Жанр: Электронное издание
Tureck18
...:
- У меня неподалеку встреча через двадцать минут, как раз успеем
выпить кофе.
Состоявшийся разговор Турецкий помнил очень смутно. Лемехова, кажется,
говорила, что Вершинин был замечательным, очень справедливым человеком, что
он принял соломоново решение, что Турецкому обязательно надо поговорить с
Друбичем, тем самым типом, что был с ней в сквере и на которого Турецкий
даже не посмотрел. Потом она упорхнула, а Турецкий заказал коньяк, чтобы
взбодриться и прийти в себя.
5 сентября. Н. И. Яковлев
Яковлев с Артузом стояли на лестничной площадке двенадцатиэтажного
дома на улице Лейтенанта Шмидта. Из квартиры, к которой они прислушивались,
доносились шум и звон. Артуз, обнюхав пыльный дерматин двери, не проявил
никакого интереса и опустил свое мощное, одинаковое в бедрах, грудной
клетке и плечах тело на пол, с явным сомнением воззрившись на хозяина, как
бы вопрошая: "А ты уверен, Николай Иванович?"
- Совершенно не уверен, - вполголоса ответил на непрозвучавший вопрос
Яковлев. - Но что нам остается?
Человек, живущий в этой квартире, некто Рубинчик, школьный друг
Виктора Ключевского, последний из списка выданного Мариной. В ночном клубе,
где Рубинчик работает музыкальным менеджером, сказали, что он уже три дня
не выходит на работу. Может, тоже в запое. Это пока последняя зацепка,
которая у нас есть.
Тут из-за двери шум прекратился, стали слышны гитарные аккорды и
неплохо поставленный бархатистый голос с фальшиво-веселой интонацией запел:
Иду по Невскому проспекту,
Ко мне подходит урка свой,
И говорит он мне: "Анюта!
Легавый ходит за тобой!
Он целый день канает следом,
Тебя он не засек чуть-чуть.
Давай вались, а я покеда
Его попробую макнуть".
Затем из квартиры снова послышался шум. Артуз поднял уши.
Иду по Невскому проспекту
И оборачиваюсь вслед,
Гляжу, за мной канает некто
Одетый в кожаный жакет.
Ротвейлер двинулся было к двери, но Николай Иванович остановил его
движением руки.
- Дослушаем? - предложил Яковлев Артузу. Тот не возражал.
Недолго счастливы блатные,
Пришла беда - от урки весть.
И вот мы снова крепостные,
Он в Воркуте, а я вот здесь!
Иду по Невскому проспекту,
Ко мне подходит урка свой,
И говорит он мне: "Анюта!
Легавый ходит за тобой..."
Вдруг послышались явственные всхлипы. Яковлев, уже не раздумывая,
заколотил в дверь.
- Не откроют, будем ломать.
Дверь, однако, довольно скоро отворилась. На пороге раскачивался Лев
Собакин собственной персоной (вместе с Ключевским он, что ли, из Москвы
вернулся?), а у него за спиной толстый мужик. Толстый размазывал слезы по
небритой физиономии.
- Алексей Леонидович? Господин Рубинчик? - Яковлев отодвинул плечом
Собакина и вошел в квартиру. Артуз двинулся следом и тут же нырнул в глубь
квартиры.
- Д-допустим, Рубинчик. И что?
- Соседи снизу жалуются на ваш вертеп. Что вы себе позволяете? Уже
больше одиннадцати вечера.
- Какие соседи, - начал приходить в себя владелец квартиры, - какие
соседи?! Соседи снизу на даче, там нет никого, что вы мне вкручиваете?!
- Значит, соседи сверху! - не сдавался Яковлев.
- Какой - сверху?! Какой - сверху?! - заорал Рубинчик. - Да я на
последнем этаже живу!!! Вам чего здесь надо, а? Ты кто такой вообще?!
