Жанр: Электронное издание
87police
...з лавки со словарем под мышкой. На город вдруг надвинулась
ночь, и на улице стало темно и холодно. Он подошел туда, где запарковал машину, и,
вдохнув в себя студеный воздух, открыл дверцу и сел за руль.
С минуту он сидел неподвижно и, словно отгородившись от пустых январских
улиц, от мерцающих неоновых огней, от темного, изрезанного крышами домов неба,
глядел сквозь лобовое стекло на город. На мгновение... Всего лишь на мгновенье город
завладел им, и он сидел потрясенный и думал о бедном несчастном управляющем в
старом доме, который убил другого человека из-за нескольких долларов в неделю.
Ему стало холодно. Ссутулившись, он включил зажигание, затем обогреватель и
не спеша влился в поток машин.
Эд Макбейн
"87- полицейский участок"
Кукла
"Doll" 1965
OCR Палек
Глава 1
Энни, маленькая девочка, сидевшая на полу у стены, играла со своей куклой. Она
говорила ей что-то, внимательно слушала ее ответы. Сквозь тонкую стену до нее
доносились сердитые голоса из маминой спальни, но она упорно продолжала болтать
с куклой и старалась при этом не очень пугаться этих голосов. Мужчина в маминой
спальне уже просто орал. Она не хотела вслушиваться в то, что он говорит. Крепко
прижимая к лицу куклу, она целовала ее пластмассовое личико, говорила ей разные
ласковые слова и выслушивала ответы куклы. В спальне за стеной в это время убивали
ее мать. Тинка, имя, под которым была известна ее мать, получилось путем
соединения двух имен - Тины и Карины. Тинка звучало и экзотичней и шикарней.
Тинка, вне всяких сомнений, была красивой женщиной - тут уж ничего не скажешь.
Она была бы красивой, даже если бы звали ее Бертой, Брунгильдой или даже Белугой.
Экзотическое имя только подчеркивало ее красивую внешность, придавало ей какойто
загадочный блеск, содержало намек на тайну и некоторую авантюристичность.
Тинка работала манекенщицей для журналов мод. У нее было отлично
вылепленное лицо, которое полностью отвечало требованиям ее профессии -
высокий лоб, слегка выступающие скулы, четко очерченный крупный рот, нос
благородной формы, чуть приподнятые уголки глаз, умело удлиненные искусно
наложенной косметикой, да и сами глаза - зеленые, с крохотными искорками янтаря
- были очаровательны. Да, по общепринятым стандартам она, несомненно, могла
считаться красавицей. Фигура у нее была типичной фигурой манекенщицы - гибкое
тело, тренированное, длинноногое, с узкой талией, с узкими бедрами и плоским
втянутым животом. Она настолько привыкла передвигаться, улыбаться, да и просто
сидеть со свойственной ее профессии легкостью и изяществом, что даже оставаясь
наедине с собой, в своей маленькой гостиной, она инстинктивно выбирала наиболее
выигрышные позы, как бы постоянно чувствуя на себе взгляд фотообъектива. Все это
давало ей право считаться самой настоящей красавицей.
Однако в данный момент в ней трудно было бы разглядеть красавицу.
Красавицей ее трудно было назвать потому, что мужчина, который, выкрикивая
ругательства, гонялся за ней по комнате, теперь, когда он сумел загнать ее в узкий
проход между стеной и роскошной двуспальной кроватью, чуть не опрокинув при
этом туалетный столик с мраморной доской, с остервенением наносил ей
беспорядочные удары кухонным ножом, не обращая внимания на ее мольбы.
