовольствие.
- Вы читали в лагере? - поинтересовалась Элен.
- Конечно. У нас были неплохие собрания книг. Помню даже... - Я вовремя
спохватился. - Я никогда особенно не увлекался чтением, разве что от нечего
делать. Но кое-кто из моих друзей читал с утра до вечера.
- Например, Жерве Ларош? - спросила Аньес.
- Гм... да... Жерве был из их числа. Благодаря ему я узнал кучу всякой
всячины.
- По вашим рассказам я начинаю довольно-таки хорошо его себе
представлять, - продолжала она. - Крепкий парень, жгучий брюнет.
- Почему жгучий брюнет? - перебила ее Элен.
- Не знаю, мне так кажется. Крупный нос... бородавка, нет, две
бородавки около уха, левого уха...
- Ты заговариваешься, бедняжка, - набросилась на нее Элен. - Не так ли,
Бернар? Но...
Я перестал есть. Мои руки, лежавшие поверх скатерти, несмотря на все
мои усилия, задрожали.
- Что с вами, Бернар? - тихо спросила Элен.
- Ничего. Со мной ничего... но портрет Жерве... У Жерве действительно
были две бородавки у левого уха.
Теперь из нас двоих большее потрясение, казалось, испытывала Элен.
- Ну и что? - сказала Аньес. - Что же тут удивительного?
Мы не сводили друг с друга глаз. "Она его знала, - подумал я, - я у нее
в руках... попался!" И тут же сам себе возразил: "Она не могла его знать.
Это совершенно невозможно". Впрочем, очень скоро я заметил, что сестры не
обращают на меня никакого внимания. Они словно вступили в поединок:
подначивали друг друга, сводили какие-то давние и непонятные счеты.
- С чего бы это мне ошибаться? - спросила Аньес, обращаясь к Элен, и
тень улыбки скользнула по ее губам. Она едва сдерживалась, чтобы не выдать
свое презрение. И как будто для того, чтобы положить конец бесплодному
спору, миролюбиво добавила:
- Я даже уверена, что Жерве был из тех мужчин, у которых очень густо
растут волосы на подбородке и потому после бритья кожа у них синяя...
И Аньес повернулась ко мне, призывая меня в свидетели.
- Все точно, - пробормотал я.
- Вот видишь, - бросила она сестре.
Элен опустила глаза и долго-долго катала шарик из хлебного мякиша.
Аньес повернулась ко мне.
- У меня часто бывают прозрения. Но Элен не хочет мне верить.
Элен не ответила. Она встала, протянула мне руку и со словами:
"Спокойной ночи, Бернар" - вышла.
- Спокойной ночи, Элен, - крикнула ей вдогонку Аньес, пожимая плечами и
разражаясь смехом. - Бедняжка, - продолжала она вполголоса, - она считает
меня дурочкой. Дайте сигарету, Бернар... Старшая сестра - это не шуточки.
Вы, должно быть, тоже это заметили, общаясь с Жюлией.
- С Жюлией?
- Впрочем, это не одно и то же: вы были тогда ребенком. Зато я!.. - Она
нервно курила, пуская над скатертью клубы дыма. - А ведь если бы не я... С
одним ее роялем мы бы не протянули. Насколько я ее знаю, она стоит сейчас за
дверью и подслушивает... Лучше уж пойду спать!
Она потушила сигарету о тарелку и, не глядя на меня, вышла. Я встал,
открыл окно. Силы мои были на исходе. Ну-ка, разберемся! Произошло нечто из
ряда вон выходящее!.. Встречалась ли она с Бернаром до войны? Бернар
несколько раз останавливался в Лионе. Но в те годы Аньес была еще ребенком.
Если же он был знаком с ее семьей, Элен в своих письмах рассказывала бы ему
об Аньес. В этом я был абсолютно уверен. Кроме того, описывая внешность
Бернара, Аньес думала, что это портрет Жерве, то есть мой собственный.
Следовательно, с Бернаром она знакома не была. Речь идет о совпадении. Но
чтобы вот так случайно выплыли детали столь поразительной точности... Что же
тогда?..