Тут раздалось сдержанное рычания Артуза, и Рубинчик осекся, хотя оно
относилось явно не к нему. Яковлев живо двинулся вперед, уже не обращая
внимания на несговорчивого хозяина, и нашел на кухне примечательную
картину. Атруз сидел на спящем человеке и тряс его, схватив зубами за мятую
рубашку. Тот мычал, но не просыпался.
Количество как уже опустошенной тары, так и еще готовых к употреблению
бутылок было неправдоподобно велико. Виктор Ключевский - его вмиг узнал
Яковлев - лежал на полу посреди всего этого великолепия, в руке у него была
зажата закрытая банка пива.
Сорок минут понадобилось, чтобы мало-мальски привести его в чувство,
вытащить из квартиры и, погрузив в такси, перевезти к Марине.
После холодного душа, литра кофе и двух тарелок борща он практически
пришел в себя и был готов к разговору. Хотя еще довольно долго Николаю
Ивановичу пришлось объяснять, кто он такой и зачем так грубо и бесцеремонно
прервал душевное общение старых друзей.
- А! Как мы с Игорем тогда пили, а потом голосовали?! - наконец дошел
до него смысл вопросов. - Помню, конечно!
Яковлев развернул перед ним крупномасштабную карту Златогорской
области, которую специально сегодня купил:
- Рассказывай и показывай.
- Во! - присмотревшись к карте, радостно ткнул пальцем в точку "Дачник
12" Ключевский. - Вот тут у меня типа дача, а вот если на машине, то по
этому вот проселку можно, значит, на трассу. Только машина у меня
гавкнулась тогда как раз... вот.
- И вы, пьяные, пошли пешком?
- Ага.
- По проселку?
- Не, через лес - так короче.
- И куда вышли?
Ключевский снова воззрился на карту, долго чесал затылок и, наконец,
показал на один из изгибов трассы примерно километрах в двадцати пяти от
водохранилища.
- Вот тут вылезли на насыпь и, значит, стали голосовать.
- Долго голосовали?
- Не помню, я то спал, то не спал. Помню, Игорек матерился громко, а
потом пальнул, у меня аж уши заложило.
- В какую сторону пальнул?
- А черт его знает, пальнул и пальнул. Туда, наверно. - Ключевский
приложил палец к карте кончиком к водохранилищу.
Николай Иванович достал из кармана план, нарисованный Игорем (отобрал
у Гордеева вместе с тезисами), и сверил с картой. В принципе участок
дороги, изображенный Игорем, очертаниями практически совпадал с указанным
Ключевским, только на рисунке Игоря место, где они с шурином стояли, было в
начале прямого километрового участка, а Ключевский показывал на конец того
же участка.
- Виктор, а вы точно сюда вышли? - переспросил он. - Может, левее или
правее?
- Я это... конечно, пьяный был, только там в другом месте болото
вокруг дороги - и только вот тут вот и можно на трассу попасть.
- А потом, когда голосовали, вы по обочине ходили? Может быть, вот
сюда отошли. - Яковлев показал место на трассе, обозначенное Игорем.
- Не, я лично ходить тогда ва-аще уже не мог, я там присел, это... на
камешки, и все, потом Игорь пальнул, а я отрубился просто от утомления и
помню себя только это... уже в машине. Так что если и ходили, то я типа как
лунатик был.
- Ладно, а зачем Игорь взял с собой в увольнение автомат, не знаете?
- Понятия не имею.
7 сентября. А. Б. Турецкий
Турецкому хотелось получше присмотреться к Яковлеву, поэтому он
пустился на небольшую хитрость. Отчитал ни в чем не повинного конвоира: "Я
же просил - через двадцать пять минут! Русского языка никто не понимает?!"