Шквал ругательств, которыми он осыпал ее, изрыгался теперь ровным и даже
монотонным потоком, не повышаясь и не понижаясь, а нож с той же монотонностью
вздымался и падал. Тинка уже вся была залита кровью. Она продолжала выкрикивать
имя убийцы, умоляя его оставить ее в покое. Наконец она в последний раз выкрикнула
его имя, добавив слово "пожалуйста" и упала на спину, зацепив затылком маленькую
картину Марка Шагала, которая сорвалась с гвоздя и, ударив ее по плечу, свалилась на
пол. Женщина упала рядом, заливая все вокруг кровью из многочисленных ран, хрипя
и задыхаясь. Лоб ее ударился о дубовую раму картины, а белокурые волосы
рассыпались по красному и желтому фону картины Шагала, покрыв полотно как бы
легким налетом тумана. Последний удар, нанесенный по горлу, довершил дело. Поток
крови хлынул на полотно, и хлещущая из раны кровь перетекла через раму и
разлилась по ковру.
В соседней комнате девочка по имени Энни сидела на полу, судорожно
вцепившись в куклу.
Она шептала ей ободряющие слова, а потом в страхе услышала, как тяжелые
мужские шаги пересекли спальню, направляясь в холл. Затаив дыхание, она
продолжала прислушиваться к ним, пока не услышала, как открылась, а потом
захлопнулась входная дверь.
Она так и продолжала сидеть на полу в детской, когда смотритель дома зашел
сюда утром, чтобы заменить прокладку в кране, на неисправность которого миссис
Закс пожаловалась ему накануне.
Апрель - четвертый месяц года. Об этом очень важно помнить, особенно, если ты
являешься полицейским, иначе это может привести к путанице. Чаще всего эта
путаница и сопряженные с ней неприятности объясняются, во-первых, накопившейся
усталостью, во-вторых, монотонностью и скукой, а в-третьих, отвращением.
Усталость - это постоянное состояние, к которому с годами начинаешь постепенно
привыкать. Тебе прекрасно известно, что главное управление полиции не признает ни
суббот, ни воскресений, ни прочих законных праздников, и поэтому ты должен быть
готов к тому, что тебе придется работать даже в день Рождества, если подошло твое
дежурство, а особенно если кому-то взбрело на ум именно в этот день совершить
преступление, возможно, даже специально спланировав его на этот день, следуя
хрестоматийному примеру - вспомните хотя бы генерала Джорджа Вашингтона,
который обрушился на ничего не подозревающих пьянчуг гессенцев. Кроме того, тебе
хорошо известно, что работа детектива вообще не подчиняется никаким графикам и
поэтому ты уже давно приспособился и вставать, и ложиться в необычные часы, а
значит, притерпелся и к тому, что на сон у тебя остается все меньше и меньше
времени. Однако невозможно привыкнуть к тому, что преступность постоянно растет,
а времени на раскрытие преступлений у тебя остается все меньше и что все меньше
находится людей, готовых вступить в борьбу с преступностью. Все это, вместе взятое,
и приводит к накоплению усталости. И ты иногда срываешь злость на жене и детях, но
ты и сам понимаешь, что все это происходит только потому, что ты устал. Увы, такова
жизнь, и если она и позволяет тебе вырвать лишний час, то только для работы, но
никак не для развлечений. Вот так-то.
Со скукой и монотонностью дело обстоит несколько иначе, но и они способны
добавить путаницы и неприятностей. Казалось бы, раскрытие преступления - одно из
самых увлекательных занятий, так ведь? Не верите - спросите у первого встречного.
Но оказывается, что и распутывание преступлений может оказаться нудным и
скучным, если вы работаете полицейским, которому приходится печатать протоколы
и отчеты в трех экземплярах, а при этом вам еще приходится таскаться по всему
городу, ведя бесконечные разговоры со старушками в цветастых домашних халатах,
просиживая часы в квартирах, где еще витает дух смерти. Да и как заформализованная
до предела процедура расследования, которая, подобно бою быков, расписана до
мельчайших подробностей, может быть интересной, если любые действия разложены
по полочкам и не допускают ни малейшего отступления от раз и навсегда заведенного
порядка? Тут даже ночная перестрелка в аллеях парка оборачивается рутиной с
неизбежным отчетом в трех экземплярах. Рутина же, наложивши на постоянную
усталость, запросто может довести тебя до такого состояния, что ты уже не в
состоянии будешь с ходу сказать, январь сейчас стоит на дворе или февраль.
