Жанр: Электронное издание
Bualo4
... тут необычного? Правда, этот
прохожий меня пугал: слишком уж безбоязненно он шел. Стучали по мостовой
кожаные подошвы. Боты? Или всего-навсего зимние ботинки? Шаги удалялись. Я
старался поспеть за ними. До сих пор я имел дело с предметами. Отныне мне
предстоит иметь дело с людьми. Возникла мысль о Бернаре. Я взывал к нему,
как к святому-покровителю; поборов инстинктивный страх налететь на
что-нибудь, я поспешил пройти мост. Звук шагов стал глуше. Потом вдруг
совсем пропал; почему - мне стало ясно, только когда я сам, сойдя с моста,
ступил на мягкую почву. Я попал на площадь. Не площадь ли Карно, о которой
говорил Бернар? В таком случае нужно взять вправо, к Соне. Но как не
заплутать в этой пустыне тьмы? Я сильно ударился обо что-то плечом и чуть не
упал. Что это? Пальцы ощутили шероховатую поверхность коры. Видимо, площадь
обсажена деревьями. Я продвигался очень медленно. Дотрагиваться до клейкой
мшистой коры и отыскивать проход между деревьями было ужасно неприятно.
Наверное, это насаждения, обнесенные металлическим заборчиком, как в
общественном саду? Я был настолько вымотан, что не сомневался: стоит упасть,
и я уже не поднимусь. Скамьи, стулья - все это тоже приходилось учитывать. Я
заблудился в этом, как мне казалось, подлеске, зачарованном лесу; от
бешенства у меня начались судороги в ногах. Раздался торжественный бой
часов - десять, одиннадцать, двенадцать. Били одновременно несколько часов -
их разноголосица с важностью уведомляла меня, что отсрочка подходит к концу.
С этого момента я переставал быть запоздалым пешеходом и становился
подозрительной личностью. Я упустил свой шанс. Ну нет, дудки! Слишком уж
глупо! В пяти минутах ходьбы от дома Элен...
Я прислонился к стволу дерева, уткнулся в его влажную кору. Только без
паники! Все взвесить! Я неподалеку от вокзала Перраш. Значит, нужно
ориентироваться по нему, оставить его слева и идти по бульвару - как его?..
по названию какой-то битвы... Бульвар выведет к Соне. По слуху
ориентироваться трудно. Нужно продолжать путь - и немедля. Я пошел наугад,
почва под ногами стала тверже. Послышался нарастающий шум мотора, желтый
свет фар высветил дорогу. Я успел оглядеться и вскоре уже шагал по широкому
тротуару. На мой взгляд, даже слишком широкому. Это был один из богатых
кварталов, со множеством кафе и отелей. Для меня небезопасный. К счастью,
мне попадались ниши домов, куда я, как крыса, забивался. Да, я был крысой,
украдкой перебегавшей с места на место. Так я избежал встречи с группой
мужчин, наблюдая из укрытия за огоньками их сигарет, слушая, как клацают
подошвы их ботинок по мостовой. Должно быть, я стер ноги в кровь разбухшей
от воды обувью. Еще одно усилие. Я дотащился до просторной площади и на этот
раз почувствовал, что погиб окончательно. Покружив по площади, я должен был
выйти на центральную улицу, ведущую к Белькур. Вместо этого я спускался
вниз. Ошибки быть не могло: дорога шла под гору. Я остановился, раздумывая.
Что может представлять собой спуск в этой части города?.. Набережная!
Следовательно, я на берегу Соны?.. Я вернулся назад и снова принялся на
ощупь отыскивать дома на набережной. Но домов не было. Здесь-то я и подохну,
в этой непонятно где заставшей меня ночи, может быть, всего в нескольких
метрах от спасительного пристанища. Ну же, последний рывок... Я сделал еще
несколько шагов - голова гудела, ноги подкашивались, - как вдруг заметил на
земле белый круг от электрического фонарика, освещавший пару ног в
гражданской обуви.
- Эй, - крикнул я, - где улица Буржела?