Казенным тоном извинился перед осужденным и занялся перелистыванием дела,
каждые полминуты черкал на листе бумаге строчку-другую ничего не значащих
каракулей, делая вид, что выписывает нечто чрезвычайно важное. Периодически
исподлобья поглядывал на Яковлева, стараясь понять, ждет ли тот чего-нибудь
от их встречи: боится или, наоборот, надеется. Процедура томления
осужденного под конец и самому Турецкому наскучила, но он выдержал
заявленные двадцать пять минут, поскольку решил изображать
следователя-педанта. Именно такому человеку разуверившийся во всем Яковлев
может рассказать то, о чем до сих пор предпочитал помалкивать.
Предварительные выводы были неутешительными. Яковлев за несколько
месяцев следствия и заключения привык к своим бывшим коллегам относиться
отчужденно. Привык к допросам, ко всяким: к стремительным и
изматывающе-нудным, и нервы у него были в порядке, вытерпел полчаса
неизвестности, сидя в расслабленной позе на неудобном табурете. И все-таки
он проявлял некоторые признаки беспокойства. Турецкий видел этому лишь одно
объяснение: в спецколонии он чувствовал себя в большей безопасности, чем в
Златогорском СИЗО, куда его этапировали пару дней назад. Возможно,
небеспочвенно.
- Итак, гражданин Яковлев, - начал Турецкий тем же казенным тоном, без
всякой паузы, и только после первых слов прекратив перелистывать
документы, - ваше дело решено вернуть на доследование со стадии
предварительного следствия. Возглавить расследование поручено мне. Я
старший следователь Управления по расследованию особо важных дел
Генеральной прокуратуры Александр Борисович Турецкий. Я ознакомился с
кассационной жалобой, поданной адвокатом, нанятым вашим родственником,
Яковлевым Николаем Ивановичем, и с материалами дела. Основания, послужившие
причиной решения о доследовании дела, на мой взгляд, совершенно
недостаточны для назначения повторного слушания. Однако по содержанию
самого дела у меня возник ряд вопросов. Но прежде чем их задать, я хотел бы
выслушать ваше заявление, если у вас таковое имеется.
Яковлев ответил медленно и без выражения, тщательно подбирая слова:
- К делу должна быть приобщена моя жалоба. В ней все изложено. Больше
добавить ничего не могу.
Турецкий открыл нужную страницу.
- В своей жалобе вы пишете: "...во время следствия меня угрозами
вынудили дать ложные показания против себя"... Однако ни словом не
обмолвились, кто именно заставил вас совершить самооговор.
- Больше добавить ничего не могу.
- Вы считаете, что вам по-прежнему угрожает какое-то конкретное лицо
или группа лиц?
- Больше добавить ничего не могу, - повторил Яковлев в третий раз.
Других слов, что ли, не знаешь, возмутился про себя Турецкий, сказал
бы, что ли, "без комментариев", все веселей. Зануда вы, молодой человек,
хоть по виду и не скажешь.
- Ваша жалоба выдержана в юридически выверенном стиле. Я полагаю, вам
помогли ее составить другие заключенные спецколонии, хорошо разбирающиеся в
процессуальных нюансах. Тем не менее вы пишете про угрозы "во время
следствия", а не "со стороны следствия". Это стилистическая неточность или
вы хотели подчеркнуть, что оказанное на вас давление исходило не от
представителей следственных органов?
Яковлев промолчал, - видимо, постеснялся повторить в четвертый раз то
же самое.
- Как часто вам приходилось стрелять из табельного оружия?
- Как положено.
- Конкретнее.
- Ну были стрельбы - иногда раз в две недели, иногда раз в месяц.
- Где эти стрельбы проходили?
- В тире в расположении батальона.
- То есть во время регулярных занятий по огневой подготовке вы
стреляли из пистолета?
- Ну не из рогатки же!
- Уточняю вопрос, - слегка повысил голос Турецкий, - в этом тире вы не
стреляли из автомата?
- Нет, как там можно стрелять из автомата?! Из автомата мы стреляли на
полигоне института внутренних дел.
- Как часто?
- Не помню точно. Короче, много.
- Вспомните хотя бы приблизительно, пять раз, десять, сто?