Тревога просто доканывала меня, мне стало невмоготу стоять дольше
спиной к столовой. Я закрыл окно и, обернувшись, лицом к лицу столкнулся с
пустотой, тишиной, светом лампы, озарявшим как попало сдвинутые стулья и
стол со скомканными салфетками. Опасность грозила мне не больше, чем раньше,
и все же я явственно ощущал, что она стала ближе. Если Аньес умеет читать по
лицам, почему бы ей заодно не обладать и способностью читать мысли?.. К
счастью, она любит меня. Или всего лишь стремится отбить у Элен?.. В
подавленном состоянии я закрылся у себя в комнате и часть ночи провел,
расхаживая взад-вперед между альковом и окном. Я слышал, как проносились
вдали поезда, проезжали автомобили. Под окнами, печатая шаг, прошел патруль.
Бернар! Как ты был нужен мне в ту минуту. А тебя не было...
Наконец, так ни к чему и не придя, я уснул. А когда проснулся, звучал
этюд Крамера*, причем звучал куда ближе и отчетливей, чем обычно, словно
двери были намеренно оставлены открытыми. Довольно ясно слышался голос
Элен... Одевшись и приведя себя в порядок, я пошел в столовую. Аньес была
там. Я и не думал бороться с собой. Сгреб ее в охапку, сунул руки под
распахнувшийся пеньюар. Мне, изголодавшемуся, загибающемуся, не дано было
насытиться ею. Припав губами друг к другу, мы издавали стоны наслаждения в
нескольких шагах от рояля с его неторопливыми гаммами. Телефонный звонок
настиг нас как гром среди ясного неба: мы вздрогнули. Не в силах оторваться
друг от друга, мы инстинктивно повернулись так, чтобы видеть коридор.
______________
* Иоганн Баптист Крамер (1771 - 1858) - немецкий пианист и композитор.
- Еще! - шептала Аньес.
Телефон заливался. Элен не могла не знать, что мы в столовой - мы вновь
играли с огнем, словно пароксизм был непременным условием любви, связавшей
нас, как животных, которые наконец-то спарились. Я первым высвободился из
объятий.
- Возьмите трубку, быстро!
- Придешь потом ко мне?
Я поостерегся обещать что-либо. Остаток осторожности побуждал меня не
брать инициативу в свои руки. Часть дня я провел у себя в комнате. А
несколько позже сделал самое поразительное из своих открытий в этой
квартире. Это произошло, когда я пробрался в небольшую гостиную, прилегающую
к спальне Аньес, чтобы подслушать, о чем у нее говорят. Возле камина стоял
платяной шкаф. Я открыл его, он был набит кое-как брошенными туда вещами:
женскими перчатками, галстуками, оловянными солдатиками, носовыми платками,
фотографиями мужчин и молодых людей, а поверх этой кучи игрушек, тряпок и
безделок лежала коса белокурых волос, хранящая блеск и гибкость жизни,
словно ее только что отрезали. Из спальни Аньес чуть слышно доносились
рыдания. Я долго вслушивался в них, всеми силами отказываясь верить.
Глава V
Из осторожности я никогда не подслушивал под дверью дольше, чем
несколько минут. И в этот раз я уже собирался ретироваться, как вдруг
необычный шум приковал меня к тому месту посередине гостиной, где я стоял.
Это был глухой удар, словно кто-то грохнулся об пол. Паркет под ногами
вздрогнул, подвески на люстре заходили ходуном. Я колебался между
любопытством и испугом, но за стеной все замерло. Стихли голоса,
прекратились рыдания. Зато послышались звон стакана или склянки и журчание
водопроводной воды. "Я впадаю в идиотизм, - мелькнуло у меня в голове. -
Может, она просто опрокинула стул, а я напридумывал бог знает что!"
Установилась полная тишина, она наводняла комнату, подобно газу, я вдыхал ее
до умопомрачения, однако она стала казаться мне более необычной, чем все
остальное. Рояль, запинаясь, выдавал Шопена. Я вернулся к двери и дотронулся
до ручки. Войти? А что потом? Что я скажу? Аньес попросит меня выйти вон и
будет права. И все же внезапное и полное отсутствие признаков жизни за
дверью было странным. Ключ как всегда торчал в скважине, заглянуть в комнату
было невозможно.