Что же касается отвращения, то ты начинаешь испытывать его только в том
случае, если усталость и рутина не помешали тебе сохранить человеческий облик.
Некоторым полицейским сохранить его явно не удалось. Но если ты его все-таки
сохранил и остался, несмотря ни на что, человеком, то иногда ты просто приходишь в
ужас от того, на что бывают способны люди. Ты, конечно, способен понять и простить
ложь, потому что в повседневной жизни и сам нередко прибегаешь к ней, чтобы
облегчить себе жизнь и вообще, чтобы машина человеческого бытия, которую
слишком откровенная правда может привести в негодность, продолжала вертеться. Ты
способен понять и кражу, поскольку в детстве, когда тебе было лет пять или шесть,
тебе самому случалось стащить особенно приглянувшийся карандаш или игрушечный
самолетик. Ты даже можешь понять убийство, потому что где-то в самых затаенных
уголках твоей души прячется чувство ненависти, способное подтолкнуть к убийству.
Все эти вещи ты, естественно, можешь как-то понять, но тем не менее ты не можешь
не испытывать отвращения к ним, если они постоянно обрушиваются на тебя
непрерывным потоком, когда тебе на каждом шагу, день изо дня приходится
встречаться со лгунами, ворами и убийцами, когда тебе начинает казаться, что все
человеческие чувства оказываются приостановленными именно на те восемь,
двенадцать или тридцать шесть часов, когда ты сидишь в дежурке или на телефоне.
Может быть, ты и примирился бы с появлением какого-то случайного трупа, ведь
смерть - это только один из неизбежных эпизодов жизни, не так ли? Но если на
твоей памяти эти мертвые тела начинают нагромождаться одно на другое, да так, что
ты уже не в состоянии отличить один проломленный череп от другого, то что ж тут
дивиться тому, что ты перестаешь отличать апрель от октября?
А сейчас был апрель. Истерзанное тело очень красивой женщины лежало на полу,
прислонившись щекой к залитой кровью картине Шагала. Сотрудники
криминологической лаборатории обсыпали все кругом тонкой пудрой, пытаясь
обнаружить отпечатки пальцев, они шарили специальным пылесосом в поисках волос
и остатков тканей, осторожно упаковывали в специальный пакет кухонный нож,
обнаруженный на полу в коридоре прямо у двери спальни, записную книжку убитой и
кошелек, в котором можно было обнаружить все, что угодно, кроме денег.
Детектив Стив Карелла делал торопливые заметки в блокноте, а потом вышел из
комнаты и направился в холл, где в огромном кресле сидела маленькая девочка. Ноги
ее не доставали до пола, а на руках у нее, закрыв глаза, примостилась дремлющая
кукла. Девочку звали Энни Закс - об этом Карелле сообщил один из полицейских,
когда Карелла прибыл на место преступления. Кукла по размерам своим была почти
одного роста с девочкой.
- Здравствуй, - обратился он к ней и сразу же почувствовал дикую нелепость
своего положения, здесь была и усталость, потому что дома он не был двое суток, и
скука, поскольку ему предстоял новый раунд монотонных допросов, и отвращение к
работе, поскольку человеком, которого ему предстояло сейчас допрашивать, была
всего лишь маленькая девочка, изуродованный труп матери которой лежал в соседней
комнате. Он попытался как можно приятней улыбнуться. Но улыбка получилась
довольно вымученной.
Девочка ничего не ответила. Она посмотрела на него своими огромными глазами.
Она смотрела на него немигающим взглядом и ничего не говорила.
- Тебя зовут Энни, я угадал? - сказал Карелла. Девочка кивнула. - А ты знаешь,
как меня зовут?
- Нет.
- Меня зовут Стив.
Девочка снова кивнула.
- У меня тоже есть девочка примерно твоего возраста, - сказал Карелла. - Она
- близняшка. А сколько тебе лет Энни?