- Раз шесть-семь, может, чуть больше. А может, меньше, не помню.
- По сколько патронов вам выдавалось на каждое упражнение?
- Как правило, один рожок - тридцать патронов, три одиночных пробных,
три на зачет, по грудной мишени, остальные - очередями по движущимся.
- Грудная мишень в пятидесяти метрах, движущаяся - ростовая - в
двухстах?
- Да.
- Стреляли лежа?
- Одиночными - лежа, очередями - лежа и с колена.
- Специальные занятия по прицеливанию и стрельбе в движении
когда-нибудь проводились?
- Нет.
- Какие у вас были результаты?
- Нормальные.
- Точнее!
- В норматив укладывался.
- А по "Волге" Вершинина вы стреляли с колена?
Яковлев заметно напрягся. И промолчал.
- Согласно вашим показаниям, данным во время следствия и
подтвержденным на суде, вы стреляли стоя, находясь в состоянии аффекта и
алкогольного опьянения легкой стадии. Последнее подтверждено результатами
экспертизы: содержание спирта в крови, в пересчете на выпитую водку,
составляет не более пятидесяти грамм. "Волга" Вершинина успела отъехать на
шестьсот - семьсот метров. С какой скоростью она ехала?
- Километров сто. Когда я попытался остановить, еще прибавила газу.
Где-то сто двадцать.
- Когда вы останавливали машину, автомат держали на ремне или в руках?
- В руках.
- Для убедительности не передергивали затвор, когда увидели, что
водитель не собирается тормозить?
- Нет.
- Автомат был поставлен на предохранитель?
- Да.
- Вы видели, кто сидит за рулем?
- Нет.
- Пассажира?
- Нет.
- В какую сторону следовала машина?
- К водохранилищу.
- Когда автомобиль проезжал мимо вас, в лобовом и заднем стеклах были
пулевые отверстия?
- Нет.
- Вы обратили внимание на номерные знаки?
- Нет.
- Подытожим: вы не отрицаете, что находились на месте преступления и с
табельным АК-47 в руках пытались остановить "Волгу" Вершинина.
Яковлев долго молчал, но потом кивнул:
- Не отрицаю.
- А откуда вы можете знать, что пытались остановить именно "Волгу"
Вершинина, если не видели его самого и не запомнили номера?
- Меня долго допрашивали на месте. А "Волгу" провезли мимо на
эвакуаторе. У нее было большое пятно на радиаторе и на бампере.
- И вы запомнили это пятно?
- Да.
- И когда ее провозили мимо, стекла были прострелены?
- Да.
- А после вашего выстрела?
- Я стрелял в воздух! Слышите, в воздух!!! - неожиданно сорвался
Яковлев.
- Почему вы были в увольнении с автоматом? - быстро спросил
Турецкий. - Отвечайте!
Но Яковлев уже взял себя в руки:
- Хотел перед шурином рисануться, перед Витькой.
- Вы собирались вместе стрелять?
- Да ну, какой там! Он как меня увидит - сразу наливает.
- И сколько он обычно пьет?
Яковлев скривился и махнул рукой.
- А вы сами намеревались поститься?
- Ну пару стопок по максимуму, мне ж нужно было на службу.
- Ваш шурин, Ключевский, служил в армии?
- Да, а что?
- Вы полагали, автомат произведет на него неизгладимое впечатление? Вы
знали, гражданин Яковлев, что придется употреблять спиртное. Вы заявили
только что, без всякого давления с чьей бы то ни было стороны, что шли в
гости к человеку пьющему. Но тем не менее с какой-то целью взяли с собой
табельное оружие. Причем не пистолет, который можно постоянно хранить при
себе, а автомат, с которым ни по дому не походишь, ни за стол не сядешь, а
сняв, нельзя все время держать под присмотром. Для этого у вас наверняка
имелась причина. Вы ее назвать отказываетесь. Далее, почему вы пытались
остановить машину, следующую из Златогорска в сторону водохранилища, если
вам нужно было прямо в противоположном направлении - в Златогорск?