Свет погас, голос нерешительно переспросил:
- Улица Буржела?
- Да.
- Справа вторая.
Зашелестел плащ, прохожий торопился прочь. Наверняка принял меня за
бродягу. Но голос его меня обнадежил. Остается лишь держаться рукой за
фасады и считать прогалы - улицы. Самое страшное позади. Я добрался до
стены, которая должна была вывести меня к спасению; во мне затеплилось нечто
похожее на радость: я вышел прямо к цели, хотя были все шансы заблудиться.
Что может мне помешать теперь?.. Первая улица... Вторая... Здесь. Нет, не
угловой дом, а второй от угла. Я уже шарил в каменной стене в поисках
звонка, когда вспомнил, что звонка нет. Бернар объяснял мне, что в Лионе так
заведено: у каждого жильца свой ключ. Консьержи не открывают. Окончательно
изнемогший, я рухнул прямо у подъезда. Этот удар меня доконал. Лучше уж было
дожидаться конца там, рядом с Бернаром. На рассвете первый же вышедший на
улицу жилец прогонит меня как подозрительную личность. Куда деваться?
Появиться в этом доме в лохмотьях, не скомпрометировав Элен, я не могу. Что
же делать? Если я не проникну в дом затемно, мне крышка. А возможности
попасть туда я не видел. Ноги захлестывало дождевым потоком. Чтобы сохранить
хоть каплю тепла, я сжался в комок. В этот момент послышались чьи-то
торопливые шаги. Судя по частому и дробному стуку каблуков, бежала женщина.
Я вскочил: вопреки здравому смыслу, я вновь надеялся. Ну почему эта женщина
обязательно направляется сюда? Сейчас она остановится, хлопнет дверью
другого дома... Но она приближалась, и я отстранился от подъезда - настолько
мне было очевидно, что она спешит именно к этому дому. Вот она перешла на
шаг, в руках звякнула связка ключей. Вот она остановилась так близко, что до
меня донесся запах ее плаща, смешанный с ароматом лаванды.
- Мадам, прошу прощения... - С перепугу она вскрикнула. - Не бойтесь. В
этой кромешной тьме хоть глаз выколи... Не знаю, куда подевал свой ключ...
Как хорошо, что вы подоспели...
Она молча открыла дверь, и я проследовал за ней в темный вестибюль. Так
и не опомнившись до конца, она бросилась к лестнице, желая поскорее
очутиться дома. Я же стоял, прислонившись к двери, за которой остались
дождь, опасность, отчаянное одиночество беглеца, и наслаждался чудесной
минутной передышкой. От страшного голода немного кружилась голова, но сил
дотащиться до четвертого этажа, где находится квартира Элен, у меня, конечно
же, хватит. Воздух в вестибюле был затхлый - пахло старым, сырым и
непроветриваемым помещением. Действительно ли это дом Элен? Я поискал
лестницу, нащупал железные перила. Такие широченные каменные ступени могут
быть только в очень фешенебельном доме. Но ведь все здания этого квартала
выдержаны в едином стиле. Внезапно оробев, я медленно поднимался по
лестнице. А если я ошибся... Я уже почти что желал, чтобы так и было: при
одной мысли, что сейчас я увижу Элен... В моем состоянии трудно не только
что-либо объяснять, но и вообще разговаривать...
На четвертом этаже я нажал кнопку звонка, но ничего не услышал. Ах да,
электричество ведь отключают! Тогда я негромко, указательным пальцем
постучал; прошло немало времени, прежде чем послышалось сперва отдаленное, а
затем все более близкое шарканье шлепанцев, которое навело меня на мысль об
анфиладе уснувших комнат. Дверь приоткрылась, но осталась на цепочке; я
увидел подсвечник, половину лица и серый глаз над впалой щекой, не мигая
смотревший на меня. Представил себе, каким грязным, замызганным,
отталкивающим выгляжу в колеблющемся пламени свечного сгарка, и отпрянул к
лестнице. В гипнотизировавшем меня зрачке плясал отблеск свечи. Кто эта
немолодая исхудалая женщина? Мне стало стыдно. Щеки мои пылали. Незнакомка
шевельнула губами:
- Бернар?.. Вы?..