- Пять.
- Ровно столько же, сколько и моей дочке.
- Угу, - сказала Энни. Она с минутку помолчала, а потом спросила. - Маму
убили?
- Да, - ответил Карелла. - Да, детка, ее убили.
- Я боюсь заходить туда и смотреть на нее.
- Да, лучше тебе туда не заходить.
- Ее убили ночью, да? - спросила Энни.
- Да.
В комнате воцарилась тишина. Снаружи до Кареллы доносились обрывки
разговора между фотографом и медицинским экспертом. Он глянул в обращенное к
нему детское личико.
- А где ты была прошлой ночью? - спросил он.
- Угу.
- Где?
- Я была здесь, сидела в той комнате. - Она погладила куклу по щеке, а потом
снова подняла голову к Карелле и спросила: - А близняшка - это что?
- Это когда двое детишек рождаются одновременно.
- А...
Она продолжала вглядываться в него. В глазах у нее не было слез и они
требовательно смотрели на него, словно ждали ответа.
- Это сделал один дядька, - сказала она наконец.
- Какой дядька? - спросил Карелла.
- А тот, который пришел к маме.
- Это был мужчина? А какой мужчина?
- Он к маме пришел. Они вместе сидели в комнате.
- А кто он такой?
- Не знаю.
- Ты его видела?
- Нет. Я сидела здесь и играла с Болтуньей, когда он пришел.
- А кто это Болтунья - твоя подружка?
- Болтунья - это моя кукла, - сказала девочка и приподняла лежащую на
коленях куклу. Она даже рассмеялась его непонятливости.
Он испытал непреодолимое желание покрепче прижать ее к себе и сказать ей, что
в мире не должно быть таких вещей, как остро заточенные ножи и насильственная
смерть.
- А когда это было, детка? - спросил он. - Ты знаешь, какой был тогда час?
- Я не знаю, - сказала она и выразительно пожала плечами. - Я знаю только,
когда на часах двенадцать часов и когда семь часов, а больше ничего не знаю.
- Ну хорошо... а скажи, было уже темно тогда?
- Да, это уже было после ужина.
- Значит, этот мужчина пришел после ужина, правильно?
- Да.
- А мама твоя знала этого дяденьку?
- Да, - сказала Энни. - Она смеялась и разговаривала с ним. Это - тогда,
когда он пришел.
- А потом что было?
- Не знаю. - Энни снова пожала плечами. - Я сидела у себя и играла.
И снова воцарилась тишина. Первые слезы появились у нее на глазах совершенно
внезапно, причем лицо девочки в этот момент ничуть не изменилось: оно не
сморщилось, губы не задрожали - просто крупные слезинки одна за другой внезапно
выкатились из-под ресниц и покатились вниз по щекам. Она сидела совершенно
неподвижно и беззвучно плакала. Карелла стоял перед ней, мучительно ощущая
собственную беспомощность - здоровенный мужчина, он вдруг ощутил себя
совершенно бессильным и бесполезным перед лицом этого горя.
Он подал ей свой носовой платок. Она молча взяла его и высморкала нос, но не
попыталась при этом утереть слезы.
- Он бил ее, - сказала она. - Я слышала, что она плакала, но я боялась войти
туда. Поэтому я стала играть в... в то, что мы с куклой ничего не слышим. А потом... а
потом я и на самом деле ничего не слышала.
- Ладно, Энни, - сказал Карелла. Знаком он подозвал к себе полицейского,
стоявшего у двери. Когда тот приблизился, он шепотом спросил у него: - Ее отец гденибудь
поблизости? Дали ему знать о случившемся?
- Фу ты, черт, а я и не знаю до сих пор, - сказал полицейский. Он повернулся к
двери и заорал: - Эй там, кто-нибудь может сказать, связались уже с мужем или нет?
Полицейский из отдела убийств, работавший сейчас вместе с сотрудником
криминологической лаборатории, оторвал взгляд от записной книжки.