Яковлев промолчал. Собственно, на иное Турецкий уже и не рассчитывал.
Говорить больше было не о чем, поэтому он произнес, поддав в голос горькой
иронии:
- Если вы, гражданин Яковлев, имеете целью полностью отсидеть
установленный судом срок - так прямо и скажите. А для повторного слушания и
оправдательного приговора следствию необходимо установить новые факты. Но
найти "то, не знаю что" я не смогу. Отправляйтесь в камеру!
Циклаури довольно оперативно организовала Турецкому встречу со своим
коллегой, ведущим дело о теракте.
- Только вряд ли вы с ним найдете общий язык, - заметила она при этом,
и буквально в первую же минуту встречи Турецкий понял, что она имела в
виду.
Следователь Мищенко был из тех воинствующих провинциалов, что на
любого столичного гостя, не раздумывая, наклеивают ярлык тупоголового
выскочки и скорее руку себе отгрызут, чем пойдут на сотрудничество. Мищенко
буквально сквозь зубы поздоровался и, даже не пытаясь скрыть своего
неудовольствия, сгрузил Турецкому на руки папку с делом:
- Изучайте, - а сам с умным видом уткнулся в другую папку.
Турецкий просмотрел рапорты омоновцев, обнаруживших машину, отчеты
саперов и экспертов, из которых следовало, что взрывчатое вещество (около
трехсот килограммов), найденное в багажнике, было обычным тринитротолуолом
в виде шашек промышленного изготовления и идентичным применяемому при
разработке Охотинского меднорудного месторождения; взрыватели также были
стандартными, промышленного производства, но найденные среди обломков
детали японских кварцевых часов "Q&Q" позволили предположить наличие
часового механизма.
"Москвич", в котором находилась взрывчатка, по документам принадлежал
Замкову Василию Степановичу, водителю с Охотинского рудника. Замков был
задержан в тот же день, в деле имелся рапорт убоповцев, проводивших
задержание.
Турецкий проштудировал протоколы допросов Замкова. Тот не отрицал, что
систематически воровал взрывчатку на руднике, признался, что в этот раз
выполнял заказ незнакомца по виду кавказской национальности, клялся, что
чеченец грозился его убить и что он (Замков) даже не предполагал, для каких
целей чеченцу понадобились толовые шашки. Допросов было почти десяток, но
ничего нового по сравнению с первым следствию так и не удалось выяснить.
В деле имелся фоторобот чеченца и многостраничная переписка с
различными инстанциями, в том числе в Москве и Грозном, на предмет
установления личности террориста.
Никакие другие версии, кроме чеченской, следствием даже не
рассматривались и уж тем более не прорабатывались, хотя террориста никто,
кроме Замкова, в глаза не видел, и террориста вообще-то могло и вовсе не
быть. А могла иметь место попытка покушения или лжепокушения на Вершинина.
- Могу я поговорить с Замковым? - спросил Турецкий.
- Зачем? - мгновенно взвился Мищенко. - Вы, простите, приехали
руководить конкретным расследованием или ревизию устраивать?
- Не ревизию, - как можно мягче ответил "важняк". - Но ваши выводы
насчет чеченцев не кажутся мне бесспорными...
- Меня попросили удовлетворить ваше любопытство, - бесцеремонно
прервал Мищенко. - Я, по-моему, удовлетворил его сполна. Вы что хотите,
теракт к убийству Вершинина пристегнуть? - Он деланно расхохотался. - Не
выйдет. Думаете, чеченцев интересуют полпреды? Ошибаетесь. Такие теракты
нерентабельны, это вам не народовольцы, у чеченцев другая логика: устроил
взрыв погромче - и в кассу. Там и без вашего Вершинина было кому
пострадать: если бы машина благополучно достояла до вечера, при взрыве
погибли бы сотни людей, на площади должна была пройти молодежная акция с
дискотекой и прочими массовыми мероприятиями. А если в Москве кому-то не
терпится навесить на Вершинина ореол мученика, поищите основания для этого
в другом месте.