Не в силах отрицать, я опустил голову:
- Да, я.
Она открыла дверь. Наконец-то! Кошмар подходил к концу. Поесть,
выспаться. Объяснения отложить до завтра. Пошатываясь, неловко ступая по
натертому паркету, обходя ковры, я следовал за худенькой фигуркой Элен;
дымное пламя свечи стелилось, вырывая из темноты то огромные комнаты и
темную мебель, то обои и картины, то рояль; уже в тот момент я подумал про
себя: "Внимание! Ты торговец лесом. Будь осторожен!.." Не исключено, что
именно тогда я и решил стать Бернаром! Вот и ванная. Придерживая на груди
халат, Элен взглянула на меня.
- Мой бедный друг!.. Какой у вас усталый вид!
- Это пройдет... Спасибо, Элен...
Она приподняла свечу, чтобы получше разглядеть меня, и сама стала лучше
видна.
- Представьте, я так и не получила ваши фотографии, - объяснила она
свое любопытство. - Вот и разглядываю вас. Вы именно такой, каким я вас себе
представляла... А я?.. Не узнаете меня, не так ли? Невзгоды! Заботы! Сейчас
все женщины выглядят старыми. - Она поставила подсвечник на низкий столик и
отвернула краны. - Может быть, вода будет не слишком горячей... Пойду
принесу что-нибудь из одежды отца. Он был примерно такого же роста... А ваш
друг Жерве?
- Умер.
- Умер?
- Несчастный случай. Я вам расскажу.
- Бедняга! Какой удар для вас!
Она доставала из шкафчика резиновые перчатки, не переставая
поддерживать разговор, пытаясь найти верный тон: мы же были всего лишь двумя
незнакомцами, много думавшими друг о друге.
- Пока будете мыться, я соберу поесть...
- Достаточно куска хлеба. Я не собираюсь вас грабить.
Ее манеры отличались изысканностью, достоинством, и было непонятно, что
ее привлекло в Бернаре. Почему вообще она захотела стать "крестной"? Она
скорее была из тех женщин, что вступают в Красный Крест, берут на себя
заботу о лечебнице или организуют кружок кройки и шитья. Ее возраст? Года
тридцать три - тридцать четыре. Бернару она послала свою очень давнюю
карточку, что и ввело нас обоих в заблуждение. Я скинул с себя насквозь
промокшую одежду, бросил ее в угол и вытянулся в ванной с теплой водой.
Вместе с привычками цивилизованного человека я обрел и прежний образ мысли,
например отметил, что Элен со слегка унизительной снисходительностью и
самоуверенностью прямиком повела меня мыться. Нетрудно догадаться, что
Бернар представлялся ей довольно-таки неотесанным типом... Потом, на свежую
голову, надо будет хорошенько это обдумать. Отныне у меня много, очень много
времени, я могу делать с ним что угодно - тратить, расточать, проматывать
его, как мне вздумается, но при этом знаю: скука уже подстерегает меня -
утром, стоит мне открыть глаза, она набросится на меня. Бернар, несомненно,
был прав, когда говорил, что я человек сложный.
- Вот купальный халат, - послышался голос Элен. Она приоткрыла дверь,
чтобы передать мне его. - Ну, как вы? Вам получше?
- Чудесно... У вас не найдется бритвы?
Она засмеялась открыто и легко, как смеются счастливые женщины.
- Хотите побриться? В такой час?
- Было бы неплохо.
Я тщательно побрился, аккуратно причесался, отдавая себе отчет в том,
что хочу ей понравиться. Еще одна женщина в моей жизни! А ведь я
зарекался... Боже, как клонит в сон! Облачившись в костюм, я улыбнулся: в
этом наряде - брюки как две печные трубы и строгий пиджак с невообразимым
количеством пуговиц - я выглядел респектабельно и в то же время жалко.