- Муж сейчас в Аризоне, - сказал он. - Они уже три года как развелись.
Лейтенант Бернс справедливо считался человеком терпеливым и умеющим войти
в чужое положение, однако были моменты, когда и он срывался. И это случалось не
раз в последнее время, когда Берт Клинг своим поведением просто стал доводить его
до белого каления. И хотя он, будучи действительно человеком терпеливым и
входящим в чужое положение, всей душой понимал, что у Клинга имеются основания
так себя вести, однако он пришел в конце концов к выводу, что больше не может его
терпеть в своем участке. Бернс уже успел усвоить, что психология является весьма
значительным, если не решающим фактором в работе полицейского, поскольку она
помогает понять тот непреложный факт, что в мире просто нет прирожденных
преступников, а есть психически неуравновешенные люди, у которых происходит
срыв под давлением самых различных обстоятельств. И психология призвана помочь
не осуждать этих людей, а относиться к ним с пониманием. Таким образом она
вооружает тебя научно апробированным инструментом. И действительно, очень
приятно и даже полезно им пользоваться - этим инструментом, который дает тебе в
руки психология, - но все это до тех пор, пока какой-нибудь подонок не ударит тебя
ногой в промежность где-нибудь ночью в темном переулке. После этого тебе как-то
трудно бывает сразу же сообразить, что этот вор, и бандит - просто жертва душевной
травмы, которую он получил в далеком и безрадостном своем детстве. Примерно в
этом направлении рассуждал он, думая сейчас о Клинге. С одной стороны, он целиком
и полностью понимал, что травма, полученная Клингом, достаточно глубока и что
нынешнее поведение его объясняется именно этой травмой, но с другой стороны, он
видел, что как полицейский Клинг уже просто перестал отвечать самым
элементарным требованиям и терпеть это дольше невозможно.
- Я хочу добиться его перевода, - сказал Бернс Карелле этим утром.
- Почему?
- Потому что он развалит всю работу моего отдела, черт побери, вот почему, если
ты уж так хочешь знать, - сказал Бернс. Ему было неприятно разглагольствовать на
эту тему и в обычной обстановке он не стал бы спрашивать чужого мнения
относительно принятого им лично решения. И в то же время он чувствовал, что это его
решение не может считаться окончательным и бесповоротным, и поэтому злился. Ему
вообще-то всегда нравился Клинг, но в последнее время он явно перестал ему
нравиться. Он все еще считал, что из него мог бы выйти отличный полицейский, но с
каждым днем убеждался, что тот не оправдывает возложенных на него надежд. - У
меня и без него хватает паршивых полицейских, - сказал он вслух.
- Берт - вовсе не плохой полицейский, - сказал Карелла. Он стоял перед
заваленным бумагами столом Бернса в его маленьком кабинете и, слушая
доносившийся снаружи уличный весенний шум, думал о пятилетней девочке Энни
Закс, которая послушно высморкалась в его платок, так и не сообразив утереть им
катящиеся по щекам слезы.
- Нет, он просто пошел вразнос, - сказал Бернс, - Да, да, я прекрасно знаю,
какая беда приключилась с ним, но ведь люди умирали и прежде, Стив, и ты
прекрасно знаешь, что и убийства тоже случаются - не он первый и не он последний.
И в конце концов пора ему уже стать взрослым и понять, что так устроена жизнь, а не
вести себя так, как будто все вокруг виноваты в его беде. Никто из нашего участка не
имел ни малейшего отношения к смерти его девушки и это - совершенно бесспорный
факт. А я лично, например, просто сыт по горло тем, что почему-то должен
чувствовать себя виноватым в случившемся.
- Да ведь он вовсе не обвиняет в этом тебя, Пит. И никого из нас он ни в чем не
винит.