Ладно, черт с тобой, думал Турецкий, распрощавшись с Мищенко. В конце
концов, можно пойти к прокурору области или Шангину или вообще позвонить
Меркулову, пусть их всех тут построят, позволят допросить Замкова, никуда
не денутся. Но будет ведь как с Яковлевым - Замков точно так же ничего
нового не скажет.
Хорошо бы было поговорить с теми убоповцами, которые Замкова
задерживали и которым он выдал самое первое объяснение. Возможно, там-то и
крылась правда, а о чеченцах его заставили заявить уже потом. Турецкий
справился у Циклаури, где располагается местный УБОП, и направился прямо
туда, но по дороге снова передумал. Если показания из Замкова выбили, то
ему в этом, естественно, не признаются. Он позвонил в Москву Грязнову:
- Слава, помнишь, ты когда-то поминал то ли Прохорова, Прохова из
Златогорского УБОПа? Типа он тебя когда-то перепил...
- А что, выпить не с кем?
- Нет, мне по делу нужен в местном УБОПе надежный источник и чтобы он
со мной без санкции своего начальства поговорить согласился. Хотя бы
неофициально.
- Ну есть такой. Только не Прохоров, Храпов. Он как раз самый главный
командир этого УБОПа и есть. Могу попробовать его вызвонить.
- Ты уж попробуй, - попросил Турецкий, - за мной не заржавеет.
- Заметано, - пообещал Грязнов. - Если тебе неофициально надо, он сам
тебя найдет.
7 сентября. Н. И. Яковлев
- Дядя Коля, Николай Иванович, - бросилась к Яковлеву Марина, едва он
переступил порог. - Письмо от Игоря, письмо! Только я ничего не пойму. Это,
наверно, какой-то код или шифр, да? Вы мне объясните?
- Так, во-первых, не волнуйся, - сказал Яковлев. - Во-вторых, давай
письмо.
Он развернул сложенные вчетверо листы бумаги. Перечитал дважды первую
фразу. Покрутил головой. Уселся поудобнее.
"Почему-то, что составляет счастье человека, должно вместе с тем быть
источником его страданий?"
Очень верно сказано, подумал Яковлев. Ай да племяш.
"Могучая и горячая любовь моя к природе, наполнявшая меня таким
блаженством, превращая для меня в рай весь окружающий мир, теперь стала
моим мучением и, точно жестокий демон, преследует меня на всех путях.
Бывало, я со скалы оглядывал всю цветущую долину, от реки до дальних
холмов, и видел, как все вокруг растет, как жизнь там бьет ключом; бывало,
я смотрел на горы, от подножия до вершины одетые высокими, густыми
деревьями..."
Стоп. Что это за холмы? Что за горы?! Может быть, за городом, у
водохранилища? Там где Ключевский живет? Похоже, похоже...
"...густыми деревьями и на многообразные извивы долин под сенью
чудесных лесов и видел, как тихая река струится меж шуршащих камышей и
отражает легкие облака, гонимые по небу слабым вечерним ветерком; бывало, я
слышал птичий гомон, оживлявший лес, и миллионные рои мошек весело плясали
в алом луче заходящего солнца, и последний зыбкий блик выманивал из травы
гудящего жука; а стрекотание и возня вокруг привлекали мои взоры к земле, и
мох, добывающий себе пищу в голой скале подо мной, и кустарник, растущий по
сухому, песчаному косогору, открывали мне кипучую, сокровенную, священную
жизнь природы; все, все заключал я тогда в мое трепетное сердце, чувствовал
себя словно божеством посреди этого буйного изобилия, и величественные
образы безбрежного мира жили, все одушевляя во мне! Исполинские горы
обступали меня, пропасти открывались подо мною, потоки свергались вниз, у
ног моих бежали реки, и слышны были голоса лесов и гор! И я видел их, все
эти непостижимые силы, взаимодействующие и созидающие в недрах земли, а на
земле и в поднебесье копошатся бессчетные племена разнородных созданий,
все, все населено многоликими существами, а люди прячутся, сбившись в кучу,
по своим домишкам и воображают, будто они царят над всем миром! Жалкий
придурок, ты все умаляешь, потому что сам ты так мал!.."