Изрядно я, однако, преобразился. То ли еще будет! Зажав в кулаке свечу, я
вышел из ванной и прошел через комнату и небольшую гостиную.
- Сюда, - позвала Элен.
Стол для меня был накрыт в столовой, обставленной, как я успел
заметить, внушительной мебелью, поблескивавшей в пламени четырех свечей.
Тяжелое столовое серебро, вышитая скатерть. Элен обернулась и сложила руки.
- Как молодо вы выглядите, - тихо проговорила она.
- Однако мне уже перевалило за тридцать, - словно отшучиваясь, возразил
я. - Мне страшно неловко доставлять вам столько хлопот.
- Садитесь!
Прежней ее уверенности как не бывало, она разглядывала мои руки и,
конечно же, размышляла, могут ли быть такие руки у торговца лесом; я же в
присутствии этой женщины, о которой так часто думал в барачном кошмаре,
испытывал не лишенное очарования волнение. Ни красавицей, ни просто
хорошенькой, ни какой-то особенно женственной назвать ее было нельзя, волосы
у нее не были красиво уложены, но серые глаза - такие прямые, такие
властные - мне нравились. Нужно будет укротить их, эти глаза!
- Что я вижу! Сардины в масле! Ветчина! Холодная говядина! Ну, знаете,
это просто разгул.
От меня не укрылось, что скользнувшая по ее лицу улыбка была тронута
печалью.
- Наедайтесь! У нас в деревне знакомые, помогают с продуктами.
Я наполнил свою тарелку, она не сводила с меня глаз, с удивлением
обнаруживая, что я умею обращаться с ножом и вилкой.
- Вам пришлось много пережить? - поинтересовалась она.
- Не очень. В лагерном персонале у меня нашелся один знакомый, до войны
покупал у меня лес. Он спрятал нас в товарном вагоне поезда назначением в
Лорьян. В Безансоне нам опять повезло - пересели в состав на Лион. Как
видите, все проще простого.
- А ваш друг Жерве?
- Когда мы выбирались из сортировочного узла, он попал под маневровый
локомотив. И сразу умер.
- Как все это печально! Мне бы очень хотелось познакомиться с ним, судя
по вашим письмам, этого юношу ждало большое будущее.
- Думаю, да... Он сотрудничал в журналах... Был связан с театральным
миром... Правда, он больше отмалчивался, держался так замкнуто, что вызвать
его на откровенность было нелегко. Мне так и не удалось разузнать
поподробней о его жизни.
Она хотела сменить мне тарелку; я запротестовал. Тогда она налила мне
красного бордо.
- Достаточно! Благодарю!
От вина я расслабился, но в то же время остался необычайно восприимчив
к атмосфере этой старой квартиры. Надежное состояние. Прочные семейные
традиции. Для одного квартира слишком велика. Но одна ли она? В какой-то
момент мне померещилось, что нас подслушивают из комнаты справа - дверь туда
была открыта; судя по отблескам на темной поверхности стоявшего там пианино
и светлому пятну нот на нем, это была большая гостиная.
- Вы играете? - поинтересовался я.
- Да, - смутилась она, затем решительно добавила. - И даже даю уроки...
Так, развлечения ради. Но ваша комната в глубине квартиры, вам ничего не
будет слышно.
- Жаль! Я обожаю музыку. Когда-то в детстве учился играть на пианино.
- Вы играли на пианино! Почему вы мне об этом не написали?
- Но это же такой пустяк!
Чуть слышно скрипнула половица, я невольно повернул голову в сторону
гостиной. Элен тоже посмотрела туда.
- Входи же, - негромко пригласила она кого-то.
В комнату вошла, вернее, бесшумно скользнула молодая девушка.
- Моя сестра Аньес, - представила Элен.
Я встал, поклонился и ощутил резкий, теплый, такой же живой, как запах
звериной шкуры, аромат лаванды. Аньес оказалась той самой незнакомкой, что
впустила меня в дом, девушкой, бежавшей по темной улице после комендантского
часа.