- Да он считает весь мир виноватым и это как раз и есть самое паршивое. Вот,
например, сегодня он всерьез поругался с Мейером только потому, что Мейер взял
трубку телефона, стоявшего на его столе. Понимаешь? Этот чертов телефон зазвонил,
а Мейер снял параллельную трубку на ближайшем из столов, который и оказался
столом Клинга. И только из-за этого Клинг полез в бутылку. Просто невозможно вести
себя так в отделе, где люди работают вместе. Нет, Стив, дальше терпеть этого нельзя.
Я намерен добиться его перевода.
- Это будет для него страшнейшим ударом.
- Но это будет огромным облегчением для всего участка.
- Не думаю...
- А никто и не спрашивает, что ты по этому поводу думаешь, я не нуждаюсь в
чьих-либо советах, - оборвал его Бернс.
- Тогда какого черта ты позвал меня сюда?
- Понимаешь, чего я хочу? - сказал Бернс. Он вдруг резко поднялся из-за стола
и начал прохаживаться у затянутого сеткой окна. - Ну, ты видишь, какие склоки он
заводит? Даже мы с тобой просто не можем сесть и спокойно поговорить о нем, без
того, чтобы не приняться орать друг на друга. Именно это я и имею в виду и именно
поэтому я хочу избавиться наконец от него.
- Но ведь ты не станешь выбрасывать на помойку хорошие часы, если они вдруг
начали немного отставать, - сказал Карелла.
- Нечего прибегать к дурацким сравнениям, - рявкнул Бернс. - У меня здесь
отдел детективов, а не часовая мастерская.
- Это метафора, - поправил его Карелла.
- Мне все равно, что это, - отрезал Бернс. - Я завтра же позвоню шефу службы
детективов города и попрошу его перевести куда-нибудь Клинга. И нечего больше
говорить об этом.
- А куда перевести?
- Что значит - куда? А какое мне дело - куда? Для нас главное, чтобы его
убрали отсюда, а больше меня ничего не интересует.
- И все-таки - куда? В какой-нибудь другой участок, где он попадет в
окружение совершенно чужих ему парней, которым он там будет так же действовать
на нервы, как нам здесь? Да тогда он...
- О, наконец-то ты и сам признал это.
- Что? То, что Берт действует мне на нервы? Само собой - действует.
- И при этом положение с каждым днем только ухудшается. Ты же, Стив, и сам
прекрасно это знаешь. С каждым днем атмосфера все больше накаляется. Послушай,
да какого черта мы тут с тобой спорим? Его уберут отсюда и все. - Бернс коротко
кивнул как бы в подтверждение своих слов и тяжело плюхнулся в кресло, уставившись
на Кареллу с почти детским вызовом.
Карелла тяжело вздохнул. Он пробыл на работе почти без перерыва уже около
пятидесяти часов и жутко устал. На службу он прибыл без четверти девять утра в
четверг и весь день был занят сбором информации, необходимой для завершения дел,
накопившихся за март. Потом он проспал несколько часов в кладовке, прикрывшись
собственным пальто, а в семь часов утра в пятницу его вызвали на пожар, где
пожарные заподозрили поджог. Когда он вернулся в участок, там его уже ждала
телефонограмма с просьбой безотлагательно позвонить по указанным там телефонам.
К тому времени, когда он позвонил по всем указанным телефонам - причем один из
них был от помощника судебно-медицинского эксперта, который почти целый час
объяснял ему, что яд, который обнаружен в желудке вскрытой собаки, абсолютно
идентичен яду, обнаруженному в желудках других шести собак, отравленных на этой
неделе - на часах уже была половина второго. Карелла послал Мисколо в ближайший
ресторанчик за завтраком, но не успели принести сделанный заказ, как ему срочно
пришлось выехать на ограбление, совершенное на Одиннадцатой Северной. Вернулся
он оттуда примерно в половине шестого, и снова отправился в кладовку, чтобы хоть
немного поспать. Потом всю ночь, разбившись по тройкам, они обследовали притоны
для подпольной карточной игры. А в половине девятого в субботу поступило
сообщение о случае в квартире Закс, в результате чего ему пришлось допрашивать
маленькую плачущую девочку. Сейчас была половина одиннадцатого, он жутко устал
и единственное, чего ему хотелось в настоящий момент, так это добраться наконец до
дома, а не спорить с лейтенантом по поводу человека, который и в самом деле был
виноват в том, в чем лейтенант его обвинял. На такие споры просто уже не хватало
сил.