- Что вы здесь делаете?
Я подскочил как ужаленный. Элен так пристально разглядывала меня, что
мне стало страшно. Недоверие, хитрость, горе, целая гамма с большим трудом
сдерживаемых страстей исказила ее черты, превратив лицо в жалкую белую
маску. На грубость я инстинктивно ответил грубостью.
- Да тише вы! Мне очень хотелось бы знать, что происходит за этой
дверью. Только что оттуда донесся звук сильного удара. Мне показалось,
кто-то упал...
Элен приблизилась и стиснула руки.
- Этого следовало ожидать, - тихо проговорила она.
- Чего? Чего следовало ожидать?
Она отстранила меня и постучала.
- Аньес... Открой! Немедленно открой! Прошу тебя открыть!
Прислушиваясь, мы оба пригнулись, так что чуть не соприкасались
головами.
- Вот что значит играть с огнем, - выдавила Элен.
Голос ее дрожал от гнева. Я снова подергал ручку. Дверь была заперта на
ключ.
- Аньес! Если ты...
Дверь отворилась. В проеме показалась Аньес.
- Ага! Вот и вы, - с каким-то презрительным вызовом сказала она. - Ну
что ж, входите. Смотрите.
На ковре у окна была распростерта женщина, ее посетительница: голова
покоилась на подушке, глаза и лоб были прикрыты мокрым полотенцем. На
столике рядом с ней стояла деревянная повозка с лошадкой - одна из тех
грошовых игрушек, по которым дети сходят с ума.
- Она лишилась чувств, - спокойно объяснила Аньес. - Мне не удается
привести ее в сознание.
- Ты спятила! - с криком набросилась на нее Элен. - Эта женщина может
умереть...
- Да нет же. Что будем делать?
- Может быть, позвать доктора? - предложил я.
Элен передернула плечами:
- Доктора? Чтобы нарваться на скандал?
Она встала на колени и без церемоний приподняла женщине голову.
- Одеколон, быстро!
Пока Аньес ходила за одеколоном, Элен торопливо сообщила:
- Она уверяет, что обладает даром провидения. И находит таких же
сумасшедших, которые ей верят... Вот вам и результат! Мне надо было с самого
начала поставить вас в известность, Бернар, но такие вещи нелегко
говорить... Ага, вот и одеколон!
Аньес принесла пузырьки, полотенца.
- Ну все, моя дорогая, - угрожающе зашипела Элен. - Довольно с меня
всей этой публики, желающей знать больше, чем остальные смертные. - Она то и
дело плескала себе на ладонь резко и возбуждающе пахнущим одеколоном и терла
незнакомке лицо.
- Как будто настоящего мало! Нет, им подавай еще и будущее. Чушь!..
Поднимите ее, Бернар.
Я приподнял безжизненное тело молодой женщины. Элен раза четыре с
безудержной злостью хлестнула ее по щекам.
Аньес хотела вмешаться.
- Ты заслуживаешь того же, - вновь закричала Элен. - До сих пор я
терпела, но моему терпению пришел конец, слышишь?
- Я имею право...
- Никакого права... Или веди себя как полагается, или уходи и шатайся
по ярмаркам с доморощенными бардами и шпагоглотателями.
- Ах вот как! Ты мне осточертела... Надоело подыхать с голоду. Семья,
традиции - все это прекрасно, но давно устарело, уверяю тебя.
Кто-то старательно упражнялся на рояле. Мне было тяжело держать
женщину, и я предложил:
- Может быть, положим ее на постель?
Но сестры не слушали меня.
- Мне стыдно за тебя, - продолжала Элен. - Дурачить людей! Водить их за
нос! Лгать ради собственного удовольствия!
- Я не лгу. Я даю им каплю счастья, если ты способна это понять. Я
рассказываю им об их пропавших родных.
- Нет, вы только послушайте ее! Она могущественнее священника, вообще
всех на свете! Мне явно пора вмешаться, милочка.