- Приношу вам свою глубочайшую признательность, мадемуазель. Если бы не
вы, пришлось бы ночевать на улице.
Наступила короткая пауза. Кажется, я допустил бестактность. Элен
бросила на сестру быстрый взгляд, смысл которого был мне непонятен, Аньес
улыбалась. Она была невысокой, белокурой, очень тонкой и хрупкой, у нее был
растерянный, слегка обращенный в себя взгляд, столь характерный для
близоруких, - взгляд, исполненный томной и лукавой нежности. Она молча
наблюдала, как я усаживаюсь.
- Сестра задержалась у знакомых, - пояснила Элен. - Она ведет себя
неосторожно. Следовало бы знать, что с немцами шутки плохи.
Я отправил в рот несколько ложек варенья. Натянутость, воцарившаяся с
появлением Аньес, была мне на руку.
- В письмах вы ни разу не упомянули о сестре, - заметил я.
Аньес продолжала улыбаться. Казалось, Элен была раздражена и не знала,
что ответить.
- Иди спать, - наконец сказала она. - Завтра опять расхвораешься, если
сейчас не ляжешь.
Аньес, как маленькая девочка, подставила ей для поцелуя лоб, затем
сделала в мою сторону едва заметный реверанс и вышла из комнаты какой-то
неестественной походкой - руки по швам, на затылке похожая на корону тяжелая
коса.
- Сколько ей лет? - шепнул я.
- Двадцать четыре.
- Больше шестнадцати не дашь. Она очаровательна.
Еще одно неосторожное замечание с моей стороны. Я сознавал это, но
сделал его намеренно. Элен вздохнула.
- Очаровательна, вы правы... Но причиняет мне столько хлопот... Еще
что-нибудь хотите?
- О нет.
- Чашку кофе.
- Спасибо.
- Сигарету?.. Не стесняйтесь.
Она принесла мне пачку "Кэмел" и спички. Я ни о чем не спросил, однако
про себя подумал: "Кэмел"-то уж наверняка не из деревни.
- Пойдемте, я покажу вашу комнату.
По узкому коридору мы прошли в комнату с альковом, которая меня сразу
покорила. Сейчас я задерну занавески алькова, забьюсь туда, как зверь в
нору. Я всегда любил всевозможные тайники, укромные уголки. Во мне вдруг
поднялась волна признательности к Элен, я взял ее руки в свои.
- Благодарю... Благодарю... Я счастлив оказаться у вас, познакомиться с
вами...
Она отшатнулась, возможно, из боязни какого-нибудь более смелого шага с
моей стороны. Я мог побиться об заклад, что у нее еще не было мужчины.
Странный она человек, так мало похожий на адресата Бернара! Я нежно
поцеловал ей руки, понимая, что это может ее тронуть. В моих глазах это
выглядело смешно, но она наверняка относилась к этому иначе.
- Спокойной ночи, Элен.
Я разделся, вещи бросил на кресло. На пол упал бумажник Бернара. Я
поднял его, подбросил на руке, затем сунул в карман. Бумажник Бернара! Мой
бумажник!
Глава III
На следующий день я проснулся рано, как всегда ожидая сигнала, которым
нас будили в лагере. Мои пальцы недоверчиво ощупывали тонкий лен постельного
белья, шелковистый пододеяльник на пуховике, и только тут до меня дошло, что
я в Лионе, спрятался в альков, как в скорлупу, свободен и недосягаем для
внешнего мира. Я, как в детстве, засунул руку под подушку и с наслаждением
потянулся, упиваясь безграничной радостью освобождения. Ни капо, ни команд,
ни друзей по несчастью; я перестал быть составной частью стада. Бернар?.. С
ним я помирился. Я из тех, кто умеет любить только мертвых. Элен?.. Еще одно
тому подтверждение. Пока она существовала лишь в моем воображении, она
занимала меня. Стоило мне увидеть ее, и она стала интересовать меня куда
меньше. Она не была мне по-настоящему нужна. Но я был не прочь, чтобы она
полюбила меня или по крайней мере постаралась это сделать, поскольку заметил
в ее отношении к Бернару некоторую сдержанность и как бы усилие. Должен ли я
сказать ей правду? Ни к чему лукавить с самим собой. Я-то знаю, что
промолчал, чтобы выиграть время. Признаться, что я Жерве, означало покинуть
этот дом, вновь отдаться на волю случая и повседневных житейских испытаний.