- Пускай он поработает со мной, - сказал он наконец.
- Как это - поработает?
- Поручи нам расследование дела об убийстве Закс. В последнее время я работал
с Мейером. Вот ты и дай мне вместо него Берта.
- А в чем дело? Тебе что - не нравится чем-нибудь Мейер?
- Мейер мне нравится, я просто обожаю работать с Мейером, но сейчас я устал, я
думаю только об одном - как бы мне добраться до дома, до постели и поэтому я
прошу - поручи мне вместе с Бертом вести новое дело.
- И чего ты собираешься этим добиться?
- Я и сам не знаю.
- Я решительный противник шоковой терапии, - сказал Бернс. - Эта женщина,
Закс, была убита самым жестоким образом, и это только будет напоминать Берту о...
- Да причем тут терапия! - возразил устало Карелла. - Я просто хочу
поработать вместе с ним. Мне хочется, чтобы он понял, что в этом дурацком участке
есть еще люди, которые продолжают думать, что он приличный парень. Послушай,
Пит, я и в самом деле очень устал и совсем не хочу продолжать спор на эту тему,
честное слово. Если ты собираешься переводить Берта в другой участок - это твое
дело. Хватит с меня споров. Но все-таки я хотел бы, чтобы ты прямо сейчас сказал
мне, согласен ты на мое предложение или нет?
- Ладно, бери его, - сказал Бернс.
- Вот и спасибо, - ответил Карелла и сразу же направился к двери. -
Спокойной ночи, - сказал он, обернувшись в дверях, и вышел.
Бывает иногда так, что при начале нового дела тебе кажется, будто у тебя на руках
одни сплошные козыри.
Именно так началось и это дело, когда в понедельник утром Стив Карелла в
сопровождении Берта Клинга прибыл к дому на Стаффорд-Плейс для допроса
лифтера.
Лифтеру этому было около семидесяти лет, но он все еще отличался отменнейшим
здоровьем, держался совершенно прямо и фигурой своей и ростом походил даже чемто
на Кареллу. Но при этом у него был только один глаз, за что его и называли
Циклопом, - и это было, пожалуй, единственным, что могло вызвать сомнение в его
показаниях как свидетеля. Однако он привычно и охотно объяснил, что глаз свой он
потерял еще во время Первой мировой войны. Он явно гордился и героически
потерянным глазом, и связанным с этим прозвищем Циклоп. Его сохранившийся глаз
сиял такой ясной и проникающей чистотой, что, казалось, в нем виден был также и
живой ум бодрого ветерана. Он внимательно выслушал все вопросы, которые задавали
ему попеременно оба детектива.
- Конечно же, это я подымал его наверх в лифте, - сказал он в ответ.
- Значит, это вы доставили мужчину в квартиру миссис Закс вечером в пятницу?
- уточнил еще раз Карелла.
- Совершенно верно.
- И в котором часу это было?
Циклоп задумался на минуту. Он носил черную повязку на пустой глазнице и
поэтому несколько смахивал на пирата, наряженного в форму лифтера, да вдобавок
еще и совершенно лысого.
- Кажется, тогда было девять часов или половина десятого.
- А потом этот мужчина вместе с вами спускался вниз, да?
- Нет.
- А в котором часу вы сменились?
- Я не покидал этого дома до восьми часов утра.
- А с какого и до какого часа вы работаете, мистер Месснер?
- Мы тут работаем в три смены, - пояснил Циклоп. - Утренняя смена
начинается в восемь и длится до четырех, а кладбищенская смена длится с полуночи
до восьми утра.
- Так в какой же смене были вы? - спроси
...Поділитися у соцмережах