- Оставь меня в покое. Я буду делать то, что хочу. Я у себя дома.
Молодая женщина пошевелилась, открыла глаза.
- Тише, - сказал я. - Она вас слушает.
- Вот именно, - крикнула Аньес. - Замолчи! Пусти меня к ней...
- Почему она потеряла сознание? - поинтересовался я.
- От волнения. Я рассказывала ей об ее умершем сыночке... Я его видела,
ее маленького Роже...
- Роже! - повторила незнакомка и вновь залилась слезами.
Я не без труда поднял ее и усадил в кресло.
- Ну что, вам получше?
- Кажется, да.
Элен взяла ее за руку.
- Сейчас вы отправитесь домой, - тоном, не терпящим возражений, сказала
она. - Выбросьте все из головы. Будьте стойкой, а сюда больше не
возвращайтесь: все, что вам здесь наговорили, неправда. Я не знаю, где ваш
маленький Роже, и никто не знает. Никто не может его видеть. Это тайна,
которую нужно уважать!
Женщина повернула к Аньес искаженное отчаянием лицо. Аньес побелела и
твердо заявила:
- Я его вижу.
- Уходите, - взмолилась Элен. - Бернар, помогите ей.
- Вы против меня, Бернар, - сказала Аньес. - А ведь вы лучше любого
другого знаете, что я говорю правду.
Элен подняла с ковра шарф и быстрыми движениями повязала им голову
посетительницы, застегнула ее черное пальто, засунула в сумку деревянную
тележку и подтолкнула женщину к выходу.
- Роже!
- Смелее! - подбадривала Элен. - Идите... Вы же можете идти, верно?
- Выбрось ее на улицу! - крикнула Аньес.
- Бернар, идите вперед. Предупредите меня, если на лестнице кто-то
есть, - попросила Элен.
Я открыл входную дверь.
- Никого!
Элен отпустила женщину.
- А теперь уходите. Я запрещаю вам возвращаться.
- Да, мадам.
Мы прислушивались к ее неуверенным шагам. Сверху мне было видно белое
пятно. Это ее рука скользила по перилам.
- Не стоит здесь задерживаться, - шепнула Элен и вздохнула. - Теперь
догадываетесь, какое удовольствие я получаю от уроков музыки?
- Давно это длится?
- Два года. Ее научила этому одна подружка. Сперва я не вмешивалась:
думала, ребячество. А потом она накупила книг, стала принимать людей,
которые мне не по душе. Видела, что я не одобряю все это, но гнула свое.
Особенно когда поняла, что за счет доверчивости стольких горемык можно
поживиться. Какая семья в такое время кого-нибудь не потеряла?
- Но... как она нашла подобную клиентуру?
- Ба! Такие вещи передаются из уст в уста, в очередях, да где угодно!
- А вы уверены, что у нее нет никакого дара?
- Но, Бернар, я полагаю, вы не принимаете всерьез всю эту чепуху. Дар?
У Аньес?
Элен сухо засмеялась и тут же ушла. Рояль смолк. Я снял с вешалки
плащ... Мне стало невмоготу в атмосфере этого дома. Нужно походить,
подумать, однако я заранее знал, что лицом к лицу столкнусь все с той же
неразрешимой проблемой.