Остаться здесь, объявив о гибели Бернара, просто немыслимо. Таким образом,
большая и самая глубокая часть моего существа стремилась остаться. Мне было
хорошо тут. Мне нравились и эта тишина, и эти перешептывания в комнатах с
высокими, строгими потолками, и эти блуждания со свечой в руке. Ни Элен, ни
Аньес не будут меня стеснять. Мне от них не нужно ничего, кроме заботы,
устранения с моего пути материальных тягот, чтобы я мог восстановить силы,
вновь приняться за работу. Случатся ведь минуты, когда дома не будет ни той,
ни другой. Тогда я проберусь в гостиную, приподниму крышку рояля... Потом
постепенно подготовлю их к своему признанию, но сперва нужно познакомиться.
Буду честным до конца и скажу: я обожал всякий маскарад, переодевания, все,
что снимает с чувства налет банальности, подстегивает и пробуждает
воображение, делает его раскованным. Когда-то давно, прежде чем сесть за
рояль, мне случалось наряжаться в театральные костюмы матери. Мои экзерсисы
начинали звучать то задумчиво, то как-то особенно плавно, в зависимости от
того, облачался ли я в костюм Паулины или Береники*. Что, если стремление
стать Бернаром поможет мне покончить с мучительными воспоминаниями?
______________
* Героини трагедий - Корнеля "Полиевкт" (1641 - 1642) и Расина
"Береника" (1670).
Я встал, вышел из алькова. Паркет холодил ноги. Ощупью добрался до окна
и открыл ставни. Улица заканчивалась площадью, на которой высился
расплывчатый в утреннем тумане силуэт церкви с освещенными витражами. В
другие времена я вновь лег бы в постель, больной от отвращения и тоски. Но
этим утром ничто не могло умалить мою веру в себя. Я энергично умылся
холодной водой. Все казалось мне распрекрасным, а я никогда не лукавил с
тем, что доставляло мне удовольствие. Ну в самом деле, не стал же я
чудовищем только потому, что жизнь однажды слегка вскружила мне голову! Я
привел себя в порядок. Причесался. Освежился одеколоном. Взглянул в зеркало
в платяном шкафу. Костюм старого Мадинье с чрезмерно высоким воротом и
множеством кармашков делал меня похожим на студента Эколь Нормаль 1900-х
годов. Аньес будет над чем всласть повеселиться. Я не мог бы объяснить
почему, но мнение Аньес значило для меня гораздо больше, чем мнение ее
сестры.
Элен была в столовой.
- Как спалось? Хорошо отдохнули?
- Спасибо. Лучше не бывает.
Она подвинула мне развернутый газетный лист.
- О вашем друге уже пишут, правда, пока без подробностей. Прочтите. На
третьей странице.
Две строки из газетной заметки о происшествиях за последний час
неприятно поразили меня:
По всей видимости, смерть наступила в результате несчастного случая, но
не исключено и убийство.
- Бедняга Жерве, - вздохнул я.
- Люди стали недоверчивы, - заметила Элен. - В несчастные случаи больше
не верят... Берите масло.
В пепельном утреннем свете, делавшем наши лица какими-то помятыми и
несвежими, Элен выглядела еще более увядшей, чем накануне. Только-только
пробило восемь, а она была уже одета для выхода в город.
- Элен, - начал я, - нам нужно кое-что обсудить: ни за что на свете я
не соглашусь усложнять вашу и без того нелегкую жизнь. Напротив, я желал бы
помочь вам, не знаю, правда, как, но должен же быть способ, и не один...
- От вас ничего не требуется, - перебила она меня. - Я не нуждаюсь в
вашей помощи.