О ком это он? О себе, что ли?
"...От неприступных вершин, через пустыни, где не ступала ничья нога,
до краев неведомого океана веет дух извечного творца и радуется каждой
песчинке, которая внемлет ему и живет. Ах, как часто в то время стремился я
унестись на крыльях журавля, пролетавшего мимо, к берегам необозримого
моря, из пенистой чаши вездесущего испить головокружительное счастье жизни
и на миг один приобщиться в меру ограниченных сил моей души к блаженству
того, кто все созидает в себе и из себя!"
А парень-то поумнел, ей-ей поумнел!
"...Одно воспоминание о таких часах отрадно мне теперь. Даже старание
воскресить те невыразимые чувства и высказать их возвышает мою душу, чтобы
вслед за тем я вдвойне ощутил весь ужас моего положения.
Передо мной словно поднялась завеса, и зрелище настоящей и бесконечной
жизни превратилось для меня в бездну вечно открытой могилы. Можешь ли ты
сказать: "Это есть",- когда все проходит, когда все проносится с быстротой
урагана, почти никогда не исчерпав все силы своего бытия, смывается потоком
и гибнет, увы, разбившись о скалы? Нет мгновения, которое не пожирало бы
тебя и твоих близких, нет мгновения, когда бы ты не был, пусть против воли,
разрушителем!.."
Да он просто гений, решил Яковлев о племяннике. Ну на худой конец,
поэт. Нет, действительно, если я его там оставлю, не вытащу - вот будет
настоящее преступление.
"...Безобиднейшая прогулка стоит жизни тысячам жалких червячков; один
шаг сокрушает постройки, кропотливо возведенные муравьями, и топчет в прах
целый мирок. О нет, не великие, исключительные всемирные бедствия трогают
меня, не потопы, смывающие ваши деревни, не землетрясения, поглощающие ваши
города: я не могу примириться с разрушительной силой, сокрытой во всей
природе и ничего не создавшей такого, что не истребляло бы своего соседа
или самого себя. И я мечусь в страхе. Вокруг меня животворящие силы неба и
земли. А я не вижу ничего, кроме всепожирающего и все перемалывающего
чудовища..."
Тут что-то зашифровано, никакого сомнения. Всепожирающее и все
перемалывающее чудовище. Хм.
- Ну разгадали? - нетерпеливо воскликнула Марина.
Яковлев с сомнением покачал головой:
- Нет, не знаю. Но подумаю, крепко подумаю.
- Знаете, дядя Коля, мне сегодня соседка в подъезде сказала, что
покушение на себя организовал сам Вершинин и что Игоря наняли за десять
тысяч долларов, якобы и человек нашелся, который Игорю эти деньги давал,
представляете? - Она изо всех сил сжала губы, чтобы не разреветься. -
Стыд-то какой! Весь город об этом говорит, соседка в очереди на рынке
услыхала...
- Ну, детка, успокойся. - Николай Иванович подсел поближе и обнял
Марину за плечи. - Мало ли что люди болтают, язык без костей. Мы-то с тобой
знаем, что это не так? Знаем же?
- У-у. - Она таки не смогла сдержать слез и, всхлипывая, убежала в
ванную. Послышался шум воды и перекрикивающий его голос: - Ничего! Ничего
мы не знаем! Ничего не знаем!
Через пару минут она вернулась с припухшими веками, но уже овладев
собой.
- Были, Николай Иванович, деньги. В то
...Закладка в соц.сетях