Серые набережные утопали в черной воде. Сона дремала у подножия
лестниц, отражая мосты, облака, фасады домов; сами каменные постройки
казались менее реальными, чем их отражение в воде. Я бился над одним и тем
же: как Аньес могла додуматься до двух бородавок и с потрясающей точностью
воспроизвести наружность Бернара - человека, которого она никогда не знала,
поскольку продолжает называть его Жерве. Будь я настоящим Бернаром, я бы,
разумеется, разделил предубеждение Элен и посоветовал бы Аньес: "Малышка,
тебе не мешает провериться!" Но я-то был Жерве. Как часто, когда во мне
несколько дней кряду звучала та или иная музыкальная тема или какая-нибудь
мелодия, то ускользая, то вновь маня и не давая покоя, я чувствовал: музыка
где-то рядом, невидимая, она окружает меня; я не выдумывал ее, она позволяла
угнаться за собой. Я различал ее, как различают очертания в тумане;
очертания обретали форму, и ноты - пусть нематериальная и тем не менее
реальная субстанция - появлялись на бумаге. Из своего опыта я знал, что
искусство - это тоже внутреннее видение... Концерт, начатый мною перед
войной, вышел из моих ночей, моей опустошенности, неизведанных уголков моего
мозга. Может быть, вместо нот я мог бы различить какое-нибудь лицо?.. Тогда,
если Аньес действительно владеет даром ясновидения, я пропал! Тогда мне уж
точно крышка, ведь она постарается получше вглядеться в возникший образ - он
прояснится, оживет и, наконец, заявит: "Я Бернар!" А не то она примется за
меня, мое прошлое, все, что я старался спихнуть за закрытые ворота моей
памяти, и обнаружит там одну картину: моя жена в байдарке посреди текущей
сквозь ущелье глубоководной реки, за ее спиной мужчина, неловкий взмах
весла... И ткнет в меня пальцем: "Вы - Жерве!" Я облокотился о парапет
набережной; внизу, похожее на большую рыбу, покачивалось мое отражение.
Более или менее отчетливо я пожелал стать другим, но Бернар предавал меня,
ускользал; мое мертвенно-бледное лицо, наложенное на переливы речной воды,
деформируемое, растягиваемое ими, как медуза, плавало у подножия отраженных
домов, а рыбки пытались заглотнуть его. Я выпрямился, как это делают очень
старые люди. Город, пробуравленный неисчислимыми ходами, продырявленный
множеством потайных лазеек, образовывал вокруг меня кольцо. Я устал убегать.
Пусть Аньес дойдет до конца. Бернар или Жерве - какая разница!
Наступил час второго завтрака, я проголодался и вернулся. Элен села за
стол первая и за едой не проронила ни звука. Из нас троих естественней всех
держала себя Аньес. Ее близорукость позволяла ей смотреть на нас, но не
видеть. У меня же, когда я протягивал руку к блюдам и накладывал себе
ветчину, говядину, сыр, добытые благодаря промыслу Аньес, был, вероятно, вид
преступника. Царящее за столом напряжение было непереносимо. Вечером оно
усугубилось. В наш квартал вновь дали электричество, и люстра заливала
столовую праздничным светом. За обедом каждый слышал, как ест другой; стук
вилки о тарелку, звук пережевываемого хлеба - все становилось нестерпимым. Я
ощущал скованность и небывалую угнетенность, видимо, те же чувства в свое
время и подбили Аньес на ее тайное увлечение; и вновь чудовищное,
невыразимое любопытство влекло меня к ней.
После обеда мы разошлись более сдержанно и отчужденно, чем
путешественники, случайно оказавшиеся за одним столом на постоялом дворе. Я
нарочно оказался за спиной Элен и дернул ее за рукав, а затем прошел в
большую гостиную выкурить сигарету. Элен появилась там несколько минут
спустя.
- Вы хотели мне что-то сказать, Бернар?
- Да. Так не может продолжаться, вы это прекрасно понимаете! Мы похожи
на диких зверей, запертых в одной клетке и готовых растерзать друг друга.
- Ну, что касается меня, то я привыкла. Это длится годы.
- И вы не придумали никакого выхода?
- Нет. Никакого. Поставьте себя на мое место, Бернар. Аньес - моя
сводная сестра. Мой отец унаследовал крупное предприятие, его вторая жена,
мать Аньес, успела до смерти все пустить на ветер. Он подобрал ее бог знает
в каком казино, можете себе представить... Бедный папа! Он надорвался,
пытаясь вновь встать на ноги. Я старалась как могла воспитывать Аньес... Я,
наверно, наскучила вам со своими бедами?
- Ну что вы, Элен!
- До войны я как-то сводила концы с концами. Отец оставил нам два дома,
этот принадлежит Аньес, а другой, в Вэз, мне. Правда, он не приносит дохода,
поскольку жильцы не платят за квартиру.
- Понимаю.