- Так ли?
- Да. Заботы о пище не доставляют мне больших хлопот, а хозяйство не
мужское занятие.
- Элен, я крайне тронут...
Она сама на этот раз положила руку на мою. И сделала это с какой-то
внезапной решимостью, словно заранее обдумала этот жест; уже целиком войдя в
роль Бернара, я добавил:
- Я должен поблагодарить вас и за все остальное - за письма и
посылки...
- Теперь это в прошлом, Бернар. Вы здесь.
Она пристально смотрела на меня своими серыми, внимательными глазами,
которые не умели смеяться. Было в ней что-то от школьной учительницы, и я с
еще большей, чем накануне, силой ощутил: меня экзаменуют.
- Я счастлив быть здесь, - глупо сказал я; в этот момент ее рука более
дружески оперлась на мою, и неуместная мысль пронеслась у меня в мозгу: она
девушка.
- Чему вы улыбаетесь? - тихо поинтересовалась она.
- Тому, что чувствую себя в безопасности... Что, кажется, у меня есть
наконец дом!
- Это правда? Вы говорите это не только для того, чтоб сделать мне
приятное?
- Элен, как вы можете?..
Она убрала руку и оперлась подбородком на переплетенные пальцы.
- Да, знаю, жизнь у вас была не из легких.
- Может быть, не такая уж нелегкая, но проведенная в трудах и
одиночестве... Пришлось вкалывать, чтобы прочно поставить дело. Помогать
было некому: родители умерли. Дядя - очень щедрый человек, но наведывался во
Францию раз в несколько лет...
- Есть ли от него известия?
- Нет. Боюсь, не умер ли он, бедняга. У него была неизлечимая болезнь
печени.
- А вы не пробовали возобновить отношения с сестрой?
- Нет. И не стану.
- Почему?
- Да потому, что Жюлия... Мне бы не хотелось, например, знакомить вас с
этой особой, понимаете?
- Да, - медленно выговорила Элен. - В семье не без урода.
В соседней комнате зазвонил телефон, но она не тронулась с места.
- Я представляла вас иным, - вновь заговорила она.
- Из-за моей профессии?
- Ну да. Вы казались мне более могучим, более...
- Вроде лесоруба, - засмеялся я.
- До чего я глупа! - смутилась она, и мне это понравилось.
Телефон надрывался, я повернул голову в сторону гостиной, но Элен, чуть
пригнувшись ко мне, объяснила:
- Это сестре. Не обращайте внимания. Аньес часто звонят.
- Вы сожалеете? - спросил я.
- О чем?
- Ну... что я не похож на лесоруба?
Она взглянула на часики и поднялась.
- Нисколько, - с игривостью, на короткий миг осветившей ее лицо,
ответила она, и я словно подглядел в ней маленькую девочку, какой она
когда-то была.
- Элен!
- Я тороплюсь! Ешьте досыта. Отдыхайте.
Она ушла. Телефон умолк, зато звякнул колокольчик в передней и
послышались чьи-то удаляющиеся голоса. Я намазал хлеб маслом. До чего же
здорово есть сколько душе угодно! Газета сползла на стул. Я развернул ее и
еще раз прочел встревожившую меня заметку. В общем-то, она ничего не
значила. О том, что неизвестный, обнаруженный мертвым на железнодорожных
путях, был беглым военнопленным, умолчали. Видимо, на этот счет существовала
инструкция. В остальном - предположение об убийстве, общее место,
журналистские штучки...
И тут меня осенило, я отложил нож. Мыслимо ли это? Как же я сразу-то не
догадался о том, что буквально бросается в глаза? Если теперь я признаюсь,
что я не Бернар, меня непременно заподозрят в убийстве с целью занять его
место. Может быть, даже в умышленном убийстве. Моя ложь, как ловушка,
захлопывалась за мной. Правду говорить слишком поздно. Я так резко оттолкнул
от себя чашку, что кофе выплеснулся на скатерть. Стоп!..
...Закладка в соц.сетях