Элен сделала несколько шагов к двери в прихожую, внимательно
прислушалась, затем вернулась и понизила голос:
- С Аньес всегда было нелегко. В сущности, она унаследовала натуру
матери. Все ей что-то должны, всё не по ней. Думаете, она помнит то хорошее,
что я сделала для нее? В таком случае вы ее не знаете. Вы ведь свидетель
утреннего происшествия.
- Как раз об этом я и хотел поговорить, Элен. Кое-что нужно выяснить.
Предположите, что она не симулирует.
Элен задохнулась от возмущения, но промолчала и вцепилась мне в
запястье.
- Лгунья она, больная лгунья! Да, больная! - зашептала она. - Несколько
лет назад пыталась покончить с собой. Отравиться вероналом. Якобы была очень
несчастна... Не поддавайтесь, Бернар. Она способна на все.
Я высвободил руку и обнял ее за плечи.
- Ну-ну! Успокойтесь! Я считал вас уравновешенной, а вы, оказывается,
еще более возбудимы, чем ваша сестра. Я только сказал: предположите, что она
не симулирует. В конце концов, доказать, что она симулирует, вы ведь не в
состоянии. Она так точно описала нам Жерве. И потому...
- Это было бы еще хуже, - прервала меня Элен. - Чувствую, скоро она
будет внушать мне ужас. Я и так натерпелась стыда. Все наши друзья, один за
другим, отвернулись от меня. Я одинока... одинока...
- Да, одинока. Но я рядом, Элен.
Слезы показались у нее на глазах. Она склонилась головой мне на грудь.
- Увезите меня, Бернар. Я не в силах выносить дольше эту жизнь... Иные
дни я слишком несчастна. Я боюсь. Боюсь ее. Женитесь на мне... Формальности
не займут много времени. Мы тотчас же уедем куда пожелаете - лишь бы
подальше... Она же останется здесь.
Я не предвидел, что наш разговор примет такой щекотливый оборот.
- Послушайте, Элен, - ответил я. - Вы безусловно правы, но прежде чем
решать что-либо, нужно убедиться, не подвергается ли ваша сестра опасности,
оставаясь здесь.
- О какой опасности вы говорите?
- Вы сами только что сказали: она больна. Доверьтесь мне, Элен. Я
намерен понаблюдать за Аньес, разговорить ее, понять, искренна она или
обманывает. Без этого нельзя.
- Я не хочу вас потерять.
- Но ведь нам ничто не угрожает, Элен.
- Вы уверены, что любите меня?
- Совершенно уверен.
Я несколько раз поцеловал ее в волосы, обрадованный ее невольным
разрешением, и сделал вид, что собираюсь проводить ее до комнаты.
- Нет, - остановила она меня, - я вам запрещаю.
Я терпеть не мог этих ее выкрутасов и не стал настаивать. Теперь нужно
было поскорее увидеться с Аньес. За целый день мне ни разу не удалось
остаться с ней наедине. В столовую она являлась последней, уходила первой, у
себя в комнате запиралась. Казалось, я перестал существовать для нее. Мои
беспокойство и озлобление час от часу нарастали. Под конец дня я едва
сдерживался. Я решительно постучал в дверь ее комнаты. С мрачным видом и
тревогой в глазах она отперла.
- Что вам?
- Могу я войти, Аньес? Всего лишь на минуту.
- Вас послала моя сестра?..
- Да нет же.
- Тогда входите быстрей.
Я вошел, не зная, зачем и что буду делать дальше. Едва за мной
закрылась дверь, я обнял ее. Клянусь, я не хотел того, что произошло потом.
Я был словно больной под наркозом: и видел, и слышал, но в каком-то другом
измерении. Желание, как клинок, вонзилось в мою плоть. Если бы Аньес не
закрыла мне рукой рот, я бы закричал. Я задыхался, был невменяем, изнемог,
сердце бешено колотилось в груди. Я совершенно утратил власть над собой, и
только одна мысль еще удерживалась в мозгу: "Она все обо мне знает... Видит
меня насквозь... Она знает... Все
...Закладка в соц.сетях
